До гроба

      Горшок жил спокойно, насколько это вообще возможно в его случаи. Даже если и возникали какие-то проблемы, то он гордо мог сказать, что сам их себе создал, и что так жизнь интереснее. И был бы прав, потому что это его жизнь, до какого-то момента казалась, что единственная. А тут вот тебе нате, в жизнь с ноги влетает Князь. Сначала он на него и не обращал особо внимание, а потом понял, что не стоило его недооценивать. Несмотря на возраст, Андрей был классным, ну вот искренне классным. Он был добрым, отзывчивым, очень интересным и творческим. Теперь он один раз зацепил, и это навсегда. Миша уже, кажется, чисто физически не сможет забыть голубизну его глаз, а времени у него еще много. И Князь создал главную проблему, он откликнулся. Он был рядом. И кто-то мог бы говорить, что Горшок совершенно не думает о своей жизни, не беспокоиться о последствиях, что считает себя бессмертным. Да, это было правда, но он заботился о других, он не эгоист. И он не мог позволить Андрею быть рядом, ну это же несколько вариантов развития событий, и не одного хорошего. И Князю надо было сразу сказать, что они не могут больше общаться, или переехать, или еще что-нибудь, много чего можно было предпринять, но он не мог. Шел вроде с уверенностью, а потом заново тонул в Князе. И Князь всегда так преданно смотрел, он был искренним. А теперь Миша плотно засел в его сознании, в его жизни и творчестве. И бросить его сейчас, значит предать, остаться, значит обманывать самого близкого человека. А у Миши теперь не было никого роднее. Теперь вся жизнь вокруг Князя. А вот как же хорошо было в одиночестве! Научился же на своих ошибках. Человеческая жизнь слишком короткая, а люди часто и этот срок уменьшают.       Проблемы-проблемы-проблемы. Они есть и будут всегда. У всех смертных и бессмертных. И сами они не решаются. Обычно. А в этот раз решились. Вот это чудо. Только лучше бы Горшок сам придумал, как с этим справиться, чем судьба все решит за него. Ей же особенно без разницы на чувства людей. А может зря винят то, чего нет, а это просто стечении обстоятельств, и люди сами создают все свои проблемы. Сейчас это не важно, важен только голос Андрея по ту сторону трубки. — Миш, Мишка, я так тебя люблю! — кричал в трубку Андрей. Голос пьяный, но не дрожащий. Он явно не в адеквате, и дай бог это просто что-то с градусом.       Миша глубоко вздохнул. Ладно, не спать же он пойдет, ну в самом деле. Поэтому спросил у Князя адрес и пообещал приехать. Правда надо было, потому что надо. Потому что это Князь. Потому что он не мог по-другому, не умел. Он накинул кожанку с вешалки и поехал по адресу. Обычная Питерская квартира. Вроде не притон, и слава богу.       Квартира встретила его шумом, не самым приятным запахом и музыкой. Он зашел чуть вглубь прям в ботинках, так как ему похуй, он — панк, и нашел Князя, развалившегося на диване, под щебетание какой-то пышногрудой девушки. Князь смотрел на него из-под опушенных ресниц и не двигался. Ждал. Что он сделает, что скажет, заберет или попросит уйти. А Миша стоял пару секунд, обдумывая, что ему делать. Брать Князя и бежать от сюда. Вот что надо делать. Такие вписки ничем хорошим для него и его организма не закончатся. Миша подошел ближе, протягивая руку. Девушка посмотрела на него неодобрительно, но заткнулась. На нее Горшку было наплевать. Он таких как она знает, и таких как она много. Хотя он их и не различает, они все на одно лицо, на одну манеру, на один уровень. А Князь такой один, никто его не превзойдёт. Андрей улыбнулся и ухватился за руку, на что его рывком подняли. Он ели как стоял на ногах, но казалось, это особо и не требовалось. Его почти нес Горшок, но для всех это выглядело, как будто он просто придерживал.       Андрею нравилось, он ластился, он терся носом о шею и пьяно улыбался. Сегодняшний день, или это уже новое число, казались лучшими в жизни. Сессию закрыл, с одногруппниками это отметил, и сейчас его несет Миша, Мишка его, самый любимый. Хотелось быть ближе, обнять, поцеловать, не, зацеловать. Всего. Он за ним приехал, он позаботился, он рядом. Это казалось лучшим из того, что Князь переживал. Любовь. Лучшее чувство. И уже вроде даже не важно, любят ли тебя взамен, хотелось поделиться всей своей, ее хватит. Он сам себе обещал. И он сдержит, потому что себя предавать нельзя. Всех можно, а себя нельзя. Так Миша говорил, а он запомнил. И он навсегда это запомнит, как и остальные Мишины слова. Все-все. Про анархию его, панк музыку, жизнь и смерть, все что он ему рассказывал. Все и навсегда. И он этими словами давал обещание не только себе, но и Мише.       Он не заметил, как они вышли на свежий воздух, как на такси доехали назад, хотя денег обычно ни у кого не было, как перешли порог квартиры. Он беззвучно наслаждался. Наслаждался всем. Может он и вправду пьяный, а может и не настолько, но он явно счастлив. — Употреблял что-нибудь? — спрашивал Миша, беря его лицо в руки и поворачивая его голову, чтобы заглянуть в глаза.       Было не очень удобно. Потому что ночью света особо не было, он включил в коридоре лампу, разглядывая в зрачок, а заглядывая прямо в душу. — Никак нет, — сказал Андрей и сам рассмеялся.       И Миша поверил. Потому что Миша всегда верил. Зрачки были нормального размера, глаза не красные, следов от уколов нет. Просто выпил. Выпил до стадии «я люблю весь этот мир». А ведь Князь любил не весь мир, а только его, только его Горшка, чьи руки сейчас держали его лицо. Он притирался щекой к пальцу, чувствуя ласку и удовлетворение. Миша мог бы уже убрать руки, но не мог. В его руках его Князь, его такое маленько и неопытное чудо. Хотелось весь этот мир подарить ему, и только ему. А Андрей смотрел своими глазами-сердечками, и никак не помогал внутреннему спору. Совсем не помогал.       Мягкие губы накрыли его. Он целовался, кажется, тысячу раз, но так — никогда. Князь был неопытным, это и помогало. Он прикасался сначала с недоверием, а потом с уверенностью. Его губы были нежными, самыми нежными, самыми мягкими, самыми вкусными и желанными. И Миша откликался, он отвечал так, как будто это был его последний раз. Проталкивал язык, который пустили сразу же, оглаживал кромку десен и обхватывал нижнюю губу. Старался в это прикосновение вложить всего себя, всю любовь и желание быть рядом. Андрей таял, голову сносило так, как никогда прежде. Он повернул голову, сталкиваясь носами, и напирал. Миша держал его лицо, поглаживая. Все эти движение не давали дышать и жить, он как будто на минуту умер, растворился в собственных чувствах. Он не знал, что такое возможно вообще чувствовать. Он не понимал, как же это, сука, приятно — целоваться. И это никак какие-то пьяные поцелуи с такими же неопытными сверстницами, это Миша, любимый, лучший, единственный. Точка невозврата пройдена.

***

      Миша сидел на кухне. Одно из любимых занятий. Причем он не ел, не пил, как бы это абсурдно не звучало, а думал. Думал, размышлял, взвешивал. Он же не мог больше так жить, постоянно врать, что не голодный, или что недавно ел. А Князь начинал за него переживать. И Миша должен сказать, он не может так долго обманывать и утаивать. Он никогда не врал Князю, рассказывая про все, про свою бывшую зависимость, опуская почему он завязал, про свое прошлое, про все. Он не мог долго утаивать что-то от Андрея, рассказывая ему почти сразу. И Андрюша понимал, принимал, сам делился. Это было нечестно по отношению к нему, это было несправедливо и грязно. А когда Андрей спустя три месяца переехал к нему, все стало обманом, вся его жизнь. Теперь почти физически ощущалась боль от того, что он врал любимому человеку. Он пошел в комнату, где Андрей рисовал в наушниках, радостно развалившись на его кровати. На их кровати. — Дюш, — не выдерживает Миша, обращаясь к парню. — М? — спрашивает Андрей, снимая наушники. — Ты сильно занят? — Ну так, а что? — спросил Андрей. — Помочь что надо? — Поговорить надо, серьезно, — ответил Миша, облокачиваясь на косяк. — Что-то случилось? — обеспокоенно спросил Андрей, откидывая свои вещи куда-то в сторону, внимательно слушая. — Ну, у меня же скоро день рождения, — сказал Миша, отходя от своего места и садясь на кровать, рядом с Князем. — Ага, а сколько тебе кстати? — уточнил Андрей. — В этом и дело, что нисколько. Андрей недоверчиво посмотрел на Мишу, думая, что тот просто поругивается, на что только, пока не понятно. -Андрей, я — вампир, — резко говорит Миша, смотря на реакцию парня. — Мих, ты под чем-то? — все-таки отвечает Князь. — Нет, я не употребляю, не шучу и не сошел с ума. И ты… — Так, стоп, погоди, — говорит Андрей, который думал, что Миша просто сейчас рассмеётся и скажет, что прикалывается. — Какой нахер вампир, ну типо, прям настоящий. Миш, если ты человеческую кровь пьешь, то это психическое заболевание. Может к психиатру? — Тьфу ты, я не сумасшедший, е-мое! — резко прерывает поток мыслей Князя Миша. — Это не заболевание. Это не лечится, к сожалению. — То есть ты утверждаешь, что ты вампир, а доказательства есть, только мою кровь не пей, пожалуйста, — просит Князь и сам не понимает, он шутит, или искренне просит.       Миша глубоко вздыхает. Он разом потерял уверенность. Он ждал, что попросят доказать. Он бы и сам не поверил, он и не поверил сначала, когда ему сказали, что вампиры существуют, и что он теперь тоже. Он тогда проснулся, где в подворотне, на земле. Помнил только то, что какие-то гопники напали, а этот человек, а кажется и не человек вовсе, спас. Исправил то, что сделали люди. Он спас. Дал ему второй день рождения. И он мог доказать. Он боялся испугать. Он боялся, что ему поверят. Что испугается и уйдет. Но он понял, что надо. Обязательно. Он показал зубы. И Андрей снова посмотрел с недоверием. Ну че, зубы, как зубы. Только в какой-то момент клыки, и так довольно ярко выраженные, стали на миллиметров пять больше. Они выдвинулись вперед, увеличиваясь. Князь пошатнулся, но не назад в страхе, как думал Горшок, а вперед, обхватывая нижнюю челюсть Горшка двумя руками. — Охренеть, — сказал Князь, — можешь сделать так еще раз. И зубы по команде сначала уменьшились, а потом увеличились. — А это больно? — спросил Князь, смотря теперь с восторгом. — Не, — ответил Горшок, на секунду не понимая, что вокруг происходит. Почему Андрей не отошел, а приблизился, почему спрашивает, а не собирает вещи от монстра. — Так вот почему ты чеснок не ешь, — сказал Андрей, улыбаясь и рассматривая клыки. — Я вообще ничего не ем обычно, а чеснок тем более, как люди вообще додумались его есть, он же банально не вкусный! — возмутился Горшок. — А ты спишь вообще? Спал же вроде, — говорил Андрей. Теперь многие вещи в его голове вставали в логический ряд. — С тобой спать начал, — ответил Горшок. — Я типо могу, потому что я не родился таким. И есть могу, и пить, просто мне это не надо, и я часто просто забываю. — Стой, так ты ж меня кусал. Не раз причем, и до крови, я помню, — сказал Андрей, припоминая Горшку все, что они вместе делали. — Я че, теперь тоже вампир? — Нет, это, так не работает. Чтобы стать вампиром тебе надо мою кровь выпить, а не мне твою. У тебя кстати кровь не вкусная, – улыбнулся Горшок, когда Андрей убрал руки. — Не понял, — надулся Андрей. — Это хорошо на самом деле, мне она нравится, но я бы ее на постоянке не пил. Кровь вкусная у злых людей, а ты хороший, — сказал Миша, смотря в голубые глаза. — Так ты ж в зеркале отражаешься, еще и днем ходишь. — Ну я что, по-твоему, из детской сказки сбежал, е-мое? Я такой же человек, как и остальные, просто с особенностями. Я могу спать, могу есть, могу пить, могу любить, могу жить в обычном обществе. — А где ты кровь берешь? — свел брови к переносице Андрей. — Мне друг врач донорскую отдает, ну, когда вижу какого-то человека, который напал в переулке могу укусить. Мне ж много-то не надо, — немного стеснительно отвечает Миша. Он первый раз кому-то говорит об этом, о своих чувствах, о своей жизни, и не кому-то, а Андрею. — Сделай меня тоже, — вдруг оживленно попросил Князь, придвигаясь ближе. — Это не так просто, — ответил Горшок. Ему пришлось бы рассказать, потому что это точка пройдена. — Чтобы жил вампир, должен умереть человек, — тихо говорит он, не представляя смерть Андрей. — Супер, убей меня, — резко отвечает Князь. — Андрей! — возмущается Миша. — С ума сошел? — Нет, сделай, ну раз так получилось, я буду вечно с тобой, молодой, как ты, и… И я еще не придумал, но это ведь лучше, чем доживать жизнь человеком. Ты же вампир, значит это нормально! — утрировал все слова Миши Андрей. — Меня никто не спрашивал, перед тем как сделать вампиром, и перед тем, как убить. — Но ведь это того стоило? — улыбнулся Князь.       И Миша встал в ступор. А стоило ли? Да, наверное, стоило. Он остался вечно молодым, но как будто старше. Он многое знал, многое видел и понимал. Смерть сделала его старше. Вторая попытка сделала его старше. Князь заметил тень непонимания и рассуждений на чужом лице. Он знал эту любовь к самокопанию, потому решил не давить. — А сколько ты вообще уже… — Почти два года, — отозвался Миша. — Я с тобой когда познакомился, уже был покусанным. — Так ты все это время молчал? — ответил Князь, удивляясь, как сам-то все это время ничего не понимал. Теперь все странности казались логичными. — Я ж не знал, как ты отреагируешь. Переживал сильно… Просто с тобой так жилось хорошо, мне стало снова казаться, что я человек. Когда с тобой лежали, ну ты то спал, рядом, теплый такой, и не хотелось тебя отпускать, хотелось рядом быть, и я засыпать начал. Мне кажется, я так при жизни не спал. И готовишь ты вкусно, только редко, но это и хорошо, а то я много не ем. И для тебя готовить хочется, когда уставший возвращаешься, голодный, наверное. А уже и не помню, какого это готовить. Короче, не хотел это все потерять, но врать не хотел, так что вот… — Мишка, — улыбнулся Князь, приближаясь и резко обнимая, заваливая на спину. — Дурак, блин, не делай так больше…       Он уткнулся носом куда-то в шею, обнимая. Теплое тело под ним казалось таким родным и важным, таким приятным. Резко он приподнялся, целуя Мишу. Сначала утягивал в нежный поцелуй, потом оторвался, оставляя поцелуи в хаотичном порядке. Миша всегда такое любил, улыбаясь и подставляясь все больше. Это казалось таким любимым и важным. Им хорошо. И всегда было, и всегда будет.