До гроба

      Правда вроде как не может быть вредной, но может быть небезопасной. И Миша это понял. Понял сразу же. Потому что Князь еще маленький, потому что Князь, возможно, был не готов. Но он и не жалел. Ему легче не врать, ему легче жить и любить. И он снова живой. А вот Андрей этой привилегии решил лишиться. Он был невозможным. Он хотел умереть, как суицидник, не понимая, что это отстойно. А Миша не давал ему умереть, Миша хотел, чтобы он жил, жил полноценно и спокойно. И этот немой конфликт длился долго, около месяца. Никто не мог ничего сказать. Они молчали, молчали, потому что боялись потерять, боялись отдалиться и стать резко ненужными. И у них была опора, они опирались на чувства, на слова, на воспоминания и ощущение, что их ждут вечером, с объятьями, ужином, сериалом, историями о том, как прошел день. Они ведь рука об руку, вместе, и ничто их уже не разлучит, даже смерть. И Миша должен был согласиться, он это понимал, но не принимал, надеясь, что все само как нибудь рассосется, у Андрея пройдет максимализм. Андрей же знал, что это не пройдет, это не возрастное. Это, кажется, навсегда. На всю жизнь, и он хотел чтобы она была долгой. Так что он путешествовал по миру жизни, забирая все, что мог.

***

      Миша готовил, уж очень ему это дело нравилось. Он хоть и ел редко, но готовил каждый вечер. Потому что это любил Андрей, а когда готовишь для кого-то, это еще приятнее. А Князь — это не кто-то, это самый близкий, самый любимый, самый важный человек. Горшок не хотел, чтобы он был голодным. Он помнит это чувство, он знает это чувство. Подвергать ему Князя не хотелось. Так что на сковородке скворчало масло, доводя мясо до приятного цвета. Миша сам бы поел, но не хотел без Андрея. Тот задерживался на учебе. Вечерние пары, к зачету, наверное, готовятся. У Андрея скоро сессия, он часто сидит до ночи, перечитывая конспекты. Хотелось эту сессию хотя бы сдать, а потом в полном спокойствии идти на летние каникулы. Мише приходилось почти силой затаскивать парня в кровать, чтобы отдохнуть.       Дверь громко хлопнула. Значит, Андрей вернулся. — Привет, — крикнул с кухни парень, выключая газ. — Привет, хозяюшка, — улыбнулся Андрей, заходя на кухню. Помятый какой-то, уставший. Но с шальными огоньками в глазах, значит, заведенный.       В общем, Миша не стал докапываться, он подошел, слегка касаясь губами чужих, приветствуя. Андрей улыбнулся, приобнимая Мишу, хватаясь, и не отпуская. При разнице в росте, он смотрел снизу, так ласково и по-родному. Так, как только Андрей смотрел, остальные на его фоне так, поглядывали. Теплые руки держали бока, а нежные губы сминали чужие. Андрей был сладкий, его хотелось съесть, как бы метафорично это ни звучало, и он был готов, чтобы его съели. Каждый поцелуй Князя прошибал током, сколько бы времени ни прошло. И сейчас он впивался своими губами, посасывал нижнюю губу, слегка прикусывая, блуждал языком по кромке Мишиных зубов. В голове взрывались фейерверки, осыпались приятными искрами, превращая мозг в кашу. Зрачки ярко-голубых глаз расширились. Парень мягко поддавался на все, что делал Миша, держался за плечи, опираясь на стол, на котором Миша его уже почти разложил. Горшок влажно сминал чужие губы, наваливаясь телом. Он понял, что сейчас никакая усталость за день его не волновала, сил было хоть отбавляй, было тепло от чужого тела. Он понял, как же он, сука, скучал по Князю. В какой-то момент, Андрей, уже без каких-либо внутренних ограничителей, простонал прямо в приоткрытые губы, и голову снесло окончательно.       Он с отчаяньем вцепился в чужие губы, усаживая парня на стол. Андрей от таких командных движений таял, становился пластичным, как глина , податливым и ласковым. Он уже откровенно и в голос стонал, когда поцелуи влажными пятнами оставались на шее и ключицах. Горячие руки оглаживали грудь под футболкой, мягко сминая соски, пропуская сквозь длинные пальцы. Удовольствие расползалось по организму, настолько хорошо и правильно это было, что Князь скинул руки с плеч, ставя их в опору на стол, поддавался под поцелуи и руки, давая себя трогать там, где захочет Миша. Он весь для Миши, вся его жизнь для Миши. Руки дрожали, под требовательным Горшком, под его силой, под его мягкими движениями. Андрей их чувствовал, чувствовал все чувства, вложенные туда. Он чувствовал всю любовь. Хорошо, господи, как же хорошо.       В какой-то момент что-то кольнуло в пальце, он резко отдернул руку, не смотря на нее. Дрожащая рука не держала, пришлось ее переставить. — Что случилось? — спросил Миша, целуя куда-то в подбородок. — Пустяки, — ответил Князь, все-таки глянув на свой палец. Порезался об нож, оставленный на столе, правда пустяки. Немного крови. — Дай, — попросил Горшок, до сих пор приобнимая Андрея, не отдалялся, до сих пор шел как вторая половинка. Он взял раненный палец, прикасаясь раскрытыми и влажными губами. — Дюх, ты под чем-то? — резко сказал Миша, пробуя кровь на вкус. — Похуй, я хочу быть под кем-то, — говорил Андрей, хватаясь руками за лицо Миши, выцеловывая каждый сантиметр лица.       Миша, все еще тлеющий от поцелуев, жадно на них отвечает, пока картинки в голове не складываются. Князь под чем-то. Князь обдолбанный. — Дюх, Дюш, Дюш, — говорит он, отнимая свое лицо, от чужого внимания. — Блять, Андрей, — ругается Миха. — Ну что? — не выдерживает Князь, тоже ругается, тоже не в себе. — Снюхал пару дорожек, ничего же страшного не произошло. — Да когда ты уже успокоишься? — уже более громко спросил Горшок. — Я же не слепой, я все вижу. Зачем ты все это делаешь? Подохнуть как Питерские торчки решил? Статистику сохранить? — Да я с тобой хочу быть, всегда, — крикнул Князь. — Ты заебал со своим: «не сейчас», «не могу», «Дюх, отстань». Ты когда перестанешь ломаться? Зачем ты мне тогда рассказал? Я ведь с тобой хочу быть. Я тебя уже два года знаю, всегда рядом, всегда поддерживаю, мы живем уже сколько вместе? Что тебе еще надо? — Мне надо, чтобы ты повзрослел, перестал херней страдать и жизнь нормальную прожил. Вечной жизни нет, это обман и иллюзия, вечная жизнь будет, когда нашу музыку петь будут через десять лет, через двадцать. Зато есть пустое существование после смерти! — Знаешь что, иди ты нахуй со своими убеждениями и цитатами. Я для тебя просто временный вариант? Пока не умру или не уйду? Потом нового найдешь? — ругался Андрей, слезая со стола. — Можешь не отвечать. — Нет, Андрей, нет, — говорил Миша, стоя, как окаменевший. — Лучше образумься и найди «новую», — ругнулся Андрей, натягивая обуви и вылетая из квартиры. Дверь громко закрывается.       Внутри от всего, что было минуту назад, нет и следа. Звенящая пустота. Миша не понимает, что только что произошло. Мозг не переваривает слова. На глазах наворачиваются слезы. Он падает на стул в углу, около холодильника. Кухня вроде небольшая, но такая уютная. Он протирает веки, сильно вдавливая, до цветных пятен. На глазах наворачиваются слезы. Он как будто оторвал кусок от себя, и на его месте осталась черная дыра, поедающая изнутри все, что осталось. От части это было правдой, вот сейчас одна из его важнейших частей жизнь встала и ушла, куда ушла только непонятно. Вернется? Конечно вернется. Это же Князь. Надо извиниться, обнять, успокоить, зацеловать до расплывшейся улыбки. Не сегодня только. Надо дать ему отдохнуть, протрезветь.       На квартире у Саши Балунова было хорошо, Князь это всегда знал, потому завалился туда. Балу устроил вписку, приглашая своих кентов. Князь в такую компанию хорошо влился, разбавляя людей своими историями. Как бы ему плохо ни было, он решил, что утопить всю боль в алкоголе неплохой вариант. А с такой компанией на алкоголе они не остановятся. Лезвие красиво поблескивало в ванной комнате.

***

      Князь проснулся с нереальной головной болью. Это как похмелье, только раз в десять хуже. Сейчас умереть хотелось особенно сильно. Он не открыл глаза, наоборот, зажмурился. Яркий свет бил прямо в глаза. Светлый, искусственный. Кошмар. Неужели такая проблема утром не включать свет? Он недовольно промычал. От этого звука мозги еще сильнее начали плавится. В голове что-то стучало, видимо, планировало пробить череп. Он полежал так еще минуту, пока не услышал какое-то копошение на фоне. Мысли по-тихоньку начали складывать в картинку. Сейчас он, наверное, на хате у Шуры, перепил, или не дай бог словил отходняк. Надо было пересилить себя и открыть глаза, а в идеале после этого найти живого человека и попросить воды. Он громко и недовольно простонал, открывая глаза. Яркий белый свет бил в глаза, а казалось прямо в душу. Потолок был белый, какой-то слишком белый. Кто-то быстро подошел, разрушая тишину. Но Андрей уже не видел кто это, он снова зажмурился. Губы мягко накрыли его лоб, и этому человеку хотелось ударить, да так, чтобы запомнилось. Но губы оказались предательски родными. Человек ушел, закрыв дверь.       Он кажется снова отрубился. Было больно. Он не соображал. Где он? Дома, то есть с Мишей, в квартире, он вернулся? Но как? Сам дошел что-ли? Или Миша забрал? «Он в больнице», — резко осознал Князь. Яркий свет, головная боль. Блять, ну вот только не это. Просто передоз или смерть клиническая? Посыпались новые вопросы. Комната наполнилась тишиной. Второй раз, когда он проснулся, было уже легче. Голова была ватная и легкая. Было свободно, но до сих пор хотелось пить, что доводило до ужаса. Он приоткрыл глаза, встречаясь с абсолютно пустой палатой. Нормальной палатой, теплой. Таким сейчас все казалось. Интересно, кололи обезболивающее или успокоительное? Он полежал еще пару секунд, пока не заметил бутылку воды, кем-то оставленную около койки. Он сразу же вцепился в нее правой рукой, на что та запульсировала и неприятно кольнула. Значит, все-таки успокоительным. Или и тем, и тем. Зная русскую медицину это вполне себе возможно, даже ожидаемо. Вода оказалась не такой вкусной, какой ее представлял в голове Андрей, но тем не менее он опустошил ее полностью. Стало еще чуть лучше. Он осмотрел свое тело. Правая рука изрезана, а вена на сгибе локтя покрыта маленькими синяками от уколов. Ему ставили капельницу. Прокапали, наверное, физрастворчиком, да оставили. А что с рукой? Как бы Князь ни старался, не мог вспомнить, что случилось. Порезался наверное, или подрался, он же панк.       Через полчаса безуспешных попыток что-либо вспомнить, он обнаружил две вещи: левая рука тоже порезана, медперсонал еще живой. Молодая медсестра зашла на осмотре, чтобы узнать, жив ли он вообще. Как бы комично это ни звучало, но это было правдой. Когда она обнаружила, что тот в сознании и с вопросами, позвала врача. Мужчина лет сорока зашел к нему через пару минут, спрашивая стандарно: «как себя чувствуете», «не болит тут и тут?». — Со мной хорошо все, я б сказал отлично. Только это… а что со мной произошло вообще? — спросил в итоге Андрей. — Вы умереть сегодня могли, вас чудо спасло, — басом проговорил мужчина. Глаза Андрея округлились, — Страшно? Это хорошо. Часто людей спасает только страх. Берегите себя, — сказал на последок мужчина, направляясь к двери. — Извините, а тут парень не приходил? — спросил Князь в надежде. В надежде на что он так и не понял, на то, что привиделось, или что правда сидел. — Горшенев? — спросил мужчина. — Ага, — согласно кивнул Андрей. — Две ночи вас охранял, — улыбнулся врач, — потом его медсестры заставляли уехать поспать. — Уехал? — Нет, уснул на кресле, — на последок сказал врач, — позвать? — уточнил он уже у самой двери, открывая ее. — Если можно… — смутился Андрей.       Он откинулся головой на подушку. Две ночи. Это ж сколько он тут лежит? Снова стало больно, потому что такую боль ни одни успокоительные не вычеркнут и не уничтожат. Боль от любви — это сердечная рана, они не лечатся. Хотелось забрать все, что он сказал Мише. Хотелось просто подойти и начать весь день заново. Прожить еще один день так же, как и все. В любви, рядом с Мишей, его Мишей. Он определенно живет в симуляции, потому что Миша не из этого мира. Он что-то идеальное, что-то единственное и любимое. Остальные масса, серая, громкая, буйная, а Миша — это Миша. Единственный. Хотелось жизнь рядом с ним дожить.       Дверь распахнулась. Андрей поднял голову, заползая по кровати наверх, опираясь уже спиной на подушку. Миша стоял на пороге, сам в черной футболке и джинсах, но сверху это все скрывал белоснежный халат. Он выглядит каким-то исхудавшим и бледным. Или он таким всегда был? Нет, не был. Он пару секунд неловко стоит в дверях, не зная, можно ли зайти, но по итогу все-таки делает шаг вперед, закрывая за собой дверь. Он молча постоял, так далеко, невообразимо. Молчали оба, не зная с чего начать. — Как ты? — спросил Миша. — Не знаю, — прошептал в ответ Андрей. Знал, что Миша услышит. — Что случилось? — Ты теперь на вечность заперт в теле девятнадцатилетнего парня, — улыбнулся Горшок, садясь на стул, около кровати. — А ты двадцатидвухлетнего, — фыркнул Князь, осознавая, кто его вытащил с того света, — навечно с тобой, теперь не отделаешься, — улыбнулся Князь, аккуратно беря чужую руку. — Да мне и бежать некуда, — улыбнулся в ответ Горшок, крепко сцепляя пальцы.