Полноценное исчезновение

Pov Чифую Полюбите меня. В далеком детстве, когда я хотел родительских объятий, я произносил именно эти два слова. То умоляюще, то капризно, но с детской хитростью, граничащей с неосознанной манипулятивностью, то нежно, то словно бы извиняясь. Для маленького несмышлёного меня это был первый признак проявления внимания, заботы и любви, которой мне, пожалуй, всегда было мало, поэтому я требовал этих объятий, связующих меня с родительским теплом, как мог. Меня терпели. Моим холодным неприкосновенным родителям, которым, пожалуй, тоже не хватило родительской любви, я казался тактильным монстром, на которого нужно тратить своё скоропостижно уходящее время. Когда я вырос и стал внезапно холодным и нетактильным, а чувств во мне стало до странного мало, это моё капризное поведение в детстве казалось мне забавным и глупым. «Мне это больше не нужно», —думал я до тех пор, пока не появился человек, который не мог полюбить меня ни в одном из возможных толкований этого слова в моём и общепринятом человечеством понимании. Я не понимал себя, значения и причины своих чувств, свои отвратительные противоречия, и был в ужасе от этой неопределённости. Мне не на что было опереться, только на детские воспоминания, дифференцировку прошлого меня и нынешнего, но словно бы инстинктивно меня тянуло к этому одному единственному человеку. Я не был уверен, что не сбегу от его объятий, что буду чувствовать себя в безопасности; я просто хотел этого, мне требовалось утолить свою внезапно возродившуюся потребность. Я молча терпел поражение, когда люди, которых я просил не касаться меня без надобности, игнорировали данную просьбу, верно понимая, что всем вокруг, включая меня, интересны лишь их собственные условия. На самом деле, я просто не хотел тратить объятия на тех, кого не люблю и тех, кто не любит меня, ведь для меня подобное являлось признанием в любви. И трепетным ожиданием ответной реакции. Я застрял в жестоком заблуждении детства; в том самом моменте, когда ждал родителей после работы, чтобы меня обняли, недоумевая почему они сами не понимают, что мне нужно это комфортное и ласковое проявление внимания. Почему я сам должен его выпрашивать? Почему дома всегда такая холодная атмосфера? Почему дети, которые ощущали тактильный голод, такие неуклюжие, часто натыкаются на углы и спотыкаются о свои ожидания? Почему любви, вообще, необходимо добиваться? Все люди разные, и это достаточно проблематично. Добиваться желаемого в мире, где столько людей, отличающихся друг от друга — трудоёмкий муторный процесс. Нужно уметь читать каждого, к каждому находить индивидуальный подход, говорить с каждым по-разному, выстраивать несколько моделей общения и пытаться примерно представить какой кому подходит. Безусловно, что-то всех объединяет. Например, мы все без исключения имеем свою роль в так называемом "эффекте стада". Человек— биологический объект, подверженный мнению общества. Нет, вернее будет сказать, создающий определённое количество мнений, на которые кто-то поведётся помимо него. То, что зовётся стереотипами, зачастую склеивает общество в определённую группу. Какое-то общественное мнение, укоренившееся за долгое время в подкорке мозга некого "большинства", подкрепляемое присоединением остальных, так или иначе будет более востребованным и приоритетным в глазах других. Тот, кто мало с ним согласен и хочет опровергнуть— борется не столько с этим мнением, сколько с толпой людей. Его вытеснят из стада, зачем им овца, которая не желает подчиняться? Это ведь значит, что ей нельзя доверять. Противнику свойственно испытывать злость до начала активного противостояния, дальше он сдастся, как минимум именно такой исход наиболее частый, по моему мнению. Среди возможных причин кроется не только отсутствие согласия и поддержки, но и тот угнетающий факт, что то самое большинство не переметнется на его сторону. Если он не найдёт себе подобных, то так ничего и не добьётся. Так или иначе инстинкт самосохранения возьмёт вверх. Мы все бежим в толпу, даже если опасности извне не наблюдается. Бессмысленно теряться в попытках измерить свою исключительность, ведь это не несёт никакой материальной пользы. Материальная выгода— это не только денежная прибыль и иные ценные блага цивилизации, это ещё и люди. Мы извлекаем выгоду из человека. Мы пользуемся друг другом и поощряем это. Стоит признать, у нас бы ничего не вышло друг без друга. Здесь наиболее влиятельным выступает именно это стадное чувство. Просто кто-то вовремя верно оправдал это, назвав "взаимопомощью". Инуи тихо прыснул над шуткой Коко, чем прервал мой мысленный поток. Кажется, произошла очередная смешная нелепость между этими двумя, ведь Коко уже ржал так, как не смеялся с давнего прогула последнего урока рассеянным Инуи, что объяснил это максимально честным «я думал, что больше нет уроков», и, что более забавно, — в самом деле вернулся. Мне, который спокойно полусидел, согнувшись в три погибели, и курил под партой вишневую одноразку Коко, было лень поднять голову и вклиниться в происходящее. Да и накурило немного. Такие моменты я ценил, ведь после двух лет зависимости торкает лишь от крепких сигарет и то непредсказуемо. — Блять!— возмутился я, когда задыхающийся от смеха Коко от переизбытка эмоций хлопнул ладонью по парте, из-за чего мой лоб встретился с неприятной встряской. Мой сердитый взгляд не остановил веселье друзей, лишь подстегнул. Теперь переключившие внимание парни смеялись исключительно надо мной. Спустя время я понял, что основной причиной этого неудержимого веселья являлся мой покрасневший от долгого соприкосновения о деревянную поверхность лоб. Те, кто ведут дружбу или просто пытаются в эдаком "тройничке", есть ли среди вас те, кто ни разу не ощущал себя лишним? Даже если в какой-то момент вы и стали инициатором сближения этих двоих? Судьба любит смеяться над подобной троицей, иначе я не мог дать отсчёта тому, как часто меня посещало чувство, что я больше не интересен своим друзьям, не так, как прежде. В плане любых человеческих взаимоотношений я был настоящим параноиком, что боялся стать неактуальным, поэтому и чувствовал себя заболевшим так называемым "синдромом самозванца". Новый друг всех старых переплюнет, вот почему Коко и Инуи так резво и крепко спелись. Могли бы и поблагодарить меня за то, что свел их. Как бы они иначе жили друг без друга? Ощущая себя забытым, изгнанным из своего же стада и до противного сонным, я тяжело вздохнул, зная, что мне только и остаётся, что проглотить свое недовольство и похоронить в глубине души. Только вот кладбище невысказанных слов копилось и рано или поздно точно меня уничтожит. Недовольство перерастет в самую сильную ненависть, я буду желать отмщения за свое мнимое одиночество и, возможно, когда-то перестану давить наигранную лыбу. Вот он, один из дней, когда я не могу игнорировать ощущение своей безнадежности, но продолжаю держать в себе. Закопанная поглубже часть меня плевать хотела на всякую дружбу, но другая этому злилась и требовала абсолютного внимания, а я тихо ютился и предпочитал бездействовать в этом одержимом противостоянии, словно ко мне это вовсе не относилось. Пытаться добиться от них благоразумия, когда они обоюдно словили смешинку, все равно, что пытаться подружиться с Баджи. Впрочем, лучше дружить с ним в таком случае. Как ни крути, тот факт, что в классе все сбились по двое или четверо, означал, что мне пора скромно ретироваться и не мешать своим подопечным, или просто найти четвертого. Только вот все уже заняты. А Баджи, представляющий из себя волка-одиночку, тоже, можно сказать, занят самим собой. Кстати о нем. Сделав вид, что разминаю действительно уставшую от такого сидения спину, я оглянулся назад, на место этого парня, то есть самую последнюю парту со стороны окна, и, не обнаружив её негласного "владельца", обвёл кабинет изучающим взглядом. Он ведь будет сидеть там же и в этом году? — Кого потерял? — всё же заметил мой внезапно пробудившийся интерес Коко, что уже взаимодействовал с моей курилкой и одновременно со своей. Я подавил разочарованный вздох и, зная, что неплохо вру, но не когда я так уязвим из-за своей утомленности, гиперболизировал наглое враньё, превратив его в едкий сарказм: — Как кого? Своё настроение, разумеется. — Ну и ворчун, фу, — не стал докапываться до истины, как мне и требовалось, Инуи. — Какой-то ты сегодня противный, — с умным видом добавил Коко, явно шутя, но оценивающе меня оглядывая. Странный человек. Вроде всё понимает в моём поведении, а вроде и совсем лишен способности понимать чувства других. Временами его достаточно сложно читать. — Да уж, — поддержал печальную истину Инуи. В его легкомысленности и поверхности я почему-то и не сомневался. Он плохо понимает тех, в ком мало заинтересован, а давать ему намеки— идея, обреченная на крах. Как когда мы встретились с тетей Коко, закупаясь алкашкой, и пытались невзначай соврать, что этот парень не пьёт и собирается домой, а Инуи всё похерил возмущениями и напоминаниями о том, как жёстко и безобразно Коко обычно наебенивается. Я натянул самую издевательскую улыбку с шутливым подтоном, на которую в данный момент был способен, и, схватив свои вещи, решил пересесть. Сменить локацию хотелось и в прошлом году. Думай, только потом делай что-то. Тем более так самоуверенно. Как часто я забываю об этом правиле и делаю шаг прямиком в пропасть. Дело в том, что нормального свободного места в кабинете больше не было. Мне кажется, общества не существует. Это звучит слишком сплоченно. Существуют лишь люди, которые хотят создать общество для своего материального и духовного блага, и каждый из них одинок и эгоистичен. То есть, каждый желает быть лидером, включая последних трусов. Я мог бы обернуться и увидеть насмешливые демотивирующие взгляды приятелей и сесть на своё несчастное место, засунув стыд в задницу, однако я простой человек и гордостью не обделён. Потому я подошёл к предпоследней парте около окна. Её занимал тихий и пугливый парниша, и, готов поклясться, ему было бы не очень комфортно по соседству с Баджи. Он явно думал о том же. Когда я встал рядом с ним со своим имуществом в его взгляде промелькнула несмелая надежда. — Можешь моё место занять, —предложил я ему с дежурной улыбочкой старосты. — Правда? Третью парту?— на его лице расцвела благодарная улыбка. — Конечно…— ответил я, хотя меня уже не слышали, счастливо умчав на моё бывшее место. Замечательный расклад. Сидеть так близко к учителям я всё равно никогда не хотел, надеюсь, они ничего не скажут. В противном случае приведу им в аргумент тот факт, что никто не горит желанием сидеть позади нашего старенького новенького. Конечно же, не позабуду сделать вид самоотверженного ответственного старосты, которому придётся терпеть холодную катастрофу класса во благо комфортной учебной атмосферы. — Кидок!— возмутился Инуи. Коко ничего не сказал и лишь неопределённо пожал плечами, верно понимая, что я утомился от них и нуждаюсь в покое. Только он собрался отвернуться как, видимо решив, что я могу прочесть его телодвижение за обиду, обернулся снова и с лёгкой беззаботной улыбкой напомнил: — Возвращайся, когда приспичит! — Да этот легкоадаптируемый пиздун последние ряды на нас не променяет, — фыркнул Инуи, хотя тоже не злился. А если и обиделся на самом деле, то отходчивость в нём преобладала. На лице мальчишки, которого я отогнал на своё место, промелькнула вина, но с этим я ничего не собирался делать. Пусть принимает это за собственный долг, лишним не будет. Так уж повелось, что добро притянет зло и в сторону отдающего и принимающего. Достаточно того что я вынужден за каждого рвать жопу на собраниях перед учителями, ведь особо умными и прилежными или хотя бы старательными представителями этот класс не отличился. А ведь осталось два года... Было бы хорошо, если бы старосту сменили. Мне этот титул помогал несильно, лучше бы я усердно следил лишь за своими успехами и промахами, чем за двадцати с хуем бездельников. К слову, о самом неисправимом из них... Я вновь обернулся на парту Баджи. Пока не изрисованная, но всё ещё исцарапанная с прошлого года, местами рунами, местами каким-то авангардным художеством, какими-то унылыми полуразвалившимися многоэтажками, которыми наш городишка в какой-то мере обладал. Вспомнив, что завтра моя очередь дежурить после уроков, ведь придётся заменить одноклассника, я уже представил, как кропотливо пытаюсь оттереть рисунки, чтобы на следующее же утро, или когда Баджи удосужится вернуться, конечно, на своё усмотрение, тут снова было всё как прежде. С самого нашего знакомства он намертво застрял в моей голове. Он был наиболее важным для анализа, интереснее любого детективного чтива, непонятнее, а потому ценнее и любопытнее всех, кого я знал. До сих пор я знал о нём не больше, чем другие, то есть, очень мало и только из предположений и слухов. Стоило кому-то начать говорить о нём, как я вслушивался так внимательно, как не слушал никого за всю свою жизнь. Даже если эти разговоры были достаточно негативными и сочетали в себе лишь чужое осуждение Баджи, я всё равно отдавал им сто процентов своего внимания. Никто словно и не был абсолютно уверен в том, что о нём говорит, из точного мы знали лишь район, в котором он проживает. Своими глазами никто не видел его вечерами на улице, никто не был уверен что он такой плохой, каким все его представляют. В свою очередь, Баджи ничего не отрицал, не шёл на контакт, словно ему и вправду было все равно на бредни окружающих, однако он явно не желал чтобы кто-то знал о нём хоть какую-то незначительную правду. Я не пытался с ним сблизиться, спросить его, хотя бы узнать, насколько правдиво то или иное предположение о нём: правда ли он как-то связан с наркотиками, правда ли часто прогуливает из-за этого, действительно ли продался за дозу, воровал ли в супермаркете, имеются ли у него друзья и какие они, состоит ли в любовных отношениях. Своими глазами я часто наблюдал, как он кормит котов около школы и как уходит с занятий в гордом одиночестве; как прилежно убирается, когда его очередь дежурить; с какой лёгкостью отвечает на уроках литературы, только если его спрашивает учитель; и сколько глупых ошибок допускает на математике у доски в самом начале примера, и все молчат, ожидая неверных результатов. Я в их числе. Все молчали из-за неприязни к нему и упертого нежелания помочь. Я бы сказал, что неприязнь подавляющего большинства базировалась на страхе. Его боялись, потому и избегали. Но Баджи не делал ничего плохого по отношению к кому-либо, не оскорблял никого, не распространял сплетни, не ввязывался в драки по собственной инициативе и не вёл ни с кем открытой вражды. Он не выглядел жутким, обладал худым от природы телосложением, носил тёмную неброскую одежду. Просто так повелось, что никто не желал с ним общаться. Есть люди, которые словно бы на ментальном уровне отталкивают, от них веет холодным приказом сохранять дистанцию. Я помнил первый день, когда он появился в середине года, как учитель коротко и посредственно представил его классу, а Баджи никак не прокомментировал свое появление, всем своим видом говоря, что ему нет до этого дела. Он не выглядел так, будто мы ему особо неприятны, но одним своим взглядом выстроил перед всеми стену. В тот день кто-то пытался с ним сдружиться, с интересом поглядывал на него и перешептывался с приятелями. Но даже донельзя приставучие в итоге просто насмешливо и пренебрежительно фыркали в ответ на его равнодушие и игнорирование нас всех, небеспочвенно посчитав, что он так и не пойдёт на контакт. Женская половина класса из-за задетого самолюбия окрестила его гомиком, что и разлетелось по всей школе. В этот же день Баджи подрался с кем-то, но не был инициатором переполоха, однако и не пытался оправдать себя, когда его обвиняли. Кто-то считал его не просто отчужденным, но и чересчур гордым и надменным. Я видел в этом большее. Зачастую надменными кажутся те, кто чего-то боится. Иногда мне казалось, что Баджи боится людей даже больше, чем все они боятся его. За этим определенно что-то скрывалось, и я не мог не хотеть всей душой узнать причину. Я упустил немаловажный факт того, что и за моим пылким интересом стоит что-то иное. Что-то, что я и сам не очень хотел признавать, но, безусловно, подсознательно понимал, пусть и гнал от себя прочь. Моему непринятию настоящего себя тоже была предоставлена причина. Абсолютно всегда имеется причина, но зачастую сложнее всего узнать именно её. Вот о чем я вспомнил, когда на пороге кабинета чуть ли не в середине урока появился Баджи. Я стремительно посмотрел в телефон, чтобы узнать, что он опоздал на шестнадцать минут. Я всегда фиксировал точное время, когда он задерживался. То что я каким-то образом прослушал звонок и половину темы, над которой распинался учитель, волновало меня явно меньше причины, стоящей в дверях. Баджи выглядел как обычно, когда опаздывал: чуть запыхавшимся, словно в самом деле волновался и спешил на урок; с хвостом на затылке, собрав отросшие несвежие волосы, которые были на пару тонов темнее его темно-карих глаз; с залегшими усталыми синяками под глазами и с абсолютным стойким безразличием, застывшим на глубине зрачков. У него всегда был очень взрослый и осознанный взгляд, что и приковывал к себе внимание в первую очередь. После лета он ничуть не загорел, восковидный цвет лица был таким же нездоровым, как прежде, и резко контрастировал с тёмными фрактурными бровями. Однако лицо его чуть осунулось, скулы стали острее, он явно похудел ещё больше. Несмотря на всецелую безэмоциональность, Баджи умел улыбаться. Совсем слегка, эта улыбка больше напоминала горькую и разочарованную ухмылку, один край искусанных до крови губ всегда был поднят выше другого. Кажется, он не любил здороваться, и в случае с учителями просто молча выжидал, когда его начнут ругать, что непременно следовало каждый раз. Я не помнил, чтобы кому-то из учителей была интересна причина его опоздания. Отчего-то они тоже его невзлюбили, хотя к другим необщительным и непокладистым относились более лояльно. — Опоздать на пол часа в первый же день нового учебного года. — Мрачно подытожил учитель, который явно не горел желанием продолжать тему урока. — Открыто новое достижение. Я тихо хмыкнул его последним словам, что, видимо, рассмешили и самого виновника торжества. Ленивая и расслабленная улыбка, замершая на его лице, вдруг стала чуть более настоящей и естественной, сделав его более приближенным к типичному оживленному подростку. Я услышал от него лёгкий смешок, какой и я часто издавал ради приличия, когда кто-то не очень смешно, но старательно шутил. Такое оживление Баджи случалось редко, и каждый раз я засматривался так, что забывал моргать. — Что смешного я сказал? — недовольно рявкнул учитель. Баджи наигранно закашлялся, вовсе не пытаясь проявить больше актёрского мастерства типичного опоздавшего ученика, но его явно что-то продолжало веселить. — Я не смеюсь, я кашляю! В кабинете кто-то фыркал, кто-то закатывал глаза, кто-то просто пытался унизить Баджи взглядом, забывая моргать. Отличница на передних рядах покрутила пальцем у виска, обернувшись ко всему классу. Активный буллинг эти подростки не проявляли, может, будь они хоть на пару-тройку лет младше и чуть смелее, то загнобили бы его всем коллективом, однако и морально топили нехило. Игнорирование— это жестокое наказание. Тем не менее, Баджи знал, что оно может последовать, следовательно, был готов к такому исходу. Да и полнейшего «байкота» в свою сторону он был лишён, ведь слышал как о нём говорят за его спиной. Для всех он был словно пустое место, как призрак, о котором можно говорить всё, что заблагорассудится. Вероятно, эти люди разворачивали свой спектакль намеренно, хотели причинить парню дискомфорт, ожидая уязвимой реакции, которой всё не следовало. — Тебе повезло, что я ещё не отметил присутствующих. — Забыли? Просто любопытно... — Садись уже. — Слушаюсь. — Меньше гонора. — Ну что вы, сегодня у меня правда преобладает желание подчиняться. Интонация его этого желания явно не выражала, как и тот забавный факт, что к своему месту он пошёл медленно и неуклюже, будто его тело нуждалось в отдыхе и ночью его не получило даже отчасти, поэтому сейчас было вынуждено находиться в хронической усталости, что страдающий неумолимыми бессонницами я мог понять. — Раздай тетради, хоть какая-то от тебя будет польза, — обречённо вздохнул учитель, доставая из под стола стопку тетрадей. Баджи сменил запланированный маршрут до своей парты, на которой наверняка мечтал благополучно поспать, и развернулся в сторону учительского стола. Взял тетради, отвернулся от учителя и посмотрел на фамилии. Деловито полистал тетради, глядя на обложки и достал одну. Видимо, свою. Потом вдруг положил её на самый вверх стопки и стал листать дальше. Я верно догадался, что он не помнил ни одного одноклассника, если вообще когда-то знал их по имени, и уже собрался забрать его дело и самостоятельно раздать тетради, как староста класса, который обычно этим и занимался, но Баджи, отделив ещё одну тетрадь, направился на своё место. Весь класс занимался своими делами, никого инцидент с опозданием этого парня уже не смущал ни на йоту. Некоторые разве что раздосадовано поглядывали то на тетради в его руках, то обиженно на учителя, словно брезговали принимать своё имущество от парня. Баджи остановился около меня, чем ввёл в ступор. Я в недоумении хлопал глазами. Неужто хоть меня он помнил? На мгновение наши взгляды пересеклись— изумленный мой и трудночитаемый, но глубокий Баджи. Я пытался вспомнить, смотрел ли он на меня так внимательно и прежде, но у меня не получилось. У меня похолодела спина, а ладони покрылись холодным потом, хотя в классе было очень жарко и душно; воздух выбило из лёгких, словно кто-то ударил меня под дых; к щекам прилила кровь, и я очень надеялся, что не покраснел слишком заметно. Губы Баджи словно бы вновь дернулись в усмешке, и он, забрав одну тетрадь себе, поставил на край моей парты остальную стопку и непринуждённо сел позади. Я услышал, как тихо Баджи отодвинул стул, интуитивно понял, что он мгновенно разлегся на парте. В классе воцарилась облегчённая тишина, и пусть мой взгляд был обращён только на первую тетрадь в этой куче, на которой значилось моё имя, мне казалось, что все смотрят на меня, и даже щебечущие птицы за окном разбиваются в полёте о бетонное школьное здание, засмотревшись на мои пылающие огнём щеки цвета рябины в зимнюю стужу. В груди помимо тревоги разливалось тёплое ощущение, даже в желудке, будто я выпил что-то сладкое и тёплое. Потому и в горле щекочет. Ощущая себя деревянным, я неловко поднялся со стула, все так же пряча глаза в тетрадях. Учитель продолжил свою лекцию, не утруждая себя комментариями о безответственности Баджи, что помогло мне скорее угомонить смущение. Раздавая тетради, я мысленно ругался на себя. Ну конечно, он меня помнит. Я же теперь староста, об этом говорилось в конце прошлого года. Что в этом такого? Все ведь осведомлены. — Чифую теперь староста? Повезло нам, — услышал я радостный шёпот своей одноклассницы, проходя мимо неё и вновь растерялся. Баджи просто запомнил это. Наверное, хоть что-то он слушал под конец года. Нет нужды вводить себя в заблуждение. Закончив раздавать тетради, я вновь вернулся на своё место, всё так же смотря куда угодно, лишь бы не на преспокойно спящего Баджи— на свои кеды, пол, парту, окно, уставших на первом же уроке друзей впереди меня, учителя, внятную речь которого я почему-то не мог сейчас улавливать, не то чтобы сконцентрироваться на ней. Мне было не по себе на этом месте. Я всем своим нутром ощущал присутствие Баджи, его едва слышимое сопение заполнило мой слух, и постепенно моя тревога улетучилась, сменилась на полнейшее опустошение. Так бывает, если долго тревожишься, это абсолютно нормально. Я ведь не спал почти, размышляя о предстоящем первом дне старшей школы, о том, как трудно будет учиться, о новых предметах, ненавистной физкультуре... Кого я обманываю? Зачем я обманываю себя? Как долго это будет продолжаться? Я ведь думал о Баджи. Только о нём. Зачем я это делал? В чем причина? Почему мне так обидно, что ему на меня плевать? Многие ведь забили на меня, почему я не пытаюсь добиться внимания кого-то более простого и лёгкого на подъём? Надоело. Очевидно ведь, что он мне нравится. Я прикусил губу, вдруг осознав, что это признание самому себе не вызвало у меня даже скорби, лишь прохладное осуждение себя. Значит, я давно это понимал. Я отвратительный не только потому что влюбился в парня, но и потому что я ничего с этим не делаю. Всё это время я был в безопасной позиции трусливого наблюдателя. Я хуже всех вместе взятых. Я не вмешивался в его жизнь своими проблемами, не давал непрошенных советов, не навязывал своё мнение и не пытался убедить в своей правоте. Я вообще не приближался к нему, отчасти даже заботливо, решив, что ему действительно хорошо и спокойно в своём тотальном одиночестве. Моей движимой силой был интерес. И я с трепетом мечтал, когда он иссякнет, когда моё любопытство насытится человеком вдоволь, когда меня уже будет тошнить от одного взгляда на него. Некогда я был уверен, что не умею любить. Возможно, так и есть. Возможно, я не влюблён, а по-настоящему одержим, ведь здоровое адекватное чувство любви не вяжется ко мне ни в каком социальном отношении. Всё заключалось в восприятии. Я воспринимал Баджи как нечто неизведанное, следовательно, опасное. Нас ведь пугает и будоражит то, что мы не можем так легко понять? Впрочем, не исключаю вероятности того, что нормальные люди бежали бы от такого, а не стремились в самый эпицентр непредсказуемой аномалии. Баджи был для меня каким-то чудным особенным событием, по типу дня рождения. Мне хотелось охарактеризовать его настоящего на трезвую голову и без предрассудков, и сравнить, насколько подлинная версия отличалась от той, что скрывалась в моём подсознании. Я тоже хотел стать для него событием. Только таким, которое он при всём желании и даже схлопотав амнезию или утратив остатки здравого рассудка, не сумеет забыть. Я возжелал стать для него чем-то, на что этот человек не сумеет повлиять. Как минимум, на мою безумную любовь, или чем это чувство звалось, он влиять не может. Если уж это чувство исчезнет в процессе большего знакомства с ним, то только по моей прихоти, по велению моего психического состояния. На моё мнение, внешность, восприятие он также влиять не может. Так я думал. Я любил его как нечто великое, неспособное быть примитивным и посредственным, как что-то, в чьей необходимости для утоления собственного эгоистичного любопытства я и не сомневался. Я хотел чтобы он любил меня, уподобляясь мне, таким же противным образом. Нет. Это всё враньё. Я не хотел бы его любить и даже знать, вот в чем правда. Ты помогаешь в ущерб себе— и всем становится весело, ты показываешь себя настоящего— и всем становится страшно. Будь простым, кажись искренним и лёгким на подъём. Иначе никто не будет в тебе нуждаться. Но в моей жизни, к сожалению, есть человек, на котором такой приём не работает. Вряд ли что-то может на нём сработать из всего, что я знаю и могу узнать в перспективе. Все эти манипуляции общения в коллективе, трюки для расположения к себе, ничего не сработает. Это итак понятно. Ему будто бы вовсе не нужны внимание, заинтересованность в его личности, поощрение любых его действий, помощь, забота. Каждому человеку это свойственно, каждый нуждается в том или ином общении. Он ведь тоже человек. Я должен попробовать сделать хотя бы что-то, чтобы не пожалеть. Вероятно, я пожалею в любом случае, но попробовать всё же стоит, хотя бы чтобы успокоиться наконец. А вдруг он поймёт, что я к нему неравнодушен в таком вот неприятном плане, как любовь к человеку своего же пола? Вероятность того, что он такой же, как я, минимальна. Я бы не хотел так позорно закончить эту проклятую школу. Овцы собираются в стадо по логичной причине: они пытаются уберечь себя от опасности. При обнаружении хищника все стремятся в самый центр стада, так их вероятность выжить возрастает, это не столько эгоизм, сколько объяснимый и наиболее эффективный способ выживания. Чем тоньше шерсть овцы, тем стадный инстинкт в ней сильнее. То есть, самые трусливые прячутся лучше всего, прямо как я. У людей ведь всё примерно так же. Баджи не желает быть лидером стада и вряд ли рад своему одиночеству, но и не является трусом. И есть определённая причина, по которой он не может находиться в стаде. В этом может заключаться и банальное желание показать миру самостоятельность и измерить с помощью этого собственную исключительность, однако это может быть и что-то более глубокое, всё не так периферийно. Когда-нибудь я буду осведомлён. Мне нужно уподобиться ему, но не слишком очевидно, чтобы он не догадался. На самом деле я тоже не рад этому стаду и не чувствую себя в нём абсолютно комфортно и защищено. Просто я умею притворяться и рационально использую этот навык. Как ни крути, иначе я останусь ни с чем. Как и Баджи. Его месту я не завидую, но чувствую что-то вроде родства, словно из всех находящихся в этом душном помещении я наиболее приближен именно к нему. Но почему я бегу к опасности? Баджи точно представляет угрозу? Или, быть может, я хочу спасти овцу, отбившуюся от стада? Мое выстраивание логической цепочки словно зашло в тупик. Мне безумно надоело размышлять об этом, сейчас я больше всего идентифицировал себя с рыбой, бьющейся об лёд. Когда у нас что-то долгое время не получается, мы ощущаем безысходность. Это совсем не то же самое, что и отчаяние. Паника прекращается, ведь смысла тревожиться дальше и пытаться что-то предпринять уже нет, стадия декомпенсации, где мы постепенно теряем ресурсы, сменяется истощением, где главенствующей силой является апатия. Это обусловлено психикой человека, ей присущи эти фазы регресса. Всё это время я смотрел в окно, уйдя в мрачный калейдоскоп мыслей с головой. Мой взгляд не был сфокусирован на чём-то конкретном за пределами школы, но боковым зрением я вдруг заметил Коко, который обернулся ко мне. В его взгляде промелькнула тревога и недоумение. Я поспешно натянул широкую улыбку. Моё расслабленное лицо люди часто воспринимали за грусть, возможно, одна из причин кроется в том, что я всегда стараюсь быть эмоциональным и часто улыбаюсь, даже если в этом нет необходимости, лишь бы никто не заподозрил моё истинное безразличие ко всему вокруг. Даже к тем, кто зовёт меня другом, я не питаю каких-то ярких чувств. Это абсолютно неправильно, я не должен быть таким, мне нужно обладать более ярким спектром эмоций, чтобы выжить. Коко, которому, в принципе, можно было довериться и раскрыть свою самую тёмную сторону, если бы я умел быть более искренним, успокоился и улыбнулся в ответ. Наверняка думал, что я обижен на них за что-то. По правде говоря, меня больше волнует их насыщенный эмоциональный фон, из-за которого я и чувствую себя скучным и обделенным. Я не хочу оставаться в одиночестве, но и поддерживать долгие и обязательно положительные отношения с людьми утомительно, это лишает свободы. Встречаться с кем-то я не стремился по той же причине, если не брать в расчёт то, что никто в целом мне прежде не нравился в романтическом плане. Я не ощущаю пустоты, когда занимаюсь полезными делами; когда пытаюсь понравиться людям, окружившим меня; когда они уверены, что я такой, каким они хотят меня видеть; когда я даю им то, в чем они нуждаются— внимание и заинтересованность. Я нравлюсь им в такие моменты, и поэтому ложь повторяется. Я использую в борьбе против пустоты все, что могу, даже во вред себе. Но как бы я не пытался, я всё равно ощущаю перманентное опустошение, которое временами укрепляется в своем мотиве уничтожить во мне всë живое. Вот и сейчас. Я не чувствую ничего, даже страха от такого пустого себя. Я не понимаю, чем хочу позавтракать и хочу ли завтракать в целом, не ощущаю острой потребности в курении, не желаю общества, ничто во мне не откликается при виде пестрой и одновременно однотонной толпы, лишь лёгкий приторный страх быть уличённым в своей странности. Я задаюсь вопросом: нравилось ли мне хоть что-то, но даже знать ответ мне не особо интересно. Во мне не было любви. Я никогда её не излучал. Ко мне вяжется только условно больное чувство, попытка быть полноценным живым человеком. Я бесцветный и вынужденно ограниченный своей оболочкой и предоставленным мне временем, но сейчас лишён даже возможности чувствовать это телесное пространство, эту ограниченность и словно бы застывшее время. Как разорванное в клочья полотно, на котором невозможно что-либо нарисовать. По правде, мне нечего дать людям, нечем делиться, нечего им пожелать, нечего рассказать, не выудить из себя жалость, не прокричать о радости, не выплакать печаль. Ничего не осталось. Даже зрители разбегутся, кино окажется скучным, как только в кинотеатре потухнет свет. Я могу заполнить желудок едой, легкие никотиновой тяжестью, а головной мозг информацией, но в сердце всё так же ничего не останется. С моральной болью всё гораздо проще. Внутри всё жжёт. Всё достаточно понятно, описуемо. Боль словно бы безгранична и слишком жестока, но что же пустота, может, она всё же хуже? Когда мне больно я голодаю, тренируюсь, напиваюсь алкоголем, наношу себе физический дискомфорт или игнорирую уже имеющийся, принимаю слишком горячий душ, грызу губы, сдираю заусенцы до крови, кусаю щеки, неосознанно бьюсь об углы кровати и стены, будто моя оболочка не подвергается контролю и не знает инстинкта самосохранения, будто она тоже пытается меня уничтожить. Это помогает, вынуждает моральную боль стихнуть хоть ненамного, хоть на какое-то время. Что-то из этого может помочь и в борьбе с пустотой— физическая боль, чтобы ощутить своё тело немного реалистичнее и существеннее; переедание тоже болезненно, делает "тяжёлым", ощущаемым собой же, приземлённым; алкоголь иногда помогает возыметь чувство успокоения, но порой усугубляет положение, а остальное не имеет эффекта. Пожалуй, это тоже ложь. Чего-то в плане духовного состояния я все-таки хочу, не так очевидно и остро, как мог бы, но хочу. Я хочу больше никогда не знать этой пустоты. Пройти мимо, словно мы не знакомы, проигнорировать, как беспорядок в моей комнате, не ощущать по отношению к её возрождению ненависти и страха, ведь эти два чувства значили бы, что мне не всё равно, следовательно, я всё ещё уязвим и подвластен ей, то есть, она снова заберёт у меня всё. Всё пройдёт, канет в лету, придёт к логическому завершению, коллапсирует в сингулярность, но пустота останется, и я останусь с ней, буду верен ей и предан ею, как будто она— мой самый лучший друг, размазавший меня по полу. Словно кроме нее у меня никого никогда не было и не будет. Определенно, я останусь, чтобы когда-то возненавидеть её, как и всё, что с ней связано. Есть только я и пустота, и это не какой-то красочный симбиоз, ведь мы вынуждены паразитировать друг на друге. Присоединится инфекция— какой-нибудь заинтересованный человек, который посеет гнойное осложнение на нашей с пустотой бесконечной зияющей ране, которую не исцелить, и уйдёт как ни в чем не бывало, а мне придётся брать ответственность за распространение этого недуга, давиться, но послушно пожирать эту гнойную опухоль ради равномерной и властной надо мной пустоши. Всё относительно вплоть до смерти. Но пустота абсолютна. Вы замечали? Всё сводится к пустоте. Так или иначе, рано или поздно. Она имеет преимущество над всем и всегда, с ней возможно бороться, но нельзя победить, нет ничего стабильнее и несокрушимее нее. С неё всё начинается, на ней преобразуется, к ней преданно возвращается. Существует только пустота. То есть, ничего не существует? Баджи вдруг сделал шумную тягу, не боясь быть обнаруженным учителем, который говорил вполголоса. Я, всё ещё не находясь разумной частью себя в классе, словно словил лёгкую дереализацию, что были мне свойственны и часто атаковали на уроках, сконцентрировался на этих затяжках чтобы уйти от подавленности и "заземлиться"; пытался предсказать, когда последуют очередные звуки и тихо шмыгал носом, почти синхронизировавшись с ними и перекрывая их шум. Палящие лучи господствующего солнца, избегающие шрамов всегда чуть задумчивого и опечаленного Инуи; оптимистичный Коко, не научившийся извлекать корни из чисел даже с репетитором; ненавистный коллективом отстранённый Баджи, так и не нашедший общего языка с кем-то в пределах школы за минувшие пол года своего обучения; сплетни и обсуждения о нём, окутавшие мой мир; коты, которых он подкармливал, и всё остальное. Сидя на первом уроке старшей школы, я обещал себе сделать этот год и следующее лето незабываемыми. Знал бы я, как буду сожалеть, что у меня получилось.