Полноценное исчезновение

Спустя непродолжительное время я понял, что делать с мыслями и человеком, которые словно въелись в мозг. Спасаться от этого можно легко, избавляясь от себя. В конце концов, ты и являешься виновником своих трудностей и больше никому нет до них дела. Утро следующего месяца началось для меня в пять утра. Притом, что уснул я в три. Так как отвращение к себе у меня росло и не собиралось сбавлять обороты, я не нашёл ничего умнее избегания реальности непродуктивным ночным сном и ранними пробуждениями, чтобы успеть потренироваться перед уроками. Мои родители были в восторге от такой моей идеи, не видя в этом ничего негативного. Я соврал им, что буду тихо завтракать один, максимально старясь не потревожить их сон. В итоге я лишь пачкал столовые приборы и оставлял их на видном месте. Так я планировал лишать себя завтраков. В школе я вполне мог не обедать. А утренние двухчасовые тренировки и небольшое количество сна делали меня разбитым и полумертвым, благодаря этой телесной усталости я постепенно убивал чувства к Баджи и постепенно стремился к полному хладнокровию. Я не знал, как избавиться от конкретной эмоции, и просто решил ликвидировать все разом. Так я уже продержался неделю и почти привык. Если не думать о чувствах, то их словно и нет, поэтому и стоило удариться в токсичную продуктивность. Не знаю, правда, насколько меня хватит. Из минусов было то, что мне всё сложнее было притворяться весёлым и ответственным, успеваемость в школе падала в геометрической прогрессии. Я всё чаще испытывал сильнейшую форму агрессии на других и чрезмерного раздражения, но, конечно, как мне и полагалось, держал всё в себе. Поэтому это дерьмо изливалось на меня. Мне постоянно хотелось причинить себе больше боли, аутоагрессия переходила разумные пределы. Раньше я осуждал тех, кто занимается селфхармом, не ведая, что я грешу тем же. Просто в последнее время это стало более явным: приемы пищи приходились на ужин, только один раз в день, и составляли одну треть от нормы моего личного суточного калоража; я покупал только такие мятные жвачки, которые обжигали мою ротовую полость; принимал очень горячий душ; сдирал кожицу губ до крови и кусал внутренние стороны щек; чистил зубы так долго и остервенело, что у меня кровоточили десна, и даже новоприобретенная зубная щётка быстро исчерпала себя; ночами я зависал в телефоне и курил, боясь наступления следующего дня; просыпаясь разбитым в пять утра, равнодушно встречал тоскливое однообразие рассвета и даже не пил кофе, чтобы взбодриться; и, как бы моё тело не сопротивлялось каждому движению в середине тренировок, я ни разу не сдался, не закончил раньше и не брал дополнительных передышек. В школе мне постоянно хотелось спать и с кем-то поругаться, особенно с энергичными Коко и Инуи. Мне было совсем не до Баджи, а значит, мои старания, то есть, самодеструктивное поведение, того стоили. И всё равно. Сколько ни пытайся спрятаться, это не исчезнет бесследно. Вот что я с горечью понял, когда зайдя в кабинет, первым делом привычно посмотрел на парту Баджи и вдруг не обнаружил последнего. Весь месяц он приходил вовремя. Это было странно и, как мне казалось, не предвещало ровным счётом ничего хорошего. Забыв об усталости и ужасном желании спать, я как бы невзначай прилип к окну в надежде увидеть, как он кормит котов, что преданно ждали только его. Вряд ли кому-то ещё они казались такими важными. Я получил желаемое через пару минут терпеливого ожидания. Странно. Он не гладил их и не умилялся им, просто кормил из пакетика кошачьего корма, не высыпая содержимое на асфальт, будто это просто его обязанность. И зачем он это делает? — Да, окно охуенное, — вдруг услышал я справа от себя и вздрогнул. Коко, придурок, зачем так пугать? — Я... Это... Смотри, девки из волейбольного кружка! — пытался найти оправдание себе я, хотя мой заинтересованный взгляд явно был обращён не в их сторону. — Я на них и смотрю, — удивлённо приподняв бровь, глянул на меня Коко, и моё бледное лицо продемонстрировало яркий румянец на щеках. — Какой-то тормознутый ты в последнее время... У тебя ничего не случилось? — У меня? Нет, конечно... — прогнусавил я. — Если болеешь, зачем в школу ходишь?— недовольно цыкнул Коко. Он решил, что у меня температура? Впрочем, я и правда уже давно подхватил какую-то до странного длительно не унимающуюся простуду, иммунитет ни к чёрту. — Лень потом «н»-ки закрывать, — придумал я. Зачем я хожу в школу даже когда болею? Разумеется, просто не хочу лежать дома, там нечем заняться. — Мы же в школе, тут ещё лажа, по сравнению с нашей предстоящей учёбой...— с этим я был абсолютно согласен. — Эх, вот бы школа не кончалась. А последнее вызвало у меня отторжение. Вот бы скорее уже конец. Ещё почти целых два года... А куда мне дальше поступать? Чем заниматься? Хотя, зачем я об этом думаю? Всё будет так, как захотят родители. Мне даже решать ничего не придётся. Отчасти это даже хорошо. Всё равно я не знаю, чем хочу заниматься в будущем. Мои невеселые размышления прервал звонок, возвещающий о начале урока, и вошедший вовремя учитель. Он так поспешно отметил присутствующих, словно боялся, что Баджи придёт до того, как ему поставят пропуск. После мужчина начал объяснять тему занятия, пообещав проверить домашнее задание в конце урока. Баджи заявился с десятиминутным опозданием. По сигаретному шлейфу, что я ощущал от него весь урок, я догадался, что всё это время он не только кормил котов, но и курил. Когда учитель обнаружил отсутствующего, я едва сдержался, чтобы не ляпнуть, что Баджи в пределах школы, словно это бы его спасло. Но вовремя прикусил язык. Не стоит лезть в чужие дела. К тому же, это будет подозрительно. Сегодня от Баджи я скрыться не мог. Даже моя проклятая сонливость и боль в перегруженном физическими нагрузками теле не спасали. Но в этот раз этот парень меня ужасно раздражал. Какого чёрта он так часто опаздывает? Почему вообще посещает занятия? Зачем ему это? Всё равно не шарит в математике, а на других предметах и не старается хоть немного. Приходил бы только на свою гребанную литературу, если ему только она по душе. И почему позволяет себе дрыхнуть на уроках, не стесняясь учителей? Как будто это он ведёт мой утомительный образ жизни, а не я. Это несправедливо. То, что страдаю только я. Я буквально молился высшим силам, чтобы Баджи опросили на наличие домашнего задания. Пусть делает хоть что-то. Даже если у него и нет домашки, пусть получит заслуженную двойку рядом с «н»-кой и отрабатывает. Минус тысяча мне к карме за такое, но плевать. Не удивлюсь, если спросят именно меня, таков уж закон подлости. Услышав фамилию Баджи из уст учителя, который едва ли заглянул в журнал, чтобы выбрать отвечающего, я вдруг обомлел. Мне стало совестно. Теперь я с особой силой ненавидел не только Баджи, но и себя. — Так ведь, судя по журналу, меня тут нет, — услышал я за своей спиной уверенный и спокойный голос и ещё больше напрягся. Видимо, он не сделал домашнее. Ну и до ужаса принципиальный, разумеется. — Я закрою пропуск, если продемонстрируешь выполненные дома задания, — выдвинул своё условие учитель. Словно находясь в каком-то кошмарном неосознанном сне, где мои действия не принадлежат моей воле, я, заведомо убедившись, что никто в нашу сторону не смотрит, а учитель, вероятно, уже ищет кого-то другого в журнале, протянул горе-однокласснику тетрадь под столом. Мои дрожащие руки явно были в таком же шоке от подобного акта доброты с моей стороны, как и я, который так и замер с прикушенной губой, опустив голову в свой стол и хмуро глядя вниз. Я почти жалел, что был не в силах наблюдать за выражением лица Баджи. Он все-таки забрал мою тетрадь. Моя рука, что держала тетрадь с таким трудом, будто та была весом с металлическую конструкцию, ощутила лёгкость, отчасти радостную и обнадеживающую, ведь Баджи не проигнорировал этот жест милосердия с моей стороны. Внутри разлилось теплое ощущение. — Я сегодня не готов. Опешив от такого резкого заявления, я не выдержал этой кричащей несправедливости по отношению ко мне и возмущённо обернулся. Мы снова смотрели в глаза друг друга. Мой взгляд выражал абсолютное непонимание и даже какую-то обиду и злобу, которые я не сумел скрыть. Взгляд Баджи, как обычно под чуть прикрытыми расслабленными веками, не говорил мне ни о чем. Его такие же тёмные впадины под глазами и тонкое ярко-красное кружево на веках вызывали у меня вопросы, на которые я вряд ли когда-то получу ответы. Возможно, где-то под этим кадром мелькали субтитры в виде проклятий с моей стороны, но Баджи молчал холодным троеточием, а потом улыбался неоднозначными скобочками. Что-то он точно чувствует. Просто скрывает, причём даже лучше меня. «Как минимум в матеше ты точно меня не превзойдёшь», — мысленно решил я, а Баджи, словно услышав эти мысли, чуть ухмыльнулся, и в его взгляде мне встретились оживлённые блики, будто он вдруг увидел что-то интересное, но парень не позволил обескураженному мне лицезреть это редкое явление достаточно долго, возвращая мою тетрадь. С сожалением оборачиваясь, ошарашенный и удрученный этой ситуацией я бегло оглянул каждого в классе, в очередной раз убедившись, что никто ничего не видел. Почти все дрыхли, черт возьми, чем, к слову, вызывали у меня такую неприятную и редкую для меня эмоцию, как зависть. Каким чувственным я все-таки становлюсь, когда так катастрофически не высыпаюсь. Я захлопнул тетрадь. Кто-то уже показал домашнее задание учителю и объяснял решение всему классу. Я и не пытался вслушаться. Последующая половина уроков прошла для меня как в тумане. Мне не хотелось ни с кем контактировать и каждую перемену я делал вид, что сплю, хотя упорно боролся со сном, ожидая большой перемены. Время назло мне тянулось как резина. Удача явно не сопутствовала мне в этот солнечный понедельник. И бессмысленно даже пытаться выразить в словесной форме до какой степени меня раздражали мои скучность и безволие. Как только прозвенел звонок на большую перемену, я умчал на задний двор школы, чтобы вздремнуть там. Слишком быстро уходя, я и не подумал предупредить приятелей, которые намеревались поесть в столовке, а потом наверняка курили бы в туалете. Меня сейчас тошнило даже от моей любимой химозной одноразки Коко с вишнёвым ароматизатором. Как ни странно, чаще всего этот парень покупал именно этот вкус, пока я пытался попробовать как можно больше разного за свою скоротечную жизнь. На заднем дворе школы раньше находилась будка охранника, которая в этом году пустовала. Видимо, никому и в голову не приходило тусоваться в таком скучном месте. Но угол между ней и стеной школы стал моим сокровенным тайником, где я мог спрятаться от всего. Здесь было свежо и тихо, невдалеке ненавязчиво шелестели декоративные кусты и деревья, весёлые голоса обучающихся, высыпавших на улицу, не доходили до этой стороны. Тень идеально скрывала уютное место от солнца. Ровный строй муравьёв, ползущих по асфальту, вовсе мне не мешал, как и свернувшаяся в клубок спящая кошка, тоже избегающая обжигающих солнечных лучей. Я положил пиджак на землю, оставшись в тонкой рубашке, и сел, облокотившись спиной о бетонную стену, ощущая желанную прохладу. Немедленно поставил будильник, чтобы тот разбудил меня через двадцать минут, и, уткнувшись лбом в колени, мгновенно погрузился в сон. В последнее время я не видел снов, наверное, потому что мало спал, едва доходя до глубокой фазы сна. Да и чаще всего мне что-то снилось на выходных или каникулах, когда я мог спать гораздо больше. Но в этот раз сонные видения вспомнили о моём существовании. Мне снилось, как потеряв бдительность и всякий страх, я курил прямо на уроке, даже не спрятав лицо под парту. Разумеется, меня обнаружили. Одноклассники смотрели на меня в полном недоумении. Гробовое молчание вещало о вскрытии моего настоящего фатального "я", что я упорно и благополучно прятал все это время от других и самого себя. Это разоблачение не сулило ничего хорошего. Ничего не будет как прежде. С хладнокровием мстящего всему миру убийцы я принял эту неизбежную правду. Сидящий позади Баджи курил обычную сигарету, выдыхая мне в спину, что меня и малость не удивило, словно это абсолютно обыденно. Учительница литературы прервала свою монотонную речь, вгоняющую всех, кроме Баджи, в невероятную тоску, и вдруг направилась ко мне. Я шумно затянулся в очередной раз и, когда она подошла ближе и встала в полуметре от меня, смело и нагло выдохнул ей пар прямо в лицо. Абсолютную тишину оглушил довольный смешок за моей спиной. Видимо, это меня и разбудило. Я проснулся в необъяснимой тревоге и часто задышал, будто всё время сна что-то перекрывало мне доступ к кислороду. Сердце грохотало, отдаваясь громкими пульсациями в ушах, по телу пробежала дрожь. Улица меня пугала одним своим видом, будто совсем рядом находилась какая-то угроза и подбиралась ко мне, изводя своей непредсказуемостью, намереваясь покалечить мой уязвимый рассудок медленным бесшумным приближением. Такие тревоги были мне присущи и часто походили на предпанические симптомы. Я знал, как с ними бороться, и старался дышать по известной мне схеме, а также переключал внимание на существующие вокруг детали. Обеднённый задний двор школы мне явно в этом не помогал, потому я с легким тремором в напряжённых руках схватил телефон и зашёл в какой-то научный паблик с намерением наткнуться на небезинтересный пост. Моё внимание мгновенно привлекла статья об остром аппендиците. Мне нравились медицинские статьи, многие были действительно любопытными, но эту я уже где-то видел. Листая дальше, я остановился на "столбняке". Это заболевание даже звучало интересно, к слову, я уже слышал о нём. Вчитываясь и доходя до конца повествования, я даже не заметил, как послушно отступила необъяснимая тревога. Под постом было видео и мне, в процессе чтения поймавшему себя на желании увидеть воочию человека с этим странным инфекционным заболеванием, глянуть его было только в радость. «Малейший шум, изменения температуры и освещения могут вызвать у больного клонические и тонические судороги. Классическим примером клонических судорог является опистотонус— больной выгибается дугой, касаясь постели только затылком и пятками»,— так значилось в посте. Пациент также может сломать себе что-то в процессе этих судорог и умереть от перевозбуждения нервной системы, паралича сердца, разрыва полых органов и асфиксии. Девушка на видео вызывала у меня недоверие. Она казалась обыкновенной гибкой акробаткой, совершающей резкие движения на больничной койке, огражденной железными перилами. — Ну и хуйня, — вдруг услышал я знакомый ровный голос и чуть не вскрикнул от неожиданности. Я завертел головой в тщетном поиске нарушителя моего душевного равновесия, но так и не смог его найти. Обнаружил его место нахождения я лишь по последующим комментариям: — Самое интересное не упомянули и в двух словах,— Баджи сидел на крыше невысокой будки, что было весьма самонадеянно и неблагоразумно в связи с хрупкостью этой старой деревянной постройки.— Кто пишет столь посредственное дерьмо о таких интересных вещах? Про видео, вообще, молчу. Актеришка из неё та ещё, — не унимался он. — Ты что, внатуре повёлся? Я хотел возмутиться его нахождением в моём укромном тайнике и тем, как невоспитанно он вторгся в моё личное пространство, но последний его вопрос ставил меня в неловкое положение и требовал оправданий. Это подстегивало моё раздражение. — Нет... — хрипло ответил я и поспешно прочистил горло, чтобы звучать уверенней. — Вовсе нет! — Аргументируй. Моему возмущению не было предела. Почему он говорит так, будто я обязан перед ним отчитываться? Кем он себя возомнил? Я уж не говорю об этой властной интонации, будто этому человеку я умудрился задолжать до самого гроба одним своим существованием. — Вряд ли стали бы тревожить такого тяжелого больного ради какого-то видео для потребителей... Это, как минимум, небезопасно. Мои мысли шли врозь с действиями. — Это эгоистично по отношению к страдающему, — выразил свою точку зрения Баджи. — Хотя, учитывая нынешний мир и факт того, что от этого кошмара нет лечения— всё может быть. — Сколько противоречий... — буркнул я себе под нос. — А как иначе в современном мире?— не требуя вразумительного ответа, вздохнул Баджи. — Думаю, я бы заснял это, может, не вылил бы в массы, но ради последующих научных исследований можно рискнуть. — Ты что тут делаешь? – очень вовремя спросил я, пока моя злость на него не начала сводиться к нулю. Видимо, его мой тон и малость не задел. Так и не ответив, он задал встречный вопрос: — А чего в этой статье не сказано, тебе не интересно? — Я... Ну... —мямлил я, не ожидавший этого вопроса. Я ощущал себя так, будто со мной играли. Вообще говоря, я не привык не иметь контроля в общении и к таким непредсказуемым оборотам в диалоге с кем-либо. Баджи не собирался отвечать без надобности. — И что там не так? — обречённо спросил я, и не надеясь уже на привычную мне беседу. — Подумай сам. Там, впрочем, можно прийти к ответу с логической точки зрения. Я посмотрел на него снизу вверх с такой ненавистью, что любой мой одноклассник на его месте как минимум удивился бы. Он поменял своё мнение, хорошо подумав, или просто манипулирует и потешается надо мной? — Понятия не имею, — процедил я сквозь зубы, даже не желая думать над чем-то ещё. Я и без того слишком много времени теряю на раздумья, уже по горло. — Тогда я не отвечу пока не подумаешь. — Мне похуй, если ты ещё не понял. — А зря. — Да что там, блять, такого цепляющего? — вспылил я. — Непонятная раневая инфекция, вызванная проникновением патогенных микроорганизмов, больные в сознании... Так, погоди! Баджи издал тихий смешок, но я был слишком увлечён своими размышлениями. Только мне показалось, что я зацепился за что-то верное, как эта мысленная догадка тут же от меня ускользнула. От недостатка сна и еды ужасно тупеют. Не будьте такими жестокими к себе, деградировать можно безопаснее. Поняв, что я запутался, Баджи решил явить свою милость. Надо же, я думал, его упрямство и бескомпромиссность не имеют разумных границ. — Поражённые этим недугом, находясь в сознании, всё прекрасно понимают и чувствуют. Всю эту боль, ригидность жевательной мускулатуры, каждую судорогу, поломку костей, расстройства дыхания. Они живут так, не в силах на это повлиять, пока их не заберёт смерть. Как думаешь, что они думают о смерти? — Боятся, конечно, — и не задумываясь, ответил я и почему-то резко успокоился. Моя эмоциональная неустойчивость наверняка не являлась чем-то здоровым. — Слишком поверхностно мыслишь. Поставь себя на их место. — Как? Я не был на их месте. Это невозможно, — протестующе произнёс я. — У тебя с фантазией проблемы. — Ни ты, ни я не поймем— какого это, пока сами не пройдёт через этот ад. — Ну вот, ты ведь верно подметил. Это кошмар. Тебе ведь тоже сейчас снился кошмар? Ты хотел его прекратить и проснулся. С каких пор он там сидит? Как туда забрался, вообще... — Ты думаешь, что они мечтают о смерти? — А ты смекалистый, — непринуждённо фыркнул Баджи.— Думаешь, конечно, долго, но тебе это только в пользу. Так ведь интереснее. Звучало это как оскорбление. По Баджи как всегда не было понятно– серьёзно он говорит, без задней мысли, или нагло самоутверждается за мой счёт. Я снова вздрогнул от страха, когда прозвенел мой будильник на телефоне и поспешил его отключить. Ненавижу громкие звуки. Скорее бы закончился этот суматошный нервный день, полный неоднозначных сюрпризов. — Доброе утро, — хмыкнул Баджи и бесстрашно встал на ноги прямо на этой нестойкой крыше. После чего он прошёлся по деревянной балке и, беспечно спрыгнув на землю, ушёл в своём направлении. Я мрачно смотрел ему вслед, внезапно осознав, что мне нравится даже его голос. Негромкий, спокойный и уверенный. Такой, будто ему точно можно доверять. Комфортно. Тепло. Кошка, преспокойно спящая в тени, тяжело вздохнула и с удовольствием потянулась, только после этого открыла свои большие жёлтые глаза. Какое-то время она умывалась с помощью своих лап, а потом скрылась в старой постройке. — Там же опасно, — с досадой цыкнул я. У этих двоих совсем нет инстинкта самосохранения? Я стал искать сохранённое в галерее расписание, с неприязнью размышляя о том, какой ужасной стала моя память в последнее время. Какой там следующий... Узнав, что меня ожидает физкультура я расстроился ещё больше. Возвращаясь в кабинет, чтобы переодеться в спортивную форму, я начал переживать о том, что был слишком настоящим перед Баджи. Видел ли он меня таким? Хоть кто-то видел меня таким раздражённым, нервным и злобным, как Баджи в этот день? И куда подевался мой самоконтроль? Было бы ужасно предстать в таком противном виде перед кем-либо ещё. Ну а Баджи никому не расскажет. Наверное, даже если бы и были у него какие-то заинтересованные слушатели, он бы сохранил это в секрете. Странно, перед этим парнем достаточно комфортно и не страшно быть собой. Тем не менее, такой оплошности я, конечно, больше не допущу. Я не хочу потерять самообладание, и уж тем более позволить кому-то его отнять. В кабинете как раз переодевались мальчики. Девочки ожидали в коридоре и, заприметив меня издали, попросили передать парням поторопиться, что я и сделал первым делом, когда вошёл в кабинет, широко распахивая раздвижные двери, чтобы все переодевающиеся предсказуемо возмутились, а потом посмеялись над моей шуткой, как и нетерпеливо ожидающие девочки в коридоре. Коко и Инуи встречали меня возмущенными возгласами, но я поспешно убедил их, что был у школьной медсестры. — Да отлежись ты дома! — причитал Коко. — Нет, сходи в больницу сначала! Исхудал весь... Как мертвец ходячий, отвечаю. — Выглядишь даже хуже, чем Баджи, — поддакивал Инуи. Упоминание последнего вынудило меня открыто оглядеться и со смущением обнаружить, что он действительно в кабинете, пусть и его прямое присутствие здесь, к сожалению, никого не волнует. Он переоделся и сразу же вышел. Многие были уже в форме, но просто курили в кабинете, в коридоре ведь камеры, а урок будет проходить на улице, придётся терпеть около часа. По этой причине некоторые девочки, что тоже парили свои электронки, и возмущались. — Нам дольше переодеваться! — напомнила одна из них, подойдя к двери и настойчиво постучав кулаком по двери. Воспитание не позволило ей открыть дверь и убедиться в нашей лжи, хотя она явно догнала, что мы все действительно уже закончили. — Это дискриминация мужской половины класса! — крикнул Коко. — Хотя, какой это половины? Мы в большинстве! Нам нужно больше времени... — Так вы друг другу помогаете? Среди ожидающих девочек разразился громкий хохот. — Вы чем там занимаетесь? — пытались подловить они. — Мужскими делами! — отвечал им парень, сидящий у двери. С трудом пережив физкультуру, где физрук отправил меня на скамью, тоже отметив мой нездоровый внешний вид, что было как никогда кстати, я уже собрался откинуть коньки. В самом прямом смысле. Мне было так дурно, что я попросил Коко и Инуи купить мне булочку и какой-нибудь холодный напиток с сахаром, несмотря на полное отсутствие аппетита. Даже на то чтобы пойти купить всё это самому у меня не осталось никаких сил. Более того, я, видимо, перегрелся на площадке, пока сидел на скамье под палящими лучами солнца. Осень ведь, почему всё ещё так жарко? Казалось, природа и не ведала, что пришло время затишья. Листва всё ещё хранила в себе летнее настроение, всё было ярко-зеленое, разве что деревья были чуть менее пышными, устав содержать в себе столько изобилия; горячий асфальт преданно сохранял такое тепло, будто жадно вбирал его в себя в течение всего сезона; небо чистое, без признаков облачности, идеальное для яркой горячей доминанты, возвышающейся над всем. В каждом кабинете были открыты и окна и двери, но от духоты это едва спасало, никакого тебе облегчающего температурный подъём ветра, ни холодного дождя, способного ненадолго освежить природное естество. Когда я поел перед биологией, осилив половину мучного изделия, сил слегка прибавились, если не брать в расчёт то, как жестоко у меня разболелся желудок, над которым я истошно издевался всю неделю. Преодолевая мучительную боль, я полулежал на парте, ожидая звонка. Такое вынужденное положение несколько облегчало муки, расслабляя брюшную стенку. Жаль, на биологии полежать так не получится, один ноль в пользу особо строгой учительницы, единственной из преподавательского состава, чье имя я не мог выговорить, а потому всегда обращался к ней посредством осторожного «извините». Баджи спал с прошлого урока. Я ехидно представлял, с каким дискомфортом в теле он проснётся после такого неудобного сна на парте. Как он может спать в таком шуме? Точно, он ведь в наушниках. В первое время своего появления здесь он практически не снимал их, не считая каких-то уроков. Интересно, какую музыку он предпочитает? Наверное, мы забавно выглядим, «тихий час» двух последних парт. Пара обеспокоенных одноклассниц спросили меня о самочувствии, но я промолчал. По всей видимости, они посчитали, что я уснул и поэтому не стали больше тревожить, чему я был искренне благодарен. Где носило двух моих закадычных товарищей я и не ведал. Биологичка пришла до начала урока и первым делом подозвала меня к себе, чтобы поручить раздать тетради. На этой неделе я старался не вставать слишком резко, ведь у меня часто кружилась голова, но в этот момент, не ожидая услышать своё имя так рано, чуть ли не подскочил на месте. Благо, я не сразу направился за ожидающей меня кучей тетрадей, поэтому мог постоять какое-то время, держась за парту. Перед глазами сгущалась тьма в наполненный светом день, в ушах стоял тяжёлый шум, кислородное голодание было причиной моих жадных вдохов-выдохов, ноги вмиг стали ватными. Я очень испугался, что упаду в обморок. Хорошо, что все-таки поел, иначе я бы точно не избежал своей незавидной участи. К счастью, никто не обратил должного внимания на мою медлительность, мир перед глазами вскоре прояснился и стал более чётким, ноги теперь уже просто болели от утренних пробежек, но к этой боли в них я привык. Когда это тело уже адаптируется к моему новому образу жизни? Бесполезное. Ничего не может, слишком рано сдаётся. Как я могу добиваться чего-то желаемого с таким ущербным телом? Пора бы ему уже привыкать понемногу. Или я что-то себе растянул? Чрезвычайно перетруждаюсь? Помимо ног у меня болела большая часть тела: спина, плечи, руки, пресс, который ещё не обрисовывался, что было ожидаемо, учитывая недостаточное потребление белка и полезных жиров. К тому же, у меня сильно скрипели суставы, а кожа была сухой даже в такую жару, несмотря на то что воды я пил достаточно для своего веса. Очередной радостной новостью дня стала незапланированная самостоятельная работа, которую я едва ли выполнил на более менее удовлетворительную оценку. Было отвратительно чувствовать себя таким тупым и немощным. Нужно начать обедать или хотя бы ужинать достаточно плотно и с пользой. Видимо, сегодняшний дежурный посчитал, что мне недостаточно счастья, и потому умолял меня заменить его. За прошедший месяц я заменял уже второго. Гарантии на их последующие дежурства за меня у меня не было никакой, но я ведь добрый и ответственный староста, на которого можно взвалить всё, что угодно, даже свои личные проблемы. А куда я денусь? Сам виноват, что всегда был так добр. Добро притягивает зло, но пока только в сторону отдающего меня. И это однозначно лишь мой промах. Только урок закончился, как я, с твёрдым намерением поскорее закончить с проклятым дежурством, проводил всех тяжёлым взглядом, оставаясь на месте. Щебечущим голоском пожелал хорошего дня учительнице и попрощался с приятелями, сохраняя самую свою лучезарную невинную улыбку. Наверное, здорово, что они не заметили, как у меня дергался левый глаз в этот момент в лёгком неврозе и какие ругательства звучали в голове на всю эту школьную радужную жизнь. Только все покинули класс, как я вздохнул с такой вселенской усталостью, что у меня заболела грудная клетка, словно вовсе не была рассчитана на такой объём воздуха в душном помещении за раз. — Какой же я долбоеб, — пробормотал я в полном отчаянии, словно ждал, что кто-то меня поддержит в моей беде. — И не поспоришь, — раздалось за моей спиной. В который раз за этот день я словил микроинсульт мне уже не было ясно, кажется, я и считать разучился. Такими темпами и Коко с Баджи успешно перепрыгнут через мои математические способности. — Почему ты ещё не ушел? — обернулся я к Баджи, которого и не заметил в толпе сбегающих одноклассников. «Выспался?»— хотелось спросить мне со всей язвительностью, что копилась на протяжении долгого времени, но я сдержался. — Почему ты опять кого-то заменяешь? — снова проигнорировал мой вопрос Баджи, удовлетворённо потягиваясь и похрустывая позвонками. Пожалуй, зря я волновался, его скелетная мускулатура уже давно приспособилась к такому сну. Да потому что нет незаменимых. И чем чаще я буду мелькать, заменяя других, тем с большей вероятностью меня запомнят, как добросовестного человека. — Это моя обязанность, — ответственно произнёс я, пытаясь убедить в этом заодно и себя. — Это жертвенность неблагодарная, — возражал Баджи. — Можно же просто поменять дежурного с кем-то другим. — Тебя не касается. И другие к чужим проблемам тоже не причастны. — Резонно. Тогда продолжай взваливать на себя всë и всех и не заботиться о том, что это выбивает из колеи. Завтра моё дежурство? — Послезавтра, — поправил я с некоторой задержкой, пока вспоминал. — Хорошо, — закидывая тетрадь в практически пустую сумку, ответил он. — Я завтра не приду. — Прикрыть? — неверно распознал я его неожиданное желание осведомить меня об отсутствии. С меня потом учителя и спрашивали, поэтому именно я и должен был быть в курсе чьего-то отсутствия прежде всего, однако Баджи предпочитал писать в общей беседе класса, которую я иногда забывал читать, а лучше бы, конечно, этот парень соизволил отчитываться мне в личку. — Зачем? — искренне не понял Баджи и, кажется, был не очень доволен моим словам. — За других лижи жопу учителям, я, как видишь, обхожусь. Как же тяжело сохранять лицо и самообладание перед этим человеком. — Как скажешь, — натянуто улыбнулся я, пока во мне бушевала куча всего негативного. — Огребешь однажды, староста, — фыркнул он, перекладывая свой стул на парту, благодаря чему мне впоследствии пришлось бы поднимать на один стул меньше, если бы не требовалось оттирать парты. — Как благородно с твоей стороны. И хватит рисовать на парте, — пользуясь случаем, решил высказать я. — Если я продолжаю игнорировать требование, значит, хуй я на него клал. Можешь не утруждаться, все уже привыкли, — имея ввиду рабочий персонал школы, сказал Баджи. — Тогда тебе места не останется для твоих художественных порывов. — Тогда сам и сотру. Боже, принести что ли кучу листов для его великого творчества? Или пень приволочь, если ему нужно что-то более особенное и неудобное, чем бумага. Впрочем, поля его тетрадей тоже всегда были изрисованы или просто закрашены. Насколько же ему скучно? Это из-за нехватки живого общения? И ошибки свои он не замазывал и не вычеркивал, а окрашивал чернилами, словно боялся, что даже его ошибку можно будет конкретизировать. Потому-то в тетрадях по алгебре и геометрии и творился полный кошмар. Я смутился, напомнив себе о том, что знаю об этих особенностях учёбы Баджи потому что сам втихаря смотрел его тетради. — Хорошо отдохнуть, — напоследок усмехнулся Баджи, покидая мою рабочую зону. — Мог бы и помочь, раз такой здравомыслящий, — пробубнил я, оставшись в одиночестве. Хотя, здравомыслие бы ему такой глупости не позволило. Как много мы с ним сегодня разговаривали, удивительно. Его вовсе не смущало, что с ним я не церемонюсь, однако он чуть ли не прямым текстом говорил, что я ебучий лицемер. Внезапно для себя я начал сомневаться в выигрышности занимаемой мной позиции. Однако, уже поздно отступать. Как я могу измениться, когда уже построил свою личность? Это уместно, если сменить школу или сразу место жительства. Сейчас такой неожиданный «апгрейд» будет совсем не к месту. Убрался я быстро, разве что без устали ворчал в равнодушную пустоту, делясь с невинной тишиной тем, что это вообще ни разу не наша работа— приводить в порядок кабинет после уроков. Уборщицы хотя бы какой-никакой денежный достаток на этом имеют, а с нашей стороны это бесполезная и безвозмездная трата времени и сил. Наверняка каждый дежурный об этом когда-нибудь думал. Так как времени у меня ещё было много, я решил сделать домашнее задание прямо в кабинете. Домой почему-то не очень хотелось возвращаться, там не такая уютная тишина, как в полупустой школе. Я достал тетрадь по математике, решив начать с самого, на первый взгляд, лёгкого. Обычно я откладывал простейшие задания напоследок, но в этот раз всё было не так однозначно, ведь я прослушал сегодняшнюю тему от начала и до конца и вынес с этого урока лишь аромат шоколадных сигарет в своих лёгких, которым щедро поделился Баджи. Я открыл тетрадь на месте, где остановился, и в недоумении замер. На полях блеклым простым карандашом корявым неровным почерком значилось короткое «спасибо». Я рассеянно взял ластик в руки, не отводя взгляда от этого слова, но так и не воспользовался этим вспомогательным предметом, решив оставить эту незначительную, но важную мне надпись. Меня часто благодарили, нередко я слышал похвалу в свой адрес. Я привык быть полезным, но перестал уважать себя и, кажется, даже полюбил своё разочарование. Но в этот раз я был по-настоящему счастлив. Я открыл в себе алчность, когда понял, что хочу услышать от Баджи ещё и похвалу. Мне потребовалось очень много времени, чтобы взять контроль в районе радостно бьющегося сердца и начать решать действительно сложный пример.