Полноценное исчезновение

Несколько лет своей школьной жизни я провёл в раскаянии. Я не вышел как человек, как чей-то ребёнок, моя вторая половинка наверняка родилась целостной и самодостаточной или уже нашла себе кого-то более подходящего, я не был прилежным учеником и достаточно хорошим другом, не смог быть заинтересованным соседом по парте и чьей-то опорой. Я бы сказал, мне не хватило искренности. Ведь так или иначе я делал всё, что требует от меня приложенное ко мне общество, только бы оно не дотронулось до меня своим недовольством, только бы не решило, что я плохой человек. Я учился всему важному сам: тому как расположить к себе собеседника и как выиграть в споре; сколько времени нужно чтобы влюбиться и разлюбить; какие существуют темпераменты и как общаться с каждым из них; как глушить свои чувства, какие из них показывать другим; как поднять настроение моим учителям и к кому выгоднее подлизаться; для чего нужно подлизываться и насколько существенна тема выгоды в наше непростое время. Я анализировал себя по тестам, которые проходил, но даже так не мог состыковать полученные результаты с заторможенным бесцельным процессом— собой. Я казался себе результатом, который движется к общему для всех результату— смерти, к той единственной существенной части жизни, что может меня исцелить. В это время моя продолжающаяся жизнь не имела никакого значения. Я боялся жить, ведь впереди меня всё равно поджидала смерть. Я думал, что мне нужен был человек, который всегда вовлечён в процесс, чтобы он мог меня оживить, но я не понимал, что это моя обязанность— делать себя лучше. По правде говоря, я едва ли пытался менять себя в лучшую сторону. Думал, Баджи и есть мой процесс, однако же он являлся результатом в стадии отчаянного сопротивления. К тому, что быть честным зачастую невежливо, я тоже пришёл самостоятельно. Но все эти знания никак не повлияют на все маски, что я рассеянно надеваю перед выходом в общество. У меня в глазах рябит из-за обилия людей, которых я не знаю и даже не хочу знать, а душа мечется между желанием закрыться и вывернуться наружу. Иногда моей душе хотелось доказать хотя бы кому-то в этом мире, что моя искренность — это показать себя слабого, наиболее противного. Но зачем им это знать, в самом деле. Порой я очень много чувствовал, но был вынужден рано узнать, что эти эмоции никому не нужны. Даже мне. Их положено держать в себе. Поэтому я даже раскаиваюсь молча. Я мысленно извиняюсь перед мамой, когда моё настоящее плохое настроение вырывается хоть на секунду, испугав её своей омерзительностью; когда я трачу на курение и выпивку деньги, выделенные моим отцом мне на школьные обеды; я целенаправленно переключаю внимание на тысячи проклятых «прости» и считаю сколько их воображу за минуту, когда Коко пытается добиться от меня чего-то кроме шуток, и улыбаюсь ещё манернее; я бросаю громкое мысленное извинение Инуи, когда тот решается поделиться со мной проблемой, а я замолкаю, не зная, как его поддержать, ведь советы из пресловутых психологических книжек в такие моменты кажутся нелепой шуткой; я извиняюсь перед учителями, которых ненавижу; перед бабушками в автобусе, которых мысленно оскорблял мгновение назад, но уступил место; я вру коту, что забыл его покормить, но мысленно извиняюсь за то что мне лень кормить его чем-то, кроме оправданий, в которых и нуждается-то не он, а я; я бросаю рассеянное внутреннее «извините» каждому человеку, который видел меня без маски, в момент, когда моё лицо, привыкшее к натянутым эмоциям, ничего не выражает и кажется таким пустым и тяжёлым, ощущающим силу притяжения каждым миллиметром, что мне и самому порой жутко им обладать. В такие моменты хочется удачно навернуться на лестнице, чтобы разбить это лицо, сделать из него неопознанное красное месиво, на котором невозможно уличить отсутствие эмоций. Я часто избегал взглядом Баджи, потому что это было равносильно удару в солнечное сплетение, потому что я умудрялся извиняться перед ним даже перед сном. Я так много скрывал, что в один момент просто перестал понимать— важнее то, что я скрываю, или то, что демонстрирую обществу? Может, важно и то и другое? Важно ли хоть что-то? Правильный ли я? Что в этом мире правильно, а что нет? Может, правильно всё? На глаза вдруг навернулись слезы, которые я никогда не позволял себе выплакать. Я люблю и ненавижу такие моменты, ведь слезы— достоверный признак искренности, доказательство того, что внутри у меня ещё что-то есть, что я не такой уж жестокий. Если кто-то самозабвенно плачет перед вами, то никаких объяснений, пожалуй, и не надо. Честности уже итак слишком много. Но я искренне боюсь таких моментов и не понимаю тех, кто может позволить себе не сдержаться и заплакать рядом с кем-то, обязательно молча извинившись перед ними, ведь это совсем не моё дело. Извиняются за совершенное зло. Извиняются для того, чтобы получить прощение. Но если бы всё было так просто, если бы это слово могло изменить всё, обернуть время вспять... Есть ли существенный смысл в извинениях? Что они изменят? Извиняться— это правильно. Но имеет ли смысл? Мне хотелось спросить, что думают на этот счёт Коко и Инуи, пришедшие ко мне домой. Но можно ли им доверить свои переживания? Кому нужны мои проблемы? Синяк, выходящий за пределы повязки, на глазе Инуи уже ответил на мой вопрос. Вчера я не пришёл в школу из-за своего плохого самочувствия. Больше даже из-за своего дисфоричного настроения, но никому об этом я не сказал. Как бы я сказал им, что у меня серьёзный отходняк? О чем мне с ними говорить? Зачем они пришли? Чего от меня хотят? - родители опять на работе? - спросил Коко, обогнув меня, в удивлении застывшего в дверном проёме. Я утвердительно угукнул и поспешно отодвинулся, чтобы пропустить промолчавшего Инуи. - в школе сегодня самостоятельная была, - как в ни в чем ни бывало лепетал Коко, следуя в мою комнату. Как в старые добрые времена, когда мы собирались втроем у меня в комнате с бутылкой нашего любимого разливного сидра, смотрели фильмы или аниме, обсуждали какую-то ерунду, били друг другу партаки. Можно сказать, бóльшая часть наших общих воспоминаний была связана с моей комнатой. Однажды мы напились в хламину и играли в карты на желание. Проигрывал каждую партию только Инуи. Наши с Коко победы едва ли были заслуженными, скорее, нам просто везло, что Инуи был не в силах замечать наши случайные ошибки. Мы могли бы намерено топить слабое звено в виде Инуи, который пьянел за считанные секунды, но никому и в голову не пришло дурачить друг друга. Коко тогда пожелал, чтобы Инуи лизнул пятку, но тот спорил, что у него не получится и, как ни странно, у него действительно не вышло дотянуться до пятки языком. Изумленные я и Коко в итоге сами попались на удочку, выполняя это желание и недоумевая, почему смеющийся над нами Инуи так не может. Это было прошлым летом. Всего лишь. А ощущается так, будто несколько долгих лет уже прошли. В начале средней школе я даже пытался проколоть уздечку под губой Коко, очень уж хотелось ему пирсинг. Конечно, она оторвалась в этот же день. Крови было море, Инуи бледнел от малейшей капли, а потому ругал нас за безрассудство, спрятавшись от ужасающей его картины за дверью комнаты. Но потом и сам с омерзением и ужасом взялся дрожащими руками за прокол моего уха, не доверяя нашим навыкам. Мой прокол зажил, ведь я перестал носить серёжку. А Инуи всегда боялся физической боли, но, как ни иронично, она всегда его преследовала: то он получал травмы конечностей, зачастую самыми нелепыми образами; то в него случайным и судьбоносным образом прилетал мяч на уроке физкультуры; то его избивал слишком требовательный к своему чаду и восхваляемый в нашем городе за доброту и своевременное оказание помощи нуждающимся отец, что был хирургом по профессии. Какова причина очередного повреждения Инуи я не знал, но догадывался по его подавленности. Наверняка эта причина сейчас на работе, занимается серьёзными вещами и твёрдо убеждена, что Инуи, который боится вида крови, тоже пойдёт в медицину. Инуи всегда создавал впечатление серьёзного и прямолинейного человека, такое у него было выражение лица, причём эта его серьёзность гармонировала с некой грустинкой и сдержанностью. Он умел поддерживать людей, всегда подбирал нужные слова и, что самое главное, — эти слова исходили от сердца. Ему не требовалось читать статьи в интернете, в попытке научиться тому, как поддержать и утешить кого-то. В отличие от меня, он сам это знал. И Коко тоже. Вот и сейчас старый сценарий повторялся. И теперь мы действительно всего лишь актёры, чужие друг другу люди. Мы предсказуемо пили сидр, что принёс с собой Коко. Я молча слушал своих друзей, не зная, могу ли их теперь так называть. Я не знал, что мне говорить, о чем. Должен ли я, вообще, что-то говорить, имею ли на это право. Я мог бы просто поддержать тему непринуждённой беседы, перестать нервно заливать в себя алкоголь, который едва ли помогал расслабиться, но меня словно парализовало. Я чувствовал себя так, будто предал их. Всё это было не так, как прежде. У них точно было такое же мнение на этот счёт, но они умело игнорировали его, пытаясь начать всё сначала, возобновить прежнее общение, словно это действительно возможно, и пробелов не возникнет. Мне только и оставалось, что хвататься за ностальгические образы в моей голове и нелепо улыбаться. И нервно ожидать осуждения, конечно же. Пожалуй, я даже очень хотел, чтобы они высказали мне свою обиду на меня и ушли, оставив в одиночестве, как я того и заслуживал. Так мне будет менее дискомфортно. Так хотя бы будет правильно, абсолютно справедливо. Я не хочу видеть их, эту наигранную улыбку Коко, повязку на глазе почти такого же молчаливого, как я, Инуи, их беспокойство в глазах и желание как-то меня встряхнуть, оживить таким вот бесполезным общением. Всё это меня тяготит, причиняет мне боль. Заставляет чувствовать безысходность. Мне казалось, я и правда не могу повлиять на тревогу Коко, и уж тем более— защитить или хотя бы утешить Инуи. Мне надоело пристыженно опускать взгляд, когда Коко смотрит мне прямо в глаза и приближается вплотную. Я устал напрягаться каждый раз, когда он касается меня. Меня раздражает слишком уж внимательный взгляд Инуи и то, как резко он отводит его, когда я атакую его своим собственным взглядом. Моя собственная паранойя меня злит. Эта скрытая агрессия является защитным механизмом. Наверное. Либо я действительно такой отвратительный, каким кажусь сейчас. - новый год опять вместе встречать будем?- вдруг спросил Инуи, по всей видимости обращаясь именно ко мне. В его голосе прослеживалась надежда. Что она значила? Они хотят праздновать со мной? Или, наоборот, надеются на отказ? Без умолку трещащий Коко, которого я едва ли слушал всё это время, вдруг неуверенно замолчал. И где его воодушевление? Почему не отвечает? Раньше он громче всех соглашался на подобные совместные торжества. Если я приду, будет такая же неловкая атмосфера? Я снова буду чувствовать себя лишним? Буду ощущать жалость по отношению к Инуи? Коко будет таким же наигранно весёлым? - я, наверное, не смогу, - произнёс я, когда молчание слишком уж затянулось. Атмосфера, витающая в комнате, стала ещё более угнетающей. Я был рад убедиться, что о подробностях моего отказа меня не будут спрашивать. Инуи вдруг мрачно усмехнулся, отворачивая голову в сторону двери. «Что и требовалось доказать», — вот что это значило. Коко, мгновение назад переставший широко улыбаться, якобы не теряя энтузиазма, добавил: - тогда на каникулах! - словно боясь моего ответа на его наивное и уверенное предположение, он заторопился:- ну, нам пора, наверное... В общем, обращайся, если что! И не пропадай больше, мы, вообще-то, беспокоились... Мы пойдём. Я закрыл за ними дверь, вернулся в комнату, допил остатки сидра на донышке и выбросил пустую бутылку в урну. Пошёл в гостиную, не сразу осознав почему мне так некомфортно в своей комнате, включил телевизор и сильно увеличил звук. Лёг на ковёр, свернувшись калачиком, будто замерз. Я легко абстрагировался от неприятных эмоций, заполняя внутреннюю тишину рандомной телепередачей. Только вот на месте этих чувств ожидаемо ничего не осталось. Мне было очень одиноко, но я не хотел этого признавать. «Обращайся, если что». Так зачастую говорят ради приличия. Поспешно и с широкой улыбкой произносят эту фразу, надеясь, что её не услышат. Или, опять же, только я так считаю. Как всё сложно. Но разве может быть в жизни легко? На то мы и люди, чтобы нам всегда было чем себя занять, чересчур лёгкая жизнь ведёт к деградации. Ну ничего. Сегодня вечером встретимся с Баджи и напьёмся. Так будет проще. В последнее время я всё теряю: ключи, ручки, лекции, концентрацию, время, сон, энергию, самообладание, людей. Баджи тоже однажды станет тем, кого я потерял? Ближе к вечеру, когда я апатично лежал в своей комнате в сгущающейся темноте унылого зимнего вечера, на меня накатила неожиданная тревога. Воздуха не хватало, сердце билось как умалишенное. Я догадывался, что если начну дышать так часто, как мне это требуется, то ухудшу своё состояние, поэтому старался контролировать поступление кислорода в лёгкие, не боясь смешивать его с электронной сигаретой. Включил музыку в хаотичном переключении и, когда мне попался фонк, вдруг понял, что больше не могу слушать его, как прежде, не могу успокаиваться с помощью него. Он вызывает во мне первобытный ужас и неизмеримый токсичный стыд за себя, что только добивает моё состояние. Предчувствие, возникшее при прослушивании очередного трэка, казалось мне незавершённым дежавю. Словно такое уже было. И привело к плохим последствиям. Я сам всё испортил. Я всегда всё порчу. Наверняка я рождён для разрушения. Но мне не всё равно. Мне так жаль... Жаль, что мне не всё равно. Я не мог подавить тревогу и необъятную тоску внутри себя, хотя буквально несколько часов назад с успехом заглушал своё бедное подсознание. Жуткое ощущение того, что я не властен над собственным телом, тем, что по сути в силах контролировать лишь я, казалось самым сильным страхом, который невозможно усыпить. Когда тревога начала отступать, не дойдя до своей кульминации с очевидной панической атакой, я обнаружил себя, лежащего в позе эмбриона с широко распахнутыми глазами, смотревшими в пустоту; своё сердцебиение, отдающееся гулким эхом в голове; ноющую боль в поясничной области и желудке; крошки кожицы от расцарапанных до крови заусенцев на белоснежной простыне; боль в деснах и нижней половине лица, возникшую от того, как сильно я сжимал челюсть; ком тошноты, засевший посреди глотки, и свои наушники, в порыве истерики брошенные на другой конец комнаты. Не желая анализировать произошедшее, я судорожно вздохнул и сел в кровати. Схватил телефон и лихорадочно застрочил Баджи сообщение. «Я уже готов, выхожу» Баджи: «Погоди, я ещё не вышел тебе навстречу» «И не надо, я сам дойду» Баджи: «Отвага или безрассудство?» «Похуизм» Баджи: «Не выебывайся раньше времени. Выходи через десять минут. Позже расскажешь, что у тебя стряслось» Как он понял, что у меня что-то случилось? Я озадаченно нахмурился. Не хочу это обсуждать. Зачем мусолить этот бред? Просто день какой-то странный. Всё само наладится, а если нет, то значит, не судьба. Я рассеянно собрался и вышел из дома. Уже спустился на первый этаж, как вдруг вспомнил, что забыл запереть дверь и предупредить мать, что иду на ночевку к другу. В последнее время я не уточнял к кому иду, всё равно родители были уверены, что с сомнительными людьми я не связываюсь. Потеряв больше времени, чем рассчитывал, я всё же вышел из подъезда. С неба крупными хрупкими хлопьями падал снег, напоминая бесформенные клочки ваты. Из-за этого снегопада я успел сделать лишь пару тяжек, сигарета быстро размокла и не годилась к использованию. Баджи встретил меня на половине пути, уже купив коньяк, который мы ещё не пробовали. Мне не хотелось пить от слова совсем. Хотелось вернуться в свои четырнадцать, где я не боялся заражения крови, пока бил себе татуировки своими руками, где я не боялся людей и не искал правды, где ещё не было Баджи и удушающего чувства собственного одиночества. Мы с Баджи всегда пили быстро, импульсивно, даже как-то жадно, совсем не закусывая. Каждый из нас просто желал таким образом сбежать от трудностей бытия. Я и мои "бывшие" друзья пили ради лёгкого расслабления и удовольствия, иногда по случайности переступали за границы дозволенного, ведь не знали меры, но вовсе не нуждались в том, чтобы от чего-то убежать. Зачем я снова о них думаю? С этой мыслью я сделал последний глоток из бутылки. Кажется, в этот раз я пил больше. Стоило бы фиксировать время, за которое мы напивались. Хотя, этот раз, скорее всего, побил все наши рекорды. Ещё немного... Мне стоит подождать совсем немного и меня накроет. Проблемы испарятся, будто их никогда и не было. Я смотрел на Баджи, думал о его красоте и силе, пока не начал понимать, что я вижу нечто большее, чем просто внешнюю оболочку. Я вижу его душу, она словно пробивается сквозь внешность. Я пытался описать её как можно быстрее, пока был способен видеть. Милая и беззащитная. Очень слабая и покорная. Послушная, но недоверчивая. Красивее тела и более изранена. - устроим вечер преувеличения и пиздостраданий, - прервал он наше обоюдное печальное молчание.- Если ты не хочешь рассказывать о своих, то я начну. Я ненавижу ничего не чувствовать. Но это только на словах я это ненавижу. Сейчас я едва ли понимаю, чувствую ли что-то к этому опустошению, если оно всё уничтожило. Или я просто боюсь. Может, по мне и не скажешь, но я только и делаю что чего-то боюсь. Неизвестности, обстоятельств, погоды, высших сил, знакомых, своих родителей, всех людей в целом. Всё настолько враждебное, что я вынужден сопротивляться. Но любое сопротивление, что мы оказываем, очень утомляет. Он хотя бы не боится в этом признаться. - Всё живое помимо двигательной активности имеет эмоциональный фон. Он не всегда на первом плане и не всегда устойчивый, однако эмоции всегда имеются, - пытался утешить его я или вновь хотел поспорить с этим человеком, чтоб победить хоть раз— не суть важно, ведь у меня предсказуемо ничего не получилось. -Не всегда. Ты исключаешь такое состояние как апатия. -Она не может быть вечной. - так мы ведь живём моментом, не так ли? Хватит думать наперёд. Сейчас я живой относительно, но опустошение во мне абсолютно. Громкие разговоры за окном перекрывали поверхностный шум голосовых связок Баджи. Такой периферийный и ригидный Баджи меня не устраивал. Но и не вызывал отторжения. Мне скорее хотелось его ударить, чтобы привести в чувство, нежели податься в бегство. А если быть честным до конца — мне очень хотелось ему помочь. С ним я чувствовал себя защищённым, а потому хотел защищать его в ответ, будто это мой долг. - зато ты вызываешь у меня эмоции. «А мне что с этого?» — так и не слетело с губ Баджи, но об этом он и думал. - не благодари за моё негативное влияние. - не говори за меня. У меня преобладает амбивалентность чувств к тебе. - это абсолютно отрицательное влияние. - но ведь всё относительно? - Чифую. «Всегда» в отношении того, какое тепло разливается где-то в грудной клетке, когда Баджи зовёт меня по имени, и правда абсолютно. - мы когда-нибудь хотя бы говорить нормально научимся? -как правило, я не могу быть уверен. - вообще, мне даже разговаривать лень. Давай помолчим немного. Я молча согласился, как он и требовал. Баджи положил голову мне на плечо и прикрыл глаза. Почему-то мне казалось, что ему уже надоело видеть эту квартиру. На своём плече я ощущал несколько тяжёлых и невыносимых лет тихих мучений Баджи. Он не издал и звука, пока опустошение разрывало его изнутри на кровавые ошметки. Я без особого удивления и ужаса понял: человеческое долго и счастливо ему точно не светит. Вряд ли ему можно помочь. Молчал он недолго и меня это даже обрадовало. - когда-то я думал, что мы похожи. Но тебя держали за руку, а меня за идиота. По всем признакам мы разные. Баджи так сильно желал превосходить меня в перенесённой боли, что почти не позволял себе интересоваться тем, как и в какой мере страдал я. Я отмалчивался, ведь делиться переживаниями умел даже хуже, чем он. Но каждый раз, когда он говорит что-то обо мне, то словно бы попадает в точку. Вспомнив об этом, я задумался о его словах всерьёз, откинув своё собственное эго и подобное желание превзойти его в страданиях, ведь, как я верно подметил, у меня эта жертвенность также имелась. Мне ведь часто помогали друзья. Да, я не был для них на первом месте, но мне действительно часто оказывали поддержку. Родители тоже, в далёком детстве я был им интересен в пользу своего несмышлёного простодушного возраста, они как будто посадили растение и следили за тем, как оно растёт. Высока вероятность, что Баджи и вовсе не ощущал поддержки на протяжении всей жизни. Если мы сегодня всё утрируем, то можно и пострадать. Значит, будем мериться болью? Я уже сформулировал всё, что мог ему рассказать, и даже больше. Все свои скрытые переживания. Может, и мотивы заодно. Всё самое плохое во мне, спрятанное в закромах подсознания. Мне действительно хотелось рассказать обо всём, что я скрывал. Но рот так и не открылся. Мысли рассеялись в пространстве, растворились в горечи алкоголя. Обычно алкоголь развязывает язык, однако это явно не тот случай. - Чифую, ты же умный. Скажи на своём языке, что такое счастье? -Счастье — это ощущение комфорта, что приходит в процессе и результате какой-либо деятельности. -Нет, ты говоришь про удовольствие. -Счастье и есть удовольствие и другие положительные эмоции. Просто мы наделяем одно слово невероятным волшебным смыслом, отрывая суть от реальности, а потом маемся всю жизнь, что не были счастливы. Мечтаем о будущем, но бредим прошлым. А будущее так и остаётся в прошлом. - Звучит жестоко... Значит, ближе к правде. - может, это и есть чистая правда? - мы же не можем быть уверены. А правда обычно ломает. Тут она лишь дала ощутимую пощёчину. Возможно, мне нужно что-то менять. Пытаться искать счастье в обыденных скучных вещах. Самостоятельно, без помощи каких-либо средств, блокирующих реальность. - определенно, тебе стоит попробовать. - своими словами ты напомнил, что у меня может не получится. Но я, к слову, никогда и не забывал. Это часто являлось причиной, по которой я даже не пытался что-то изменить. Муторные и долгие попытки утомительны. Особенно, когда не приводят к ожидаемым результатам. Ещё я боюсь разочарования. Мы остались в своих личных травмах и не пытаемся излечиться. Причина кроется в тот, что когда рана затягивается, она освобождает ещё одно место. Это значит, что мы можем получить новую порцию боли. Следовательно, мы выбираем жить со старыми ранами, иногда бессмысленно дотрагиваясь до них, не позволяя хорошо зажить себе и своим усталым ранам. В какой-то момент я понял, что Баджи стал для меня трудноперевариваемой пищей для размышлений, которую я не мог даже разжевать. Он может кутаться в моё тепло, пока оно не израсходовано до основания. Конфисковать моё сознание, даже если ему достаточно своего. Я искал в этом человеке путь к своему спасению, проходя его в одиночку; я желал свержение своего тёмного фатального «я», чтобы оно уже отмучалось. Чтобы я освободился. От всего земного, стремясь к небесам, как и положено. Принято считать, что небо не посылает больше страданий, чем человек способен вынести, но, кажется, небу плевать на единичные случаи. Оно обобщает, кидает в нас всё, не заморачиваясь тем, чтобы рационально поделить всё поровну, не просчитывая статистику страждущего населения. Оно посылает страдания всему человечеству, а не человеку. А искупить грехи, совершенные ради побега от трудностей, всем придется по-своему. Возможно, это значит, что мы должны объединиться, но здесь барьером является жестокий закон поколений— человек, как отдельная самостоятельная личность, приходя на этот свет без пользовательского соглашения, обязуется проходить всё в одиночку. Я никогда не надеялся на полное исцеление, не верил в эту обнадеживающую реконвалесценцию. Я не жаждал милосердия Господа в безобразной попытке адаптироваться к его отсутствию. Я старался жить, как положено, как живут другие правильные люди. Но вряд ли мне положено жить. И наверняка правильные люди тоже что-то скрывали. Мне казалось, что сейчас, пока я пьян и далек от проблем, у меня всё в ажуре. Что это та самая идеальная форма жизни на биологическом и материальном уровне. Но сейчас я понимаю, что просто спрятал себя, а материальное омерзительно смешалось с духовным. Причина в том, что душу из себя не вымести, не избавиться от нее, как от токсичных веществ в своём организме. А Баджи... Он был косвенным признаком моей растерянности и путал меня ещё больше. Невозможно найти спасение в другом человеке. Оно точно не здесь. Где мне его искать? - тебе сейчас хорошо? - вдруг спросил Баджи. - для тебя подобное — это всё ещё удовольствие? - вполне верно, - неуверенно ответил я. - выходит, ты сейчас счастлив? Ты видишь счастье в побеге от реальности? Ты понимаешь, что она никуда не девается? И что потом в неё больнее возвращаться? Я не нашёл, что ответить. Баджи настойчиво задавал вопросы, но не был таким упрямым в плане ответов, которых не следовало. - я хочу спать, - пробормотал я, хотя мне просто хотелось прилечь. Ощущения были какие-то странные и не очень приятные. Пожалуй, не стоило так напиваться. - сон— это тоже побег, - невнятно добавил Баджи.- какое-то неоднозначное в этот раз удовольствие... Кажется, ему тоже было не очень хорошо. - у меня тоже. - не стоило мешать коньяк с пивом. Эти несовместимые градусы... Я выключил свет, и мы улеглись на диван. Баджи всегда засыпал без труда, этой его способности я даже завидовал. Я редко ощущал зависть и не любил сплетничать о ком-то, наверное, это значило, что у меня всё хорошо. Или я просто не видел смысла в этих непродуктивных человеческих качествах. Столько ебаного дерьма последнего сорта происходило со мной, когда я был пьян. Я блевал в раковину, самолично вызывая рвоту, пока Коко ссал в унитаз; я воровал сосиску, оставленную кем-то для бродячей кошки, и прятал её в карман, а найдя утром, не помнил, как она там оказалась; я устраивал скандалы на пустом месте; тушил бычки сигарет о свои руки; беспричинно сосался с бывшей подругой, хотя, кажется, тогда она и была инициатором пьяной выходки; отливал на улице множество раз, однажды друзьям даже пришлось помогать мне снять штаны. Столько всего происходило, но всё это и рядом не стояло с нынешней моей ситуацией, связанной с алкоголем. Я испытывал дикий дискомфорт, мир кружился перед глазами. Я просто лежал и не двигался, но мне казалось, что я проваливаюсь в какую-то пустоту, долго и мучительно падаю в никуда. Я открывал глаза, всматривался в темноту и испытывал ещё большее головокружение. В страхе закрывал— и снова падал. Мне хотелось заземлиться, вернуть нормальное ощущение опоры под собой. Но это было невозможно. Я даже подумывал лечь на пол и схватиться за него руками, однако моё тело меня не слушалось. Я догадывался, что мне просто нужно терпеть и смиренно ждать. В какой-то момент меня затошнило. Шатаясь и всё также плохо чувствуя твёрдый пол под ногами, я побрел в уборную. Рухнул перед унитазом, не ощущая боли в коленях, не представляя, какие синяки я увижу завтра на своих ногах, и меня вырвало. Я наивно полагал, что это к лучшему, что я, наконец, протрезвею и мне обязательно полегчает. Смыл за собой и вернулся на диван. Сон, конечно, не шёл, а ведь был эффективным способом спастись от этого психоделического кошмара. Моё состояние зациклилось. Снова головокружение, падение в пустоту, страх, мысленная мольба о спасении, тошнота и вот, я вновь падаю перед унитазом и блюю, совершенно не понимая, когда меня отпустит. Это повторилось ровно три раза. Хотя, я уже ни в чем не был уверен. Во второй раз я клялся не пить что-то такое крепкое впредь. В последний раз я в панике молился высшим силам, чтобы проснулся Баджи или даже вернулась его мать, заглянул бы хоть кто-то в туалет и помог мне. Как вообще из меня может столько выходить? Что из меня так истошно выходит наружу? Почему так больно, будто всю душу выворачивает наизнанку? Вся ротовая полость уже будто сожжена, желудок вроде абсолютно пуст. Меня пугала мысль о том, что мне придётся вызывать себе скорую или, что ещё хуже, — звонить родителям, хотя я был не в состоянии это провернуть. Ещё больше меня изводили мысли о том, что что я могу умереть здесь, захлебнувшись в собственной рвоте. Патологоанатом не пригодится, и без него легко констатировать асфиксию рвотными массами. Зато это мучение прекратится. Не нужно пугаться смерти, даже такой глупой. Но разве её можно не бояться? Пережив этот ужас, я не запомнил, как все-таки уснул, какой-то частью вернувшегося сознания понимая, что я всё равно ещё буду напиваться до полной отключки.