Полноценное исчезновение

В начале декабря в половине третьего ночи выпал первый снег. Я в это время слушал один трек на повторе, скрыв себя от внешнего мира. Тоскливая музыка, играющая второй час, подкрепляла мои неожиданные чувства. Эмоции, что я переживал в эту ночь, были похожи на своеобразный тильт. Полное разочарование от осознания того, что моя стратегия оказалась неэффективной. Но, как оказалось, это была и не моя игра, её исход подчинялся не мне. А всё потому что Баджи вдруг начал отстраняться, словно бы избегая меня. Мне казалось, что я являюсь жертвой, на которой практикуют эмоциональные качели: на какой-то промежуток времени этого исследователя было очень много; он позволял мне делать с ним всё, что я хочу; создавал удобную мне иллюзию выбора; делился со мной тайнами и выстраивал доверительные отношения. Однако, как только я успел привязаться, признать его руки своим домом, как он выпадал из моей иллюзии, и даже его голос приравнивался к такой же температуре, которую вынужденно терпел декабрь. Человек, целенаправленно манипулирующий чьим-то сознанием, является одержимым. Тот, кто желает привязать, привязывается даже больше, чем объект, на который манипулятор целится. Это обусловлено психоэмоциональным фактором, ты не можешь лишиться всех эмоций, как бы не пытался казаться выше своих переживаний. К счастью или сожалению, одержимым мной Баджи вовсе не был. Всему причиной его ветреность. Скорее всего, я просто перестал быть интересным. Мне было обидно, но винил в происходящем я только себя. Это моя вина, что я не могу быть более любопытным. Неустойчивым отношениям между нами требовалось что-то новое, нечто, что могло бы нас сплотить. В любые взаимодействия рано или поздно требуется вносить обновления, если вы, конечно, намерены их продолжать. С такими несуразными мыслями я уснул к четырём утра. Снег быстро растаял, хватило нескольких часов до рассвета, чтобы снежный покров полностью сошел. Поэтому в школу я шёл по мокрому асфальту, не огибая лужицы, покрытые хрупким слоем льда, и смотря в своё расплывающееся отражение в них. Из-за повышенной влажности у меня вились волосы. Ресницы слипались между собой и я часто-часто моргал, чтобы растопить ледяную корку на них. Руки отчаянно пытались отыскать намёки на тепло на дне карманов. Я вдыхал морозный воздух и выдыхал легким паром, что провоцировало желание покурить. Постепенно я полностью перешёл на крепкие сигареты. Электронка ютилась под подушкой, зная, что я преданно вернусь к ней бессонной ночью. В школе ничего не изменилось. Предстоящий новый год являлся праздником, которые здесь игнорировались. Коридоры и кабинеты мы не украшали, словно в этом действительно не было нужды. Да и в целом, всем, кроме меня, хватало одного лишь ожидания праздника. Мне было всё равно, я не ощущал прилива сил и повышения настроения. С каждым годом я относился к этому празднику всё хладнокровнее. Примечательно, что даже мои родители и самые строгие учителя становились более оживлёнными в ожидании подобных событий. Практически каждый день является каким-то праздником, забей в интернете сегодняшнюю дату и получишь название этого дня, поняв, что календарь содержит в себе лишь малую часть возможностей, чтобы мы не сильно расслаблялись. Какие-то даты абсолютно незначительны, и именно таким невзрачным праздником я себя и ощущал. Интересно, непосредственно в день нового года я буду таким же равнодушным? Ощущение праздника коснётся меня хоть немного? Хоть что-то внутри встрепенется при виде красочных улиц в этот день? Может, я буду рад хотя бы новогодним каникулам? До начала урока оставалось десять минут, поэтому первым делом я хотел посидеть под лестницей, ведущей на крышу школы, где обычно и коротал время на больших переменах в холодную погоду, но меня вдруг потянуло на задний двор. Несмотря на холод, я всё же не мог преодолеть желание покурить перед уроками. Надо снова начать носить в школу электронные сигареты, хотя бы с их помощью утолять свою зависимость во время учёбы. Больше мне заниматься тут нечем. С Коко и Инуи я теперь общался всё меньше, ведь когда понял, что они не особо во мне нуждаются и, кажется, им со мной не очень комфортно, отстранился первым. Пока я сидел на карточках на заднем дворе школы и курил, я снова читал какую-то познавательную ерунду. Моё секретное тихое место, что уже было не таким уж моим и совсем не тайной из-за периодически появляющегося здесь Баджи, тоже не изменилось и не таило в себе радости. Лишь хранило какие-то тёплые воспоминания, которые стирались под гнётом времени. Всегда ли я был таким серьёзным и опечаленным? Всегда ли так остро ощущал одиночество? Боялся ли его я прежде? Почему в последнее время притворяться весёлым и добродушным всё тяжелее? - че читаешь? Я вздрогнул и чуть не выронил сигарету от неожиданности. Повернул голову в сторону и увидел стоящего в метре от меня Баджи с сигаретой в руках. По тому как курящий держит сигарету, можно как-то его охарактеризовать. Баджи всегда держал её между кончиками пальцев, не боясь выронить. Можно было догадаться, что этот способ её удержания говорил о его рискованности. И как у него всегда получается быть таким тихим и незаметным? Мне хотелось узнать почему он не ходил в школу на протяжении всей недели и как собирается отрабатывать пропуски, если до окончания этого семестра рукой подать. И почему он, вообще, не поддерживал связь? Так сложно было ответить на мои сообщения? И почему сейчас говорит со мной как ни в чем не бывало? Конечно, это для него в норме вещей, но на мои чувства ему совсем плевать? - это... Эксперимент "25 вселенная". Может, знаешь? - не знаю. О чем? - мышей поместили в наиболее удобное место проживания, так называемый рай, где не приходилось трудиться, добывать пищу и защищаться от хищников. Цель заключалась в наблюдении за популяцией... - ого, - без особого энтузиазма ответил Баджи. Он задумчиво нахмурился, отчего его лицо казалось очень измотанным. - Правда, что мыши такие же умные, как люди? - утверждают, что да... - я против эксперимента над животными. Уверен, это исследование того не стоит. - ну, я отчасти согласен. Но смысл имеет. - да ну? Что там было, вообще? Жили мыши, дохли. С ума посходили наверное от этого «рая». Всему живому нужно подвергаться стрессу и делать что-то самостоятельно, иначе мы будем деградировать. Всё предсказуемо и без опытов над невинными мышами. - верно. Мыши в конечном итоге стали рождаться пассивными, ничего не делали, даже не размножались. Ели, спали, самки проявляли агрессию и избегали самцов, самцы, в свою очередь, не боролись за них. Девиантное поведение мышей приводило к из сумасшествию, они становились каннибалами при достаточном пропитании. Эволюцией заложено откладывать потомство ради сохранения вида. Но появились пассивные мыши, что вели гомосексуальные связи. О потомстве и не думали. - и чем это плохо? Каждый должен продолжать род по-твоему? - нет, я так не считаю. Но факт того, что размножение — это фактор сохранения вида, остаётся фактом. Даже животные, которым половое сношение причиняет дискомфорт, занимаются этим. В процессе эволюции люди потеряли некоторые инстинкты, феромоны, я считаю, это к лучшему, но без размножения человечество исчезнет бесследно. Не уверен, что было бы, попади мы в такой же беззаботный рай. Но с большой вероятностью всё пошло бы по наклонной. - Вижу только преимущества. Планете пора взять передышку. И мы кардинально отличаемся от мышей, как минимум, возможностями. У нас существуют различные виды контрацепции, разрешены аборты. А забот и трудностей по самое горло, хоть удавись, и всегда так будет. Психологическая помощь также у нас имеется, мышам её, конечно, не оказывали. - пожалуй, ты прав. Как думаешь, почему при делении на касты взрослые особи притесняли молодых? Только ли из-за занимаемого места? - может, старики боялись смерти и злились на молодых, ожидая что те однажды начнут вытеснять их самих? От того и вражда. Всё как сейчас. - взрослые, как более осознанные, разве не должны были понимать, что вид вымрет, если они так загнобят молодых? - взрослые не всегда так умны, как ты предпочитаешь думать. К слову… Мы ведь всё ещё о мышиной возне? Почему, кстати, такое название? - это была 25 попытка учёного. - какой ужас. Бедные мыши... Пойдём сегодня ко мне? Мне делать нехуй, с подработок уволился, мать съебала черт знает куда… Ещё немного и я стану одной из таких ёбнутых мышей в этом скучном аду. Не сразу сориентировавшись, я затормозил. - что ты делал всю эту неделю? - не выдержав, спросил я. Я уже не боялся, что его оттолкнет моя навязчивость. Это абсолютно нормально— интересоваться подобным. И если я ему не нужен, то пусть и не заговаривает со мной. Его странное общение со мной меня тяготит. - употреблял, - вдруг честно признался Баджи, даже не посмотрев на меня. - химоза ебучая, до этого несколько раз пробовал и всё было нормально. А в этот раз отхода были тяжёлые, я будто и сейчас под ними. А что? Мог бы и сам прийти поглядеть. Или присоединиться. Знаешь, говорят, любопытство— как греховное деяние. Тянет на дно. Но и без него как-то тяжко. Шутил он так или нет, я не мог определить, ведь Баджи весь диалог продолжал безэмоционально смотреть куда-то вдаль. Проследив за его взглядом, я заприметил кошку, пьющую воду из лужицы. А почему бы и не попробовать? Я ведь хочу понять его, но не смогу, не пройдя через тоже самое. Значит, он про синтетику. От него же я уже знаю примерную стоимость колёс. Вопрос лишь в том где он их берет и насколько они качественные. В любом случае, от одного раза ничего страшного не будет, я только попробую. Баджи ведь тоже неглупый, кажется. Он делает это от скуки и ради интереса, всё ещё не выглядит зависимым. У него всё в порядке, объективно оценивая. - я хочу, - твёрдо сказал я, зная, что малейшая неуверенность, которую можно было проследить в моём голосе, привела бы к отказу. Он никогда не предлагал мне ничего более тяжёлого, чем алкоголь, и говорил, что дальше мне идти не следует. Баджи посмотрел на меня удивлённо-недовольным взглядом, будто я как-то умудрился его оскорбить, но эти эмоции в его глазах быстро улетучились. На смену им вернулась пустота, казалось, его взгляд был покрыт таким же тонким слоем льда, как лужи в этот холодный декабрьский день. - интересно тебе, значит, - тихо хмыкнул он. - тогда... Завтра после школы сразу ко мне. - а ты так сразу? - в смысле? Если не уверен… - нет, я о тебе думаю. Не слишком ли он зачастил? А как же это его «рациональное употребление»? У него что, уже и толерантность к веществам выработалась? - чего? – не сразу понял Баджи. – а, да мне похуй. У меня всё в порядке, даже толер ещё не выработался вроде. О себе лучше думай. И бабки готовь. Цену напополам. Только в этот момент я почувствовал, насколько мне холодно. Сердце пропустило удар, но я бы даже сказал, что сквозь него словно прошла раскалённая игла. Приятное чувство тепла. Следующим чудом стали лёгкие, я буквально ощутил всю их жизненную ёмкость, она была безгранична и пуста. Это пространство не имело ничего внутри, даже воздуха, будто являлось вакуумом. Я бы назвал такое вместилище проткнутым теплой трубочкой шариком. Казалось, я выдыхал не углекислый газ, а именно кислород, благодаря которому спасал человечество, а всё это несчастное человечество присасывалось к неведомой трубочке, чтобы вдохнуть из моих лёгких. Очередь состояла не из миллиарда, нет, людей было бесконечное количество, ведь стоящие в очереди воспроизводили потомство за секунду, и все они смиренно ждали своей порции воздуха. Больше никого ничего не волновало, ни боль, ни пища, ни денежный достаток. У меня тоже ничего не болело. Тело окутало волной нервных импульсов. Я состоял из нейронов, мёртвых атомов, венозных и артериальных сосудов, обладающих прочностью самого твёрдого элемента Вселенной. Моя душа была из железа, только выкованная, всё ещё ужасно горячая и окутанная светящейся неоновой краснотой, характерной для раскалённого металла. Я представлял из себя потоки света, являлся источником электрического тока, эндометрической и экзометрической системами, первая из которых выделяла тепло, а вторая поглощала. Я был безмассовой частицей, что двигалась со скоростью света, пока не разрушится. Дофаминовым всплеском, врезающимся в своё собственное сознание. Я смотрел на люминесцентную лампу на потолке, тусклую и безжизненную, но такую важную для изучения. Воспринимал её за изображение интерференции большого количества круговых когерентных волн из учебника физики. - При интерференции энергия волн перераспределяется в пространстве. Это не противоречит закону сохранения энергии ... Почему? Как там было... Я же учил. Я зубрил, ничего не понимая, но сейчас будто понимаю всё, - пробормотал я. - а кто придумал измерять свет потоками? - я помню только единицу измерения. Люмен. Это ведь другое? Где связь? Я запутался. Что я учил? Зачем? Мне когда-нибудь нравилась физика? У меня имелись органы зрения, слуха. Рот воспроизводил звуки. Тело— забавная кожура, будто я просто оделся в склизкую и кожаную кожуру. Странная материя. Материал. Гниющая оболочка, которая не имела связи со сверхсильным сознательным. Значит, она не имела значения. Её структуры не стоили внимания. На какое-то время меня окутала слабость, мне казалось что я не чувствовал костей, они вдруг стали прослойкой ваты, марли, скорее даже облака, невесомого, не ощупываемого. Потому было легко, невероятно легко, не двинувшись с места, я был уверен, что в силах встать и пробежать три километра за самый короткий промежуток времени, мог дать за эту теорию руку на отсечение по локоть. Первое, что я увидел новыми глазами, данными мне, это чёрного кота. Не сразу понял, что это кот. И дело не в зрении. Не сразу понял почему он звучал так неестественно и по-человечьи. Это мяукнул Баджи? Или я? Животное казалось чёрной космической дырой, пропастью, которая поглотила две яркие звёзды. У него были зелёные, как у меня, глаза. Вдруг послышалась музыка, постепенно набирающая звук. Фонк, который я тоже когда-то слушал. - Оставь, - непослушным ртом сказал я, ощущая, будто язык словно как-то мешается, не успевая настроится на мой уровень. Переферии сознания не существовало. Подсознание тоже умерло. Осознанность, мораль, этика..? Что это? У меня есть только душа, ощутимая аура с вечной искрой внутри, приводящая меня в восторг, стремящаяся к божественному облику. Она существовала лишь для жизни, не имела низменных человеческих чувств. Всё живое обладает душой? А что такое душа? Какое у неё определение? Если я чего-то не знаю, то могу придумать сам. Душа— это просто единица доказательства жизни. Надо найти формулу, по которой можно измерить душу. Нет, надо просто спросить человека, чувствует ли он свою душу и насколько ощущает её присутствие внутри себя. Мне было жарко, пожалуй, за счёт того, что я был проводником тепла и энергии. Я лег на диван, не заметив, что под спиной у меня была рука Баджи. Концентрация внимания ухудшалась настолько, что, посмотрев на время, я не мог задержать на нём взгляда, а потому было сложно. Изображение часов какое-то неестественное. Маленькая стрелка на трёх, а большая под ней, на четырёх. За окном темно. Даже если бы эти стрелки сказали мне вслух или передали мысленно своё значение, я бы не сразу переварил эту информацию, а потом мгновенно забыл по причине отсутствия нужды. Время не ощущалось. Для чего нам часы? Лишняя морока. А вот рука Баджи, нащупывающая мои позвонки, казавшиеся мне огненными проводами, ощущалась еще как. Причём уютно. Собственные мурашки были похожи на холодящий иней. Сначала я не понял, что это всего лишь мурашки, восприняв их за бегущих по мне насекомых, и растерялся. Мне хорошо. Сейчас ни один вопрос не поставит меня в тупик. Что я чувствую? Я чувствую только то, что хочу чувствовать. О чем думаю? Думаю только о том, о чем хочу думать. Говорю... Я говорю обо всём. Зачем говорить что-то определенное? Пока мне можно издавать звуки, я буду использовать эту возможность на максимум и бесконечно говорить. Вторая рука Баджи уже лежала у меня на животе. Там было по-особому жарко, будто огненный шар грел меня изнутри, расплавляя внутренние органы, превратившиеся в муляжи. Отчасти мне хотелось избавиться от этого жара, но я сумел лишь приподнять футболку в попытке избавиться хотя бы от неё. Ликвидировать прикосновение руки Баджи, такой же горячей, одинаково плотной и живой, не хотелось, она управляла шаром, пропуская внутрь свои атомы, создавая явление диффузии между нашими материальными субстанциями. Я тяжело дышал только лишь от пальцев рисующих что-то ведомое лишь им на моей тающей коже. Наверняка рисунки имели сакральный смысл, возможно, Баджи рисовал руны на удачу, может, это были символы разрушения, смерти и скорби. - человеческое тело отчасти состоит из звездной пыли. Мы имеем отношение ко вселенной, - говорил я, не поспевая за мыслями, не понимая, что именно хочу донести до Баджи. - А что, если полностью? Планета ведь состоит из бывших звёзд. Мы и есть вселенная. Мы живые, но будущие бывшие звёзды. - но у нас есть нечто, что полностью атрофируется в силу возраста. Вилочковая железа... Что-то там ещё. - вся система атрофируется. Даже скелет. И мозг. За него обиднее. - с разной скоростью. Представь, если бы мы разлагались со скоростью света? Как бы это было? Успели бы мы что-то узнать и ощутить? Земля стала бы лучше? Баджи был на одной волне со мной, в этом сомнений не было. Кто угодно, лежащий рядом, был бы в одном русле с нами. Даже материализовавшаяся пустота в виде кота, на шерстинках которого всё ещё блестела звёздная пыль, чувствовала то, что чувствуем мы. - получается, нет бесполезных людей. Говорю же, всё относительно. Мы рано или поздно станем удобрением для места, в котором жили... Разве это не потребительское отношение к нам? - нет же. Это взаимодействие. Без взаимовыгоды. В ней, кстати, нет одинаково взаимной выгоды. - в самом деле, какая планете выгода? Просто пожрет тела... Ты знал, что сегодня на завтрак мог съесть моего предка? - я не завтракаю… Что? – черечур удивлённо спросил я. В душе я эмоционировал настолько ярко, что эта никчёмная оболочка не могла передать всего ни с помощью мимики, ни с помощью жестов и интонации. - природный круговорот, - поясняли мне, а я доверчиво вбирал в себя каждое слово. - Кто-то умирает, его частицы однажды попадают тебе в тарелку. Когда меня не станет, ты обязательно это вспомнишь и будешь солить еду слезами. И всё равно съешь, без этого ты не сможешь. Первобытные потребности выше любых чувств. Это одна из причин почему я не хочу быть вежливым со всеми. Зачем это нужно? Какой же он... Нужный. Необходимый. Забрать бы его и пусть живёт у меня, и тоже лежит со мной на колючем ковре гостиной перед телеком с познавательной хуетой. Едва я приоткрыл губы, как снова начал говорить о чём-то странном: - У тебя никогда не возникало желания слиться с человеком душой и телом, буквально быть с ним одним и ни чем не разделимым целым, на которое ничто в окружающей среде не способно повлиять? Чтобы защищать этого человека с абсолютной уверенностью, что ты не упустишь ничего важного, чтобы чувствовать его эмоции, как свои, чтобы быть для него единственным источником тепла и света, водой и пищей, идеальной температурой там, где он находится, где он может побывать в перспективе; быть для него всем самым хорошим, что могло бы случится с самым счастливым человеком в этом мире, чтобы он ни в чем не нуждался и был неизмеримо, бесконечно счастлив и любим тобой в совершенстве? - У меня даже не было такого человека. - значит… Это значит, что ты можешь им стать для себя. Потому что мне это, кажется, совсем не светит. - зачем? Щекам стало невыносимо жарко, но с них кожу не содрать, не так легко, эта эластичная оболочка слишком туго обтянута. Баджи лег ближе и задышал мне в шею. Я слышал его дыхание так громко, будто это был единственный звук по всём мире с таким мощным децибелом. Ощущал так остро, что мне хотелось убежать подальше от внешнего раздражителя и в то же время приблизиться к нему вплотную. Покрывало мурашек по всей площади моего тела являлось настоящей ледяной бронёй, а после того, как за миллисекунду таяло, то кипело и испарялось на моей коже. Сонная артерия заходилась в конвульсиях радости, сердце забилось под кожей щёк с еще большей частотой, поток мельчайших мурашек, крупиц космической пыли на площади моего эпителия окутал меня всего с головы до пят за одну тысячную секунды. Складывалось впечатление, будто эту кожу слишком сложно покалечить, её лучше не касаться, но Баджи предпочитал идти против правил. Казалось, будто я весь состою из световых лет, звёздной пыли, шерсти, которая встает дыбом каждый раз, когда в меня дышат, а сердце слишком увеличено в размере. Будто я крохотная мышь, загнанная собой в угол. Клетка имеет брешь, но мышь выходить не намерена. Когда Баджи скользнул кончиком языка по моим губам, корочка мурашек пробрала меня до онемения. Душой я не удивлялся его действиям, однако моё тело переживало тяжёлое потрясение. - чифую, как долго живут мыши? - дикие мыши живут год. Из-за нехватки... Декоративные, кажется, три... Не знаю с чем это связано, но музыка почему-то стала казаться более интимной. Влечение, половое сношение без возможности сохранения вида. Без возможности создать новый вид. Лучше нашего всё равно не будет. Что-то твердило мне, что возможно всё, полагаю, Баджи синхронизировался со мной не только в столкновении наших губ, но и мыслями. Возможно, после этого поцелуя, мы ступили на первую степень слияния воедино, и ещё немного и наши мысли будут даже не просто одинаковыми, а общими. В процессе движения губ и сплетения языков, словно вяжущих наши внутренности в шибари невидимыми нитками, мы словно пытались перекинуть друг на друга всю скопившуюся за прожитую жизнь энергию — ударялись зубами, кусали губы, не церемонясь, неуклюже раздевали друг друга. Я помнил обрывками его глаза и не мог понять эмоции, застывшие в них. Я даже не понимал, были ли там эмоции. Возможно, в них замкнулась лишь пустота. Ничего больше в глазах не было, даже страстью они не пылали или безумием. У меня такие же странные глаза? Как две зелёные стекляшки бутылки из-под старой колы? Жаль, сейчас такую не производят. А зрачки тоже занимают так много пространства? Из какого они тогда материала? Это... просто пустота? По какой формуле мне вычислить её количество? Как измерить пустоту в душе, если так сложно измерить душу? Я не успел опомниться, как его мокрые губы оказались на моих коленях. В этом месте он остановился с большим интересом и чуть дольше, чем где-либо. Кусал коленную чашечку, словно пытался разбить и оставить себе на память осколок, чтобы пустота появилась и на моём коленном выступе. В ответ я лизал его запястье, не ощущая вкусовыми рецепторами вкуса и не особо понимая консистенцию, материал человеческой кожи. Едва ли владея собой и рациональным мышлением, вгрызался в это запястье, как голодная собака, получившая кость; с особым усердием и преданностью надкусывал израненные костяшки, какую-то слишком отвратительную на вкус кровь, которую явно не стоило так усердно слизывать, и тонкие фаланги пальцев, обтянутые кожей. В моменте, когда мы разделись, у меня образовался провал памяти. Как будто я моргнул и передо мной уже оголённый торс Баджи. Увидев большую гематому на его животе, я потер её, будто мог стереть. -Быстрее, - торопил я, когда Баджи обхватил ладонью, предварительно смоченной слюной, мой член, вызывая вспышку тугого спазма внизу живота и несдержанный стон. Шаровая молния в животе спустилась ниже. Он водил рукой довольно старательно и в то же время как-то машинально, а потом я на что-то отвлекался— либо на мысли, лихорадочно скачущие внутри черепа; либо на выслушивание своих сердечных ритмов, в попытке вычислить средний интервал; либо на свете лампы, в котором мы не особо нуждались из-за подглядывающей за нами яркой Луны и множества зрителей на небосводе в виде мигающих звезд; всё ещё ослепляющие, как два окрашенных зелёнкой Сириуса, глаза кота— и вновь возвращался только к его руке. Не понимая степени его усталости, я просил такого же возбуждённого и менее отвлекающегося Баджи не витать в облаках, концентрировался на ощущениях и снова на всём остальном. Кончить не получалось долго. Меня не особо это волновало, процесс был неплохим, а сил у нас на двоих было нереально много. Когда руки Баджи чуть уставали, я сам надрачивал ему и себе. Мы снова сталкивались в поцелуе, хотя больше сосредотачивались на мастурбации, на руках, что двигались на автомате. Боль внутри своей несогласной с происходящим души я чувствовал отдалённо. Больше воспринимал удовольствие, звуки, потоки света, льющиеся из окна, чтобы завладеть нами и нашей ценной энергией. Мы делали это как животные, которым тоже бывает больно это делать. Которые решили восстать против своего вида. Одержимо и без устали, не делая особо перерывов, лишь бы дойти до конца, испытать реакцию тела и деформированного веществами сознания в ответ на потенциальные потоки наслаждения. Сейчас мы застряли в Голоцене, близится шестое вымирание. Земля однажды уйдет на перерыв. Нам некогда отдыхать, у нас слишком много сил на бесполезные действия. Мы — непредсказуемые катастрофы, что ожидают своего свершения. Мы казались мне мышами первой вселенной. Жестоким экспериментом во благо не всратого нам общества. Из одной бракованной пары человек и тысячи, способной воспроизводить новых, иногда таких же бракованных людей, выбрали бы последнее. Забавно. Пожалуй, это можно назвать гуманностью. Меня вдруг одолел страх, будто мы тоже загнаны в какое-то пространство и за нами ведётся наблюдение. Может, камеры спрятаны в глазах робота-кошки, а она нас сожрет из-за нашего девиантного и самодеструктивного поведения, так как каждый из нас являлся молодой пассивно-агрессивной красивой мышью, рвотной массой вылитой в холод старого общества. Так просто получилось. Нам досталась роль представителей тех самых гомо-пар, которые убивали эволюцию на глазах всего мира, не только лишь мышиного. Ну и пошла она, в таком случае, эта эволюция. Где эволюция, там и деградация. Из одного лишь Баджи и всей цивилизации я бы выбрал его. В таком своём состоянии я возымел такой псевдоуверенностью, что мне и не снилась. В какой-то момент меня сильно отвлёк вопрос: зачем мы это делаем? Я ведь здесь единственный, кто излучает любовь. Тогда зачем? Кто всё это начал..? Я ничего не понимал. Может, я вру и на самом деле любви нет во мне точно так же, как и в Баджи? Да и чего мне стыдится. За меня врёт шмаль. Баджи тоже врёт. Вернее, это тоже был не он, а то, что создали наркотики, попавшие в него. Выходит, всё честно. Мы не обошлись друг с другом каким-то неправильным образом. Возможно всё. Возрастание радиуса действия всего, что причиняет людям боль, смерть отцов атомной бомбы, глаукома всевидящего ока, растворение шипящих витаминов в рвотных массах, доведение сознания Кришны, растление девушек, поклоняющихся многорукому Шиве. Горе и радость в том, что в этом мире возможно всё. Кроме любви между нами. Мы явно не те, кто может нам помочь. Мы слишком больны для этого. И как тогда поступить? Никто ничего не решит за меня. Теперь я знаю это. Это осознание толкнуло меня в океан неизведанности, где я не имею хотя бы пятидесяти процентов гарантии на относительно благоприятный исход. Я не знаю кому доверять. Чьим советам следовать. Я не знаю чего хочу сам. Но именно я должен решать. Решение— это принуждение. Жвачка, потерявшая вкус, которую ты не можешь выбросить, пока не примешь хоть какое-то решение в своей жизни. Возможно, сейчас я поддамся решению, которое сотрёт меня в порошок. Но я не хочу жалеть. Больше никогда. Начальная ступень свободы. Я свободен, как человек. Как мышь, умершая последней. Тем не менее, я всё ещё готов в любую секунду посвятить свою жизнь Баджи, чтобы лишь он ей управлял. Пусть только будет рядом. Я лишь хочу кого-то рядом. Больше ничего мне не требуется. Мне не нужна организованная толпа, только лишь один человек. Но сейчас я только и могу, что льнуть к нему, соприкасаться кожей к коже, оставлять царапины, следы своего пребывания на островках чужого тела, уже покалеченного кем-то. Пусть мой разум и оставался пустым и неприступным, я прекрасно знал, что происходящее здесь не выйдет за пределы комнаты. А мне выйти придется. Также я знал, что сегодня кое-что происходит в первый и последний раз— иллюзия любви между нами. Возможно, будь сейчас рядом со мной кто-то другой, то всё шло бы по такому же сценарию, я не могу это исключить. Но даже так я бы всё равно помнил, кто для меня в приоритете. В ебаной вышине проблем. Когда мы уже лежали, смотря в потолок, меня заклинило на вопросе, разумеется риторическом: что может быть лучше этого состояния? Нет, серьёзно, что? Хоть что-то сможет переубедить меня в данную секунду? А через минуту? Через двенадцать минут и пятьдесят шесть секунд? А завтра? В мой следующий день рождения? Просто через год? Десять лет? В новом году случится что-то лучшее? Баджи скажет когда-нибудь, хоть в одной из возможных Вселенных, что есть что-то лучше? Моя мама, не познавшая счастья, попробовав это счастье, скажет так? Я ведь никогда не найду ничего лучше и потому прибегну к этому снова, так? И я даже не попытаюсь искать, правда, это чувство не повторить и не переплюнуть всеми возможными методами. Я не пробовал, но я уже знаю. Я знаю всё что можно и нельзя знать. В моих размышлениях сейчас рождается истина. Ты можешь завоевать чьё-то сердце и жить с ним и его обладателем, не сразу заметив, как тебя съедает бытовуха, а его рак последней стадии, как вас тошнит друг от друга. Ты можешь пытаться обмануть организм голодом и получить эйфорию от него за минуту до того, как ебнешься в обморок и приложишься обо что-то головой— мгновенная смерть, и уже не протестить новые неоднозначные способы биохакинга, но твой горячо любимый гений и кумир в этой области, например, Стив Джобс, придумает новые, умолчав что наркотики на первом месте. Можешь ебаться днями напролёт с кем хочешь и как хочешь —в миссионерской, по-собачьи, играя пальцами ног на золотой рояле, облитой исходами оргазма, пока твой партнёр в процессе искусно стонет в нужных местах и всё это без красочных последствий из ЗППП, нежелательной беременности и чужих осуждений; в итоге возыметь отвращение и пренебрежение к понятию тела и словить импотенцию. Сыграть свадьбу с одним человеком, а всецело себя отдать другому, гулять на стороне, пока тебя ждут, не в силах уснуть от тревоги. Ты можешь даже наконец прийти к тому, что получится всё, к чему ты долго и болезненно шёл, очень скоро осознав, что тебе больше это не нужно. Можешь сдать экзамены и получить сотню высших, похвалу родителей, престижную работу, статус, известность, прекрасную семью, состариться и утопать в этой омерзительной немощной старости со своей женой, как плесень на выцветшем черновике собственной жизни, мочиться и испражняться под себя, не подтираясь его крошащимися листочками, которые осыпаются в твоих морщинистых пальцах, пока твои дети, на которых ты потратил четверть, а то и треть жизни, будут заботиться о таком хламе, как ты, только из-за чувства долга и вины. В конце концов, ты можешь править не тексты, которые так и останутся текстами, представляющими из себя дерьмо, политое шоколадной глазурью, или как это оформление примитивного высера твоего конченного и наиболее болезненного состояния видят те, кто захочет видеть его иначе, а править над чужим сознанием и купаться в лучах власти. Можешь скоропостижно скончаться в логове эскапизма, где нет места саморефлексиям. Бесспорно, ты можешь всё. Но в итоге останется смерть. Ох, нет, стоит переиначить реалистичнее, раз уж я предаю себя и того, кто слышит мои мысли, дерьмовому реализму, то есть, хладнокровной истине: в итоге ничего не останется. Лишь сотни "индивидуальных" надгробий и вянущих, как твоё тело, то есть удобрение для земли, цветочков, которые пахнут лучше, хотя тоже умерли; скорбящие из-за твоей неизбежной смерти дети, которых стоит готовить к такому выводу с самого эмбриогенеза, или шептать, что ты и их мать не вечны, пока эти юркие сперматозоиды— твои личные дети с твоими генами и наследственными ментальными и физическими недугами— движутся к тому, чтобы подавать тебе стакан воды, да, только один, если уж так принято говорить. Смешно, не так ли? Зачем всё это существует, если есть вещества, расширяющие сознание? Мозг атрофируется в любом случае, каждый орган, всё твоё тело — это гниющая кожура твоего самого любимого или ненавистного фрукта. Вот она, свобода. Мы свободны дважды: в выборе своей зависимости и под грязным кайфом. Зачем быть при деньгах всю жизнь, если не тратить их на наркотики? Зачем существую я, как не для того, чтобы, как и другие, притвориться перед миром, что наркотики— только лишь олицетворение зла, дьявол, проникший в твою душу через слизистые оболочки, кровь, желудок, уже поражённые патологиями? Я искал смысл жизни, а нашёл саму жизнь. Её эпицентр, золотую жилу. Баджи помог мне её отыскать. Сейчас я надеялся находиться в этой жизни, чувствуя её до одури живое сердцебиение в груди, в пульсе на лучевой и сонной артерии, как можно дольше, лишь бы хавать это дерьмо как можно дольше. Ты можешь сторчаться на органике, и это тоже естественно. Куда уж естественней. Органика— это выгода, которую человек смог извлечь из обширного естества. Природа сама толкает нас на дно, и не имеет значения— в тихом океане ты или в луже собачьей мочи. Всё равно ведь умрёшь, какая разница как именно ты проебешься. Всё из-за мнения окружающих? Чтобы сидя в обшарпанной квартире, не зная уже чем себя занять, кроме как не обсудить чужую личную жизнь, они говорили о тебе, пока ты носишься от одной крайности в другую, лишь бы они сказали по-минимуму плохого? Чтобы твои родители, не постигшие успеха, радовались хотя бы за тебя? Ты должен им, потому что они сами решили высрать тебя на свет? Ты всё ещё считаешь, что кому-то что-то должен? Или нужен? Ты будешь больше нужен им наркоманом или трудоголиком с конченной психикой? Ты нужен почве, по которой ходишь, она не найдет другого удобрения и способа жить? Может, ты больше нужен асфальту под своим окном, чтобы хотя бы окрасить его в красный, убрав эту серость? Должно быть, ты любишь самовнушаться тем, что нужен хотя бы себе? Не расстраивайся, государству и его естественному приросту ты всё же нужен, пока это не перешагнет допустимые грани, пока в ней ещё остаётся место для трудоспособных терпеливых граждан, патриотов до мозга костей, готовых умереть просто за свое место, и нужда в том чтобы ты работал и получал зарплату, проклятый прожиточный минимум, проебывая его на то же государство. Оно придумало все условия для умирающих живых— еда, водоснабжение, отопление, война, медикаменты, больницы, морг, поминки, могила. Любой каприз за твои деньги. Кстати, люди— это возобновимый, ежесекундно обновляющийся ресурс, поэтому этот мир ничего не потеряет, когда ты скончаешься как человек. Тебе всегда найдутся замену. - биохакинг не всегда про пользу. Стивен Джобс— говноед. Как и все люди. Как и мы, - ляпнул Баджи, и я вдруг понял, что говорил вслух. Либо Баджи просто думал о том же о чем и я. Я сказал все, о чем думал? Я думал обо всём, что говорил? Кажется, я не понимаю. Я прикусил губу, чтобы не сказать что-то ещё, а ещё потому что слизистые ротовой полости быстро высохли. Безучастно скорбящий, подобно богу разрушения, Баджи что-то бормотал себе под нос, будто просто озвучивал каждую мою мысль. Истощённый силуэт Будды и многорукого Шивы точно понимали мое состояние. Спустя какое-то время я понял, что Баджи на самом деле выискивал слова в фонке. Достаточно хорошее воспитание или совесть, которой я не был лишён, тихо говорили мне, что родителям будет больно. Токсичные вещества, разрушая мой мозг, звучали гораздо убедительнее: пускай теперь будет больно им. «Я ничего никому не должен»— любимое самооправдание Баджи, который не может отделаться от него даже под кайфом или под градусом. Вообще-то, он должен кое-кому. Он должен мне свою любовь, иначе я сам в отместку и из-за отчаяния залюблю его до смерти. И должен мне ещё дозу чего-то посильнее, наверняка это не предел. А ещё он должен нести ответственность за меня, это ведь он меня толкнул в пропасть, даже если не хотел сделать ничего плохого. Бедный глупый Баджи, сколько же он должен, мне так его жаль. Я был уверен что даже безразличному Божеству с его внутренней войной свойственно быть должником и намеревался доказать это. Разумеется, не прямым текстом. Такими людьми нужно уметь управлять, уподобляясь ими же, как ни крути в душе Баджи— глупый ребенок. И детей не стоит винить за их капризы, истерики и проступки, ведь эти несмышлёные существа ещё не знают, как заполучить необходимое правильным путём. Если разумные взрослые не обучат их нормам и правилам поведения с другими и с самими собой, то они и в старости останутся большими детьми. И мне нравится эта невозможность взросление. Интересно, сколько среди взрослых людей по-настоящему взрослых? Что значит, быть взрослым? Сколько истинных взрослых будет в будущем, если мы поступаем так ужасно в своей юности, не желая продолжать род в противостоянии необходимому цивилизации росту населения? Хочу чтобы мы были последними. Оставшиеся красивые мыши единственной оставшейся Вселенной, питающиеся суммарной солнечной радиацией и наркотическими веществами. Я планировал обращаться с Баджи как с ребёнком, больным смертельным недугом, быстро смекнув, что именно это ему и нужно: хвалить его за пустяки и прощать за каждую оплошность; смеяться с самых несмешных шуток и восторгаться любой его идеей, ведущей в никуда; обнимать его, как обняла бы его мать, если бы этого хотела; целовать в лоб, словно могу измерить точную температуру его тела; делать вид, что не вижу его лжи; убеждать его во всём хорошем и целенаправленно врать, что он никогда не умрет и однажды излечится полностью. Что-то было правдой, например, смерть и правда является эффективнейшим исцелением. Иногда любовь выглядит как жестокость. Люди становятся жестокими по причине. Он и есть моя причина. Мне было любопытно, насколько ещё мерзким я могу быть в своих способах во имя непонятной даже мне цели. Но это правда. Что саморазрушение— это то, что дарует нам всё. Только через него мы способны вкусить плоды самопознания, в лучшем случае и саморазвития. На тот момент я и не ведал, что для начала мне нужно всё потерять и что в конце... - что-нибудь осталось? Не сразу поняв, что обращаются ко мне, я задал встречный вопрос: - что осталось? - а, всё уже, - оказалось, Баджи имел ввиду бутылку пива, к которой уже тянулся. На какое-то время мы замолчали, каждый думая о своём. Я, потерявший нитевидный пульс мыслей, просто втыкал в потолок.