Танец фиалки

      Статуя. Марсель. Поздний вечер.       Это навязчивое однообразие не покидало дом долгие недели. Марсель проводил возле своего творения беспокойные дни и бессонные ночи. Он засыпал перед ним, сидя на полу или стоя на коленях, будто к кому-то взывая и чего-то ища. Он умолял дать ответы на вопросы, которые не произносил. Он взывал к тому, кто был заключён в мраморе, однако тот не мог ему ответить. Мраморное, тихое лицо, исполненное самых выразительных, самых подлинных эмоций, которые, кажется, просто не могут отразиться на человеческом лице, даже будь это самый прекрасный, самый невероятный человек, было совершенно недвижимо. На нём замерло умиротворение, замерло смиренное, исполненное любовью спокойствие, когда всё изваянное тело было напряжено и казалось, что ещё мгновение — и содрогнётся, измотанное тренировкой.       Марсель будто ждал, что вот-вот и качнётся прядь молочных волос, вот-вот и двинется складка ткани на тонких, опущенных плечах, вот-вот и соскользнёт с верхней перекладины станка изящная нога, заключённая в старую балетку. Бета глупо ждал, пока на щеках статуи появятся слёзы, но её украшали лишь шафрановые тона вечерних ламп. Вся мастерская была залита жёлтым светом и чёрными сетками небольших теней, а от вечернего, сонного солнца на небе осталось лишь зеленовато-сиреневое свечение.       И на фоне этого мистического мрака стояла статуя Энтони, ещё мгновение назад на износ занимающегося у балетного станка, но сейчас склонившегося к нему, потому что в теле и в душе ничего не осталось. Марсель сидел перед ним на коленях. Ему не было холодно, хотя пол в большей части мастерской был бетонный и ничем не укрытый. Он думал лишь о том, достоин ли был так поступать со стремлениями, с истончающимся талантом человека, который всё потерял.       Долгие недели Марсель задавался этим вопросом, долгие недели смотрел на парадоксальное сочетание напряжённого тела и расслабленного лица, словно бы неожиданно соединились две совершенно различные статуи. Марсель задумывался, а не сделал ли он нечто ужасное, не осквернил ли гений, которому суждено было умереть? Иногда казалось, что статуя смотрит на него в ответ, хотя глаза омеги были закрыты; казалось, что она даёт ответ, но Марсель больше не мог его услышать.       Его гений был исчерпан. Руки больше не могли взять ни карандаша, ни стамески. Глаз больше не видел других людей. Марсель не видел никого, никто его не интересовал, а всё казалось таким обыденным, таким грязным: люди с простыми, первичными амбициями вызывали тошноту. Хотелось кричать, безумно вопрошать, почему все живут ради существования, а не ради жизни, почему никто не заметил умирающего таланта, почему не помог? Почему теперь ни у кого сам Марсель не может найти помощи?       Почему все вокруг стали слишком просты, а их истории слишком поверхностны?       Марсель отчаянно склонился перед своим величайшим творением, сжимая тёмно-русые волосы в кулаках и даже чуть царапая кожу. Лба коснулся безучастный холод бетонного пола, а спину и колени пронзила лёгкая боль. Резко выпрямившись, так что на мгновение потемнело в глазах, Марсель вновь взглянул на статую. Это не конец истории. — Это не конец истории, — повторил он, — не конец истории.       Однако бета не поднялся, не двинулся, а большие, сиреневые глаза тотчас заслезились, укрывая щёки солёными дорожками. Смеясь, Марсель чуть-чуть сник, вновь вспомнил о мальчике, вся жизнь которого была посвящена балету, и вновь осознал, что вот он — истинный гений. Все стремления, всё упорство, все слёзы и все потери мальчика, освобождённого из глыбы мрамора, были воплощением гения.       Марсель вновь взглянул на статую. Имел ли он право решать, кто есть гений, кто есть творец? Это сводило с ума. Отчаянное желание взяться за работу, доказать, что есть в душе хотя бы крупицы таланта, терзало с каждым днём всё сильнее; но Марсель не мог ничего создать, не мог найти того, кто бы превзошёл Энтони, как не мог предать и самого омегу.       У двери в студию раздались шаги, но Марсель их будто не слышал, продолжая безучастно смотреть на статую. От навязчивых мыслей и от усталости начинало немного потряхивать. Прикусив внутреннюю сторону щеки, бета закрыл глаза. Пред взором так и стояло воспоминание об Энтони, о его взгляде, настолько волнующем душу, настолько стремительном и сверкающем, что кожа исходила мурашками, а его утрата бесконечно тёплого, негасимого огонька вызывала острую боль в сердце. — Простите, ваш брат пришёл, — с натянутым терпением сказал домработник, будто бы повторил эти слова несколько раз, может действительно и повторил. — Пусть уходит, — кратко вздохнул Марсель, продолжая смотреть на статую.       Он смотрел и, кажется, задыхался. Всё его окружение: эти простые люди, которые работают в его доме ради хорошей зарплаты, но которые безучастно смотрят на скульптуры, не замирают перед ними, не вздыхают, не меняются в лице; эти простые клиенты, которые покупают его работы, не ради душевного трепета и густой сердечной тяжести, затрудняющей дыхание, а по велению принятых норм, по велению тех, кто хоть немного понимает в искусстве, если его вообще можно понять, — все эти люди стесняли, мешали дышать.       Марсель коснулся груди, шеи, продолжая смотреть на статую. Он не мог покинуть её, не мог отдать — и не отдал, хотя многие люди хотели купить этот последний шедевр истончившегося гения. Только все эти люди были недостойны. Никто не был достоин Энтони, кроме него самого. — Ты так и продолжаешь сидеть перед ней. Я каждый раз навещаю тебя, а натыкаюсь на одну и ту же картину. — В студию вошёл Легран.       Марсель неохотно оторвал взгляд от статуи и с трудом поднялся, тяжело выпрямляя затёкшие ноги. Он не позволял себе преклонить колени ни перед братом, ни перед родителями, ни перед кем, кроме одного человека. Это даже несколько пугало, вызывая ноющий холод глубоко в животе. Расправив плечи, бета постарался отрешиться от мыслей о нём, думая только о брате. Связь с Леграном показалась вдруг такой тонкой и неразличимой, словно бы её никогда не существовало, а статный, представительный альфа был лишь незнакомцем, с которым судьба столкнула на краткие мгновения.       Оправив незастёгнутый пиджак, незнакомец перевёл взгляд цвета молочного тумана на статую. Не в первый раз он смотрел на Энтони, не в первый раз медленно вздыхал, вглядываясь в плавные изгибы напряжённого тела, мучимого жаром отчаянного желания идти вперёд. Мысли стали вдруг разрежёнными и практически пустыми, а те, что были наполнены, наоборот, казались невероятно тяжёлыми, будто налитыми свинцом. Легран даже не чувствовал на себе взгляда младшего брата, хотя Марсель смотрел на него так пронзительно и с такой благодарностью, что от этого могло стать невыносимо больно.       Ясные сиреневые глаза по-прежнему были наполнены слезами, а дыхание беты никак не успокаивалось. Вся его сущность, всё его нутро, вся душа, заключённая в теле, более неспособном творить, сейчас трепетно благоговела. Марсель смотрел, как медленно, а иногда и неожиданно быстро меняется выражение лица старшего брата, как сменяется тоска удивлением, а оно — мягкой, детской радостью. Это именно то, что желал увидеть бета на лице каждого, кто глядит на его творения. Марсель хотел, чтобы люди видели не просто камень, которому придали форму, а различали в каждом изгибе, в каждой складке, в каждой детали душу, что стремилась этот камень покинуть.       Быстро отерев сухие щёки ребром ладони, смахнув несуществующие слёзы с острых скул, Марсель опустил взгляд, стараясь проморгаться. Туманно он рассматривал свои аккуратные руки, прикрытые рукавами лёгкого лонгслива. Не верилось, что в этих самых руках, в искусно слаженном теле есть достаточно сил, чтобы обнажать в мраморе судьбы. Наверное, только Легран по-настоящему понимал это. — Меня немного пугает статуя, — вдруг сказал он, не отводя от мрамора глаз.       Марсель тяжело сглотнул, почти с вожделением глядя на брата и спрашивая: — Почему? — То, что построено на разрушенной судьбе, всегда пугает, — ответил альфа, — и убивает своего создателя.       Тяжёлый град мурашек прошёлся по коже Марселя. Он вновь осознал, почему связь с братом всегда будет для него особенной. Многим, если не каждому, казалось, что Легран просто хороший предприниматель, но бета видел в нём гения. И он восхищался этим гением, восхищался способностью Леграна всё же видеть то, что иным людям было недоступно. Это был по-настоящему особенный гений и несравнимое ни с чем восхищение, которое позволяло любить откровенной, выразительной душе. — Она убивает тебя, — продолжил альфа.       Марсель его будто не слышал, зачарованно разглядывая строгое лицо и мощные, острые черты, подчёркнутые тёмно-русыми волосами и глубоко-жёлтым светом вечерних ламп. Братья были очень похожи, а год, разделяющий их, совсем не чувствовался. Легран выглядел лишь немногим представительнее из-за крупного, мускулистого телосложения. От него всегда мягко и холодно пахло мятой, но сейчас, когда он с проникновенным трепетом смотрел на статую, а думал о гении собственного брата, к стальному тону примешался выразительный, едва заметный аромат жасмина. — Это последнее твоё творение? — спросил Легран.       Марсель вновь очнулся. Он смотрел на статую, а та высилась перед ним непомерной тяжестью финала, конца истории, который станет ножницами, перерезающими нить судьбы творца и гения, оставляя всего лишь Марселя. — Нет! — воскликнул он, прижимая руку к груди. — Это не точка, но… — Он тебя держит? — Он так крепко меня держит. Он буквально вот здесь! — Бета сжал тонкую ткань меж пальцев, даже царапая сквозь неё по груди, у сердца. — Он… превзошёл всех. Перед ним я готов упасть на колени, моля о ещё одной возможности изваять его. — Так сделай это. Найди его. Возьми его всего, пусть он станет твоей музой.       Марсель замер. Он стремился к этому, каждый день думал об этом, каждое мгновение желал этого омегу, но вожделел не как прекрасное тело, а как пылающую, яркую силу, заставляющую идти дальше, заставляющую жить. Только достоин ли этого сам Марсель? Гений ли он? Или всё же он осквернил человека, которого не должен был коснуться, а теперь платит за это, медленно впадая в творческую кому?       У него не было выбора. — Я найду его, — медленно сказал бета.       Он тяжело сглотнул. Под рёбрами всё горело и вздрагивало в такт биения сердца. Казалось, что вот-вот и Марсель упадёт в обморок, но он стоял, свыкаясь с принятым решением, будто бы от этого зависела его судьба, его жизнь. Так и было: не существовало для Марселя жизни без искусства. Тот, кто может созидать должен быть создателем.       Глядя на младшего брата, Легран с благоговением понял, как далеко Марсель зашёл и какие ещё перед ним открыты пути длиною в саму жизнь. Бете было только двадцать семь, а он уже стал создателем, и это побуждало его беззаветно любить. Казалось, Марсель сейчас был так преисполнен ожиданий и сил, что наполнялся воздух едва уловимыми тонами чёрных фиалок. Легран продолжал смотреть на него, даже боясь, что это мгновение осознания закончится иным финалом. — Я верю, что это не сон, не бред, что всё это настоящее, — прошептал Марсель. — Я не сумасшедший, а он действительно гений.       Бета взглянул на брата, будто ища в его глазах подтверждение своим словам, хотя оно ему было не нужно. Серебристые, лунные глаза были проницательны и теплы, расплавлено поблёскивая и вгоняя своей красотой в густые мурашки. Коснувшись нижнего века, где собрался тёмный мешок из-за недосыпа, Марсель словно в первый раз уверился, что не сумасшедший. Это знание вызывало тёплую улыбку, заставляя закрыть фиалковые, ясные глаза. — Завтра же поеду к нему, — прошептал он. — Я помню, где его дом, помню поле одуванчиков… я так хорошо всё помню. — Одуванчики уже не цветут. — Всё равно, — ещё тише выдохнул бета. — Пусть так, — согласился Легран, — позволишь мне остаться у тебя на ночь? — С радостью.       И день наконец-то завершился.       Ночь прошла быстро, а утро наступило рано. Марсель выспался, хотя думалось, что он должен был растерять всё своё спокойствие и долго маяться от бессонницы, заснув лишь с первыми лучами солнца. Однако всё было не так. Бета никуда не торопился, более обычного задержался в кровати, глядя в потолок и вспоминая всё то, что пережил вместе с Энтони. Именно сейчас, когда было найдено и осмысленно решение собственной проблемы, Марсель наконец-то готов был задуматься о чувствах: он — сторонний наблюдатель истории, рассказчик которой — его больное воображение, плотно сплетённое с чем-то, за что раньше Марселя бы просто сожгли на костре. Верно ли он понял Энтони? Действительно ли пропустил сквозь себя все те чувства, которые испытывал омега? Было ли это подлинное страдание или же больной фантазм?       Марсель не знал ответы ни на эти вопросы, ни на сотни других, что занимали его голову. Он точно знал лишь то, что его душа истончается и страдает его творец, лишившийся опоры. Резко сев в кровати, бета сжал голову руками, запутался пальцами в тёмно-русых волосах и закрыл глаза. — Это почти безумие, я так устал. Она просто убивает меня, держит подле себя, когда я должен идти вперёд, — прошептал бета. — Я должен найти его, должен уговорить… должен создать новый шедевр. Ему ещё есть что рассказать… я готов слушать!       Тяжело дыша, Марсель опустил руки. Его трясло, всего содрогало в лихорадке, а он сидел, чувствуя на языке густой привкус фиалки и движение воздуха, мечущегося между лёгкими и сумрачной комнатой. Отерев заледеневшие щёки и лоб, укрытые пеленой холодного пота, бета закрыл глаза. Он так устал стоять на месте, но идти вперёд не мог. Всё его существо вожделело Энтони — человека столь живого, что любой рядом с ним казался глупенькой куколкой, которая никогда не знала, что значит по-настоящему жить. Жизнь была в стремлении, жизнь была в уничтожающей любви!.. И она уничтожила самого Энтони. — Я хочу видеть, как он вновь живёт, — тяжело сказал Марсель.       Он всё же спустил ноги с постели и тяжело поднялся. Сознание не подчинялось и искажённо воспринимало реальность: на мгновение бета даже забыл, что у него гостит брат, и искренне удивился, увидев Леграна. Тот, впрочем, подобному поведению младшего брата удивлён не был. Полностью отдаваясь своим целям и путям их достижения, Марсель буквально забывал, что он живёт среди людей. Для него оставались лишь он сам и его предмет вожделения, источник вдохновения и идеи, когда всё вокруг приобретало ещё большую серость, размывалось и представляло собой посредственный внешний мир. — Почему не торопишься? — за завтраком спросил Легран. — Не тороплюсь? — Бета поднял взгляд к брату, и пересеклись глаза цвета звезды и глаза фиалковые. — Незачем торопиться. Я уговорю его, я буду наблюдать, как он поправляется. — А не слишком поздно для этого? — Нет, не поздно, — сказал Марсель, отрицательно качая головой, помолчал недолго и спросил: — Почему хочешь поехать со мной? — Мне интересен человек, перед статуей которого ты столько времени провёл на коленях, — ответил альфа. — Должно быть, это действительно удивительный мальчик. — Не просто удивительный! Он один на миллион, он безупречен так же, как его упорство, его сила. Я помню огонёк в его глазах, помню слёзы бессилия, бегущие по его щекам во время тренировки, — зашептал Марсель, глядя в тарелку. — Не знаю, что я буду делать, какая идея родится в моей голове, но я останусь с ним до тех пор, пока не создам шедевр, превосходящий нынешний.       Более Марсель не вдумывался в разговор, хотя Легран его о чём-то спрашивал, а сам бета что-то отвечал. Мыслями же он был очень далеко, возле Энтони. Дома бета думал, как придёт на тот же самый перрон, где впервые встретил человека, который теперь сводит его с ума; думал, как будет долго стоять среди пыли и грязи толпящихся людей; думал, что ощутит весь спектр чувств того самого человека, которого никто не пришёл провожать. Однако вместо поезда был серебристый просторный кроссовер, вместо проводника — личный водитель, а вместо запаха пыли, горячего металла и мощного сплетения многих тонов — спокойный, холодный аромат мяты, лишённый взволнованных жасминовых ноток.       Братья сидели на заднем сиденье, не разговаривая и думая о своём. Марсель изредка вздрагивал от нетерпения, видя, что городские пейзажи сменяются загородными слишком неохотно. Медленно вокруг дороги вырастали махровые, сочные кроны лиственных деревьев, пряча от взора уменьшающиеся дома, будто уходящие в землю. Изредка вместо леса взору представали луга, разливающиеся почти до горизонта, где на самой его кромке покачивались густые тёмно-зелёные полосы посадок.       Не отводя взгляда от окна, Марсель вновь пришёл к мысли, что самый лучший творец — природа. Именно она знает, сколько жилок должно быть в сеточке листика; знает, как должна переливаться под солнцем последняя роса; знает, как ввергнуть сердце в трепет лишь шёпотом ветра в ветвях кедров. Природа была ещё одним гением, который восхищал Марселя и который наделил его способностью проникнуться человеком так сильно, что сейчас он уже не мог оставить историю неоконченной. — Ты уверен, что мы едем по нужному адресу? — спросил Легран после предупреждения водителя о том, что ехать почти четыре часа. — Уверен, — в кулак ответил бета, продолжая смотреть в окно.       От волнений и ожиданий уже начинала болеть голова. Откинувшись на сиденье, Марсель прикрыл глаза, обнимая себя руками. Его не волновало, сколько нужно было ехать, не заботило, в какую маленькую провинциальную деревеньку вёл их бормочущий навигатор. Все мысли занимал Энтони. Он не покинул бету даже тогда, когда тот погрузился в приятный сон, навеянный ездой в машине.       Снова снилось Марселю канареечное поле одуванчиков, посреди которого на клетчатом пледе сидели Энтони и его возлюбленный. Омега улыбался, медленно сплетая золотой, пушистый венок. Его выразительное, аккуратное личико было лишено мимических морщинок стремления и упорства; большие, карие глаза светились не огоньком соперничества и бесконечной работы над собой, а чем-то по-юношески мягким, как венок из одуванчиков: сейчас Энтони был просто омегой, который был просто влюблён.       Одно из колёс машины вдруг попало в небольшую ямку — и видение мгновенно закончилось. Марсель тяжело приоткрыл глаза, сразу посмотрел в окно и увидел разливающееся поле жёлтых, пушистых цветов. Они стояли так плотно друг к другу, переплетаясь тонкими веточками-ножками, держащими соцветия, что казалось, будто всё поле просто залито золотом, нежно мерцающим под взглядом жаркого солнца. Марсель даже привстал, насколько позволял ремень безопасности, но затем снова откинулся на сиденье, продолжая смотреть в окно на поле… поле золотарника. — Мне показалось, что там цветут одуванчики, — тихо сказал он, не отводя взгляда.       Легран поднял голову, до того подпирая её кулаком, и отложил телефон, чтобы тоже взглянуть на поле. Несколько мгновений он всматривался в нежные волны золотарника, густо покачивающегося под движениями ветра, и медленно менялся в лице. Лёгкое любопытство постепенно сменилось задумчивым интересом, а далее — кротким любованием. — Возле нашего летнего поместья… тоже есть поля золотарника, — задумчиво сказал Марсель. — Да. — Альфа кивнул. — Это и есть те самые поля. — Не верится. Я надеялся забыть об этом месте, а оно… настигло меня таким образом, — медленно проговорил Марсель. — Но это не имеет значения.       Он продолжил смотреть в окно, пока машина уже снижала скорость, медленно въезжая в крошечный уютный городок. На белом дорожном знаке на въезде чёрными буквами было написано название, незнакомое ни Леграну, ни Марселю. Удивлённые, они переглянулись, ведь всегда знали этот городок под одним именем, а теперь увидели под другим. — Официально сменили название, а мы об этом даже не знали, — хмыкнул альфа. — Какое мне было дело до этой деревни, а тем более до этого проклятого поместья. — Марсель закрыл глаза, складывая руки на груди. — Я здесь только ради Энтони. — Если он, конечно, здесь, — добавил альфа, замечая, что водитель начинает немного путаться в однообразных переулочках, а навигатор только сильнее сбивает его с толку.       Автомобилей на дороге почти не было, а те, что встречались, имели соответствующий вид: немного ржавенькая, где покрашенная маркером, а где лаком для ногтей, машинка, часто с прицепом. Встретился и более презентабельный автомобиль, но, судя по номерам, тоже не местный. И если Легран разглядывал машины в промежутке между рабочими делами, которые и здесь его не оставили, то Марселю не было до этого дела.       Бета смотрел на переулочки, знакомые ему до пронзительной детской боли под рёбрами. Нет, он не был здесь уже очень давно, да и в детстве не покидал летнего поместья (поместьем в семье ласково назывался обширный земельный участок с коттеджем и садом). Все воспоминания, связанные с этими уютными узкими улочками, где шумят и смеются дети, лают собаки, гоняющие кошек, принадлежали Энтони. Бета смотрел на городок буквально его глазами, хотя в них уже собирались слёзы. — Он очень любит этот городок, — сказал Марсель, быстро смахивая большими пальцами некрупный жемчуг.       Легран ничего не ответил. Он верил брату, верил, что тот не сумасшедший, но сейчас, как никогда, хотелось усомниться в адекватности Марселя. Только в последнее мгновение, когда машина остановилась между широко посаженными яблонями, обрамляющими кованные старые ворота, Легран окончательно избавился от дряблой неуверенности. Оправив тёмно-русые волосы, он тяжело вышел из машины, стараясь незаметно размять затёкшие руки и ноги, когда Марсель выскочил из автомобиля, не заботясь о том, насколько изящно и красиво он двигается.       Не дождавшись брата, бета прошёл к калитке и несколько раз нажал на звонок. В доме, высившимся над тонким забором, состоящим из одного ряда рыжих кирпичей, нажатие тут же отдалось отрывистым звоном. Отступив от калитки на шаг, Марсель сжал кулаки, хотя вспотевшие от волнения пальцы проскальзывали и липли друг к другу. Однако бета не обращал на это внимания. Ему было не до этого, не до яблонь, увенчанных крупными плодами, отчего их ветви гнулись к земле; не до густого запаха выпечки, тянущегося из дома; не до яркого тона сладко цветущих клумб перед домом; не до детских шушуканий, доносящихся из глубины соседнего сада. — Ты думал, что скажешь ему и его семье? — спросил Легран, стоя поодаль. — Думал. — Бета кратко кивнул. — И к чему ты пришёл? — Я так ничего и не придумал, — тихо ответил Марсель и плотно сжал аккуратные губы.       Альфа не успел отпустить лёгкое замечание: калитка наконец-то открылась. Навстречу Марселю вышел, ожидаемо, отец-омега Энтони, а сам мальчик сидел на лавочке неподалёку. Его было хорошо видно, но сам он на гостей так и не взглянул.