Танец фиалки

      К собственному удивлению, Марсель не мучился от беспокойных снов и не вставал ночью, ища себе места. Он поднялся за полчаса до будильника, что часто с ним случалось после дней бездействия и отдыха от мрамора. Не сразу вспомнив, что Легран уехал ещё вечером, бета недолго помаялся, думая, идти ли к брату, однако, конечно, постепенно проснулся и всё осознал. От волнения совсем не хотелось есть. Желание узнать, что же там с Энтони, не давало покоя. Обойдя дом и потревожив нанятых слуг, которые даже не принялись за работу, а неохотно просыпались, болтая в коридоре, Марсель вспомнил о словах брата, что взял к себе в дом потенциальных ночных бабочек. Однако подобные мысли его нисколько не удручали. Бета недолго подумал об этом, найдя одного мальчика похожим на Энтони, и с лёгким смешком осознал, что к переживаниям подшита и усталая, мягкая тоска.       В конце концов придя в мастерскую и взглянув на постамент, Марсель поднялся на него, как вчера, но ощущения были совсем иные. Хотелось увидеть перед собой Энтони, уловить его задумчивый взгляд, словно бы он обязан был так же предаться мыслям о чём-то возвышенном, увидев на месте шедевра его создателя. Вздохнув, бета сошёл с постамента и подошёл к дивану, где ещё пару дней назад они могли долго сидеть вместе с омегой. Взяв планшет с зарисовками, которые сделал за это время, Марсель взглянул на первый листок. Вот он — Энтони, стоящий у открытого панорамного окна. Его взгляд направлен в сад, потому видно лишь похолодевшее, розоватое из-за сквозняка ушко и чёрные, густые волосы, выделяющие изящную шею. А на следующей зарисовке Энтони уже смотрел на Марселя и сдержанно улыбался ему, когда его взгляд был расслаблен и отрешён.       Отложив листок на диван, бета взглянул на следующий. Теперь Энтони сидел на подлокотнике, подобрав к себе здоровую ногу и обнимая её. Личико у него было хмурое и сосредоточенное, а губы замерли в немом слове, которое никто более не услышит. Длинные ресницы прикрывали глаза, а у их уголков собрались выразительные мимические морщинки. На наброске рядом омега смеялся над своими словами, чуть сведя плечи и крепче обнимая колено. Со стороны это могло показаться нежным и милым, но Марсель не позволял себе обманываться, зная, какой это на самом деле разочарованный, удручающий смех.       Оставив и этот лист, бета продолжил рассматривать свои зарисовки. Всюду там был Энтони. Он плавно перетекал с бумаги на бумагу, то улыбаясь, то смеясь. Он разглядывал движения своих рук; он устало дремал, обнимая себя во сне; он вытягивал здоровую ногу, придерживая свободную штанину у колена, и неспешно шевелил пальцами, будто перебирая ими солнечный луч; он читал лёгкий роман, частенько морщась и сетуя на клишированность сюжета; он держал чашку с зелёным чаем у своих губ, не притрагиваясь к ней из-за лёгкой задумчивости; он сурово глядел на Марселя, повергая того в мурашки и смятение.       Вздрогнув, бета действительно стряхнул крупные мурашки и отложил на диван последний листок. В руках остался только пустой планшет, и казалось, что вот-вот в мастерскую проникнет ветер и, играясь с бумагой, устелет ею пол. Однако панорамное окно было закрыто, а утренний сад оказался молчалив и лишён движения воздуха. Цветы вновь не спешили открываться, предчувствуя дождь, и берегли лепестки, склоняя царственные головы. Зная, что на улице сейчас прохладно, Марсель не стал открывать окно и вернулся к дивану. Он собрал листы, вновь прикрепил их к планшету и присел, подобрав к себе ноги.       Энтони занимал все его мысли. Закрыв глаза, бета вновь задался вопросом, что же ему говорит талантливый, охладевший юноша. Однако ответа Марсель до сих пор не находил. Казалось, что волнение о здоровье Энтони отвлекает, но лишь подумав об этом, бета тихо усмехнулся. Приложив руку к груди, он неловко потёр то место, где бьётся сердце. Оно постукивало размеренно и мягко. — Теряю ли я время? — спросил Марсель, но в ответ себе усмехнулся: — Какие глупости я несу. Когда это меня склоняло к поиску более лёгких путей?       Обняв планшет, бета прикрыл глаза, будто зная, что с Энтони всё хорошо. Не позволяя себе поддаться нетерпению, Марсель ещё несколько минут просто сидел, а потом поднялся, наконец-то идя на кухню, чтобы позавтракать. Стараясь брать с омеги пример, он успокоил себя перед едой и с лёгкими мыслями собрался после обеда навестить юношу. Марсель взял роман, который омега так и не дочитал, и, кладя его в сумку, обнаружил рядом на тумбочке палетку румян с приклеенным стикером. Отклеив его, бета со снисходительным вздохом взглянул на почерк брата. Легран отличался жёсткостью и отрывистостью письма, хотя написанное им можно было понять без труда. — Купи апельсины, порадуй Эни, — вслух прочитал Марсель и закатил глаза. — Сам не приедет, но не поучаствовать не мог.       Действительно, без апельсинов не обошлось. Они составили отличную компанию роману и румянам в сумке беты. К последним Марсель отнёсся крайне скептически, но взял всё же с собой и, наконец-то, отправился на встречу с Энтони. Придя в клинику, бета с усилием подавил волну беспокойства и нервные мурашки, хотя при любом упоминании омеги они вновь взрывали кожу. Уверив себя, что должен выглядеть собранно и спокойно, Марсель постарался прийти в чувство, но его нервозность зашкаливала всё больше и мелкие неудобства начинали раздражать. Нервировала и прядь русых волос, которая не желала лежать аккуратно и лезла в глаза, и халат, который стеснял движения и норовил соскользнуть с плеч, и собственные взволнованные тона фиалки, которые привлекали внимание окружающих.       В очередной раз мысленно велев себе успокоиться, Марсель недолго постоял перед дверью палаты, где отдыхал омега, и наконец-то вошёл, едва не столкнувшись нос к носу с медбратом. Тот вышел и задержал подле себя сопровождающего беты, будто специально позволив Марселю и Энтони оказаться наедине. Омега сразу обратил внимание на гостя. Он чуть сощурился, наклоняя голову вбок, но потом вздохнул и поправил тонкое одеяло. — Ну здравствуйте, — сказал Энтони.       Марсель поздоровался в ответ как в тумане. Карие, холодные глаза юноши завораживали и буквально умертвляли всякое желание шевелиться и говорить. В них виделась и тоска, и туман, и усталость, и блёклость росы. Однако, справившись с этим, Марсель прошёл ближе к омеге, так и не отводя взгляда от его лица, от бледных, визуально ввалившихся щёк, от острых скул и тихих, неярких губ, сейчас плотно сжатых и немного дрожащих. — Вам уже сказали, что операция прошла успешно? — неохотно спросил омега. — Нет, я ещё не встречался с твоим хирургом. Я рад, что всё прошло хорошо, — сказал Марсель, присаживаясь на край кровати. — Как твоё колено? Болит? — Немного. Неважно. — Энтони чуть дёрнул верхней губой, не сдержав раздражения.       Бета, видя, что его визиту не очень рады, неловко сглотнул и отвёл глаза. Несмотря на знание собственной незначительности в сердце Энтони, Марсель всё равно надеялся, что юноша хоть немного, хоть на сотую долю порадуется его приходу. Однако этого не случилось. Стараясь не выдать возникшей грусти, бета открыл сумку и вытащил роман. Положив его на тумбочку возле койки Энтони, он взглянул на омегу, надеясь увидеть на его лице хотя бы мимолётное удовлетворение, но этого не произошло. Тот устало взглянул на книгу и поднял глаза к Марселю, спрашивая: — Это всё, что вы хотели? — Нет, — ответил Марсель. — Вы не вовремя пришли искать вдохновения. Я отвратительно выгляжу и очень устал, — холодно сказал омега. — У меня совершенно нет сил сейчас играть с вами в ваши игры, а на моё бледное, как у трупа, лицо вы уже посмотрели. — Энтони, — вздохнул бета. — М? — Я хотел бы поддержать тебя в такой момент, — сказал Марсель. — Ты так устал, что даже не скрываешь раздражения.       Энтони вновь поджал губы и отвернулся, глядя на бледную стену палаты и сжимая в руках одеяло. — Если хочется позлиться на меня — позлись, — вздохнул бета. — Мне не хочется злиться на вас. Мне хочется, чтобы вы меня таким не видели. Вам доставляет удовольствие смотреть на меня, но сейчас я выгляжу отвратительно, так что о каком удовольствии речь?       Марсель снова вздохнул и, заставляя омегу повернуть голову к себе, положил руку на его запястье. — Твоё красивое личико делает едва ли половину дела. Ты это прекрасно знаешь, — сказал он. — Ваш эгоизм и ваша доброта так противоречат друг другу, что это кажется абсурдным, — вздохнул Энтони, — хотя вы, скорее, пытаетесь удовлетворить какую-то свою потребность. Только вот какую?       Бета задумался, отнимая руку от запястья юноши и неловко опуская глаза. Действительно, не действует ли он из простого эгоизма, желая успокоить какого-то демона глубоко в себе, а забота — лишь напускное? Хмурясь, Марсель всё больше закапывался в этих мыслях, не чувствуя, как от волнения кровь отливает от лица, оставляя лишь бледность и мелкую дрожь. Будто отчаявшись, бета поднял к голове руку, касаясь виска и сводя пальцы в русые волосы. От размышлений становилось действительно плохо. — Я не могу ответить на твой вопрос, — отрывисто сказал Марсель, поднимая увлажнившиеся глаза к омеге.       Тот вздохнул, с некоторым сочувствием глядя на бету, и успокоил: — Эгоизм есть в каждом. Вы так чувствительны к окружению, так что вам это только на пользу. Мир жесток, как оказалось. Ему нравится делать больно таким людям как вы. — Энтони… — Не пугайтесь. Можете думать, что я просто хочу сказать, что вы не обязаны были приходить ко мне сейчас.       Марсель приоткрыл рот, но так ничего и не сказал. Он тихо сидел, вспоминая наброски, которые рассматривал этим утром, и чувствуя, как омега терпеливо смотрит на него, разглядывая напряжённые черты лица. Не придя к какому-либо выводу, а лишь утомившись от размышлений, бета молча взял сумку и вытащил сетку апельсинов. Они буквально светились на фоне бледных, стерильных стен и резали своим канареечно-рыжим цветом глаза. Они были единственным ярким образом среди пасмурных теней и белёсых лоскутов, спадающих с вытянутых ламп на потолке. И омега, и бета задержали на фруктах взгляды, и оба вздрогнули, когда в окно ударился раскат грома, будто обезумевшая птица. — Открыть окно? Я помню, что ты любишь грозу, — сказал Марсель. — Вам сделают выговор, — усмехнулся омега, но притих, видя, что бета всё равно открывает окно. — Всё хорошо, — тот пожал плечами и, поправив халат, вновь присел на край койки.       Наконец-то, сумку покинули румяна. Марсель, кажется, про них совсем забыл, потому был несколько удивлён, взяв в руки палетку. Энтони тоже посмотрел на бету с некоторым недоумением, но всё равно не сказал и слова, только приподнялся чуть-чуть и слабо поморщился. Стараясь понять, почему Легран положил палетку, бета взглянул на Энтони, на его бледное, визуально исхудавшее личико, из-за которого юноша очень переживал. — Позволишь? — спросил Марсель, открывая палетку. — Не буду спрашивать, — заговорил омега, но прервался, прикасаясь к своему лицу. — Считаете, что я буду меньше переживать, если воспользуюсь румянами? — Именно так.       Бета приподнял палетку, чтобы на фоне было личико Энтони, и прикинул, какой тон больше всего подойдёт юноше. Конечно, лучшими Марселю казались нежные, мягкие оттенки, персиковые или розовые. Омега не мешал ему, только руку протянул к палетке, когда бета сказал, что определился. Однако румян он не получил. — Позволь мне, — сказал Марсель, аккуратно набирая румяна на кисточку. — Только не дёргайся, а то ещё и умываться придётся. — Это будет поводом встать с кровати, — усмехнулся омега.       Но он послушно опустил глаза, едва-едва прикрыв их ресницами, которые мелко подрагивали, изредка совпадая с ударами грозы. Казалось, что вот-вот и в открытое окно ворвётся сквозняк, бросится на постель, взрывая одеяло, кинется к волосам, стараясь растрепать их, мешая нанести румяна, но погода стояла столь же тихая, как и безмолвие в палате.       Марсель бережно коснулся щеки омеги кисточкой, придавая его бледной коже более здоровый цвет. Стараясь не переборщить, он вдруг остановился, чтобы оценить свою работу. Кажется, этого было достаточно. Энтони тихо вздохнул, ещё не видя крохотных, но таких значительных изменений, а Марсель всё не отдавал ему палетку, где было единственное зеркало. Он любовался юношей, теперь таким нежным и мягким, хотя бледность ещё была видна на его щеках. Однако она совсем его не портила, а румянец придавал только ребяческой живости.       Всё же отдав Энтони зеркальце, бета удовлетворённо улыбнулся, и улыбка стала лишь выразительнее, когда на лице юноши появилось усталое, но расслабленное выражение. Омега прикрыл палетку и вернул её Марселю, смотря на него то ли с благодарностью, то ли со снисходительным удовольствием. — Так тебе спокойнее? — спросил бета. — Немного. Теперь меня не тревожит мысль, что вы пришли ко мне из жалости, — ответил Энтони. — Хорошо. Я рад это слышать.       Марсель продолжил улыбаться, смотря на юношу. Видя, как он полностью справился с тревогой и волнением, обуздал своё раздражение, бета буквально утешил себя тем, что пришёл не зря. За окном вновь разлился громовой раскат, заполняя собой всё вокруг, и ударил в деревья и здания ревнивый ветер. Бета тогда поднялся и прикрыл окно, хотя Энтони разочарованно вздохнул: ему хотелось выйти на улицу, ощутить всей кожей титанические валы воздуха и первые крупные капли дождя, срывающиеся на иссохший, жаждущий город, но никак не сидеть в палате, где толком не с кем поговорить, не мучиться с коленом, которому словно стало хуже и в котором не затихает ноющая боль, не думать о том, как вскрывали собственную ногу и сколько теперь на ней швов, не томиться в ожидании окончательного решения собственной судьбы, которая так и не определилась — хочет она посадить Энтони в инвалидное кресло или хочет наконец-то окончить его наказание. Омега отдал и сделал всё, чтобы склонить её к верному выбору, и готов отдать ещё немного. — Марсель, — позвал юноша, вырывая бету из задумчивости. — Да? — У вас появилась какая-нибудь идея, или вы так ни к чему и не пришли? — спросил Энтони. — Я думал об этом, о тебе, но так ни к чему и не пришёл. Мне словно чего-то не хватает, а может, я просто изжил самого себя, — вздохнул Марсель, собираясь присесть на край койки, однако не стал, сжимая кулаки. — Наверное, я слишком тороплюсь.       Энтони молчал, слушая бету и внимательно смотря на него. Казалось, что он больше любуется, чем слушает. Обоняние омеги не ощущало тонов фиалки, говорящих о волнении Марселя, потому к его губам невольно подступала чуть снисходительная улыбка. Оправив угольные, спутанные волосы, юноша глубоко вдохнул, но почувствовал лишь собственный запах ветивера. Радовало, что аромат не исчез совсем, хотя до сих пор полностью не прорезался, сдавленный нагрузками и постоянными тренировками. — Не спешите, Марсель, — сказал Энтони. — Всему своё время и не всё сразу. Имейте терпение. — Да, ты прав, — согласился бета.       Омега слегка кивнул головой, будто неуверенный в своей правоте, но продолжать не стал, а спросил: — Можно попросить вас об одолжении?       Приподняв брови, Марсель кивнул. — Принесите мне букет фиалок в следующий раз. — Букет? Хорошо, — согласился бета и задумчиво добавил: — Надо было сразу букет принести какой-нибудь, как-то я не догадался. — Это к лучшему, я не люблю букеты. Удивлён, что вы взяли что-то ещё, кроме апельсинов, — сказал Энтони, повергая Марселя в какую-то оскорблённую неловкость. — Мне хотелось порадовать тебя, Энтони, — вздохнул тот. — Изначально я хотел взять только роман, который ты читал, а об остальном напомнил Легран. — Ваш брат, как всегда, проницателен. — Тебе он нравится? — прямо спросил Марсель, хотя потом неловко прокашлялся, волнуясь о своей несдержанности.       Энтони же задумался, медленно повторяя вопрос про себя. Он знал ответ, но не мог быстро оценить, стоит ли его озвучить. Редко такое случалось, чтобы омега полностью уступал осторожности, игнорируя прямолинейность, но нежелание обидеть Марселя выступило источником исключения. Вздохнув, юноша потёр переносицу и строго взглянул на бету, будто предупреждая его, хотя просто ввергая в мурашки. — Нет, мне не нравится Легран, — сказал Энтони и, предупреждая закономерный вопрос, объяснил: — Он беззаветно любит вас, своего единственного, бесценного брата. Я же для него… разменная монета. Вы наиграетесь, отпустите меня, и Легран с удовольствием наступит мне на горло. Вы не замечаете, но он далеко не такой хороший человек, как вам кажется. Это свойственно всем богатым людям. Не обижайтесь и радуйтесь, что вы — его семья. — Ты слишком предвзят. Он может вести себя странно, но…       Омега прервал Марселя движением руки, давая понять, что оправдания его совершенно не интересуют. — Он — ваша семья. Я понимаю, что мои слова вам кажутся необоснованными.       Бета тяжело сглотнул, то поднимая глаза к Энтони, то отводя, но не зная, что сказать. Хотелось как-то опровергнуть слова омеги, но Марсель не мог найти достойных аргументов. Наверное, он бы окончательно потонул в поисках и размышлениях, но Энтони прервал поток мыслей, коснувшись руки беты и сказав: — Не переживайте так. Люди меняются, меняются и мнения. Не ваша задача показывать мне, кто по натуре Легран. Я приму свою неправоту, если это действительно окажется так.       Марсель тяжело вздохнул, поднимая руку к голове, но так и не касаясь виска. — И дайте себе уже отдохнуть, — добавил Энтони. — Вы гонитесь за мной, за своим несозданным творением, постоянно размышляете, а вам нужно лишь время, как и мне. Потому сейчас подумайте о букете фиалок. — Чёрных? — Именно так.       Марсель кивнул, действительно стараясь отрешиться на время от множества мыслей, которые беспрестанно занимали голову. Он сдержанно попрощался с Энтони, поговорил с его хирургом и покинул клинику, стараясь не думать о том, что только что произошло. Однако вопросы роились в голове, своим гулом достигая и без того заполненного подсознания. Действительно ли Легран таков, каким его увидел Энтони? Действительно ли стоит остановиться? Действительно ли Марсель просто эгоист? Действительно ли верно виденье мира, которым обладает Энтони, или оно исказилось под давлением потери?       Ничего этого Марсель не знал. Он сел в машину, сказал водителю, чтобы тот ехал домой, а сам продолжал думать, думать, думать, пока перед взглядом цвели фиалки, не желавшие собираться в букет, пока обоняние чувствовало сухой, выразительный тон ветивера, лишённый нотки чёрной смородины. От этого даже стало чуточку плохо. Прижав пальцы к вискам, бета зажмурился, но легче не становилось. Он не знал, что делать, а желал лишь одного: вернуться к Энтони, будто омега мог знать, чем успокоить поднявшуюся бурю, ведь был её создателем.       Велев теперь править к большому цветочному магазину, Марсель едва смог дождаться приезда и даже открыл дверь на парковке на ходу, порядком напугав водителя. Тот резко затормозил, потому бета не сумел выскочить на улицу, а соскользнул с сиденья и ударился о него щекой. Потирая ушибленную скулу, он тяжело сел обратно и поник под ошарашенным взглядом водителя. — Совсем уже?! — воскликнул тот. — Я несу за вас ответственность! А вы выпрыгивать на ходу вздумали?! — Я… поторопился. — Марсель вздохнул, извинился и закрыл дверь, дожидаясь, пока водитель припаркует автомобиль.       Думая о произошедшем, бета немного протрезвел, ведь даже ему, не стороннему наблюдателю, стало понятно, что такое поведение сложно назвать здоровым. Марсель ещё раз извинился перед выходом из машины и лишь затем побрёл в цветочный, снова думая над словами Энтони. Теперь просьба омеги о собственном отдыхе выглядела иначе. Она, словно горькое лекарство, обещала избавить от сумбурности мыслей и необоснованности, импульсивности действий.       Выбирая букет, Марсель тяжело задумался и о том, зачем омеге фиалки. Однако к разумному выводу так и не пришёл, а лишь принял в руки средний пластиковый горшочек (а без него фиалки бы мгновенно завяли) чёрных цветов в прозрачной упаковочной бумаге, перевязанной не менее чёрной лентой. Запах был знакомый и навевал ощущение тревоги, которая частенько вызывала собственный тон беты. Вернувшись в машину, Марсель тяжело взглянул в окно. Небо над городом нависло столь же грузно, угрожая дождём и изредка хлестая шквальным ветром, а сумрачные тени объяли дома и деревья, шумно шушукаясь. — Куда едем? — спросил водитель, отвлекая бету от созерцания пейзажа. — В клинику, пожалуйста, обратно, — сказал Марсель и, видя напряжение мужчины, добавил: — Я не буду совершать импульсивные поступки, не переживайте.       Тот неохотно кивнул, и машина наконец-то тронулась. Однако не успел бета покинуть автомобиль перед клиникой, как ему позвонил дражайший брат. С лёгким удивлением подняв трубку, Марсель обнял горшочек фиалок одной рукой. Он хотел как можно скорее вернуться к Энтони, отдать ему желаемые цветы, будто бы это было гарантией того, что бледное, украшенное румянами лицо юноши приобретёт нежное выражение, полное удовольствия. — Привет, Марс, ну что? Как там Эни? — спросил Легран. — Он… раздражён, но врач сказал, что всё прошло успешно, — ответил бета. — Сейчас обычный гипс, потом снимут швы и уже с пластиковым гипсом отпустят домой. — Судя по твоему голосу, наш драгоценный мальчик порядочно оторвался на тебе, — со смешком сказал альфа. — Румяна не пригодились? — Пригодились, — вздохнул Марсель, подумал и вновь заговорил: — Он, конечно, спустил меня с небес на землю. — Энтони такой Энтони. — Ты ему, кстати, не нравишься. — Я? Как так?! — Альфа даже ахнул. — Я же ангел на все сто процентов и ещё капельку! — Как видишь, он тебя раскусил. — Марсель засмеялся и всё же вышел из машины, прижимая телефон к уху плечом. — Пойду к нему сейчас ещё раз, может, он уже сменил гнев на милость. — И зачем же ты снова идёшь к нашему принцу? — Он хотел фиалки. Я купил ему букет, — сказал бета и поморщился, слушая сдерживаемый смех брата.       Тот даже закашлялся, но потом быстро успокоился, с завидным ехидством спрашивая: — Как думаешь, это он по тебе так соскучился? — Не неси чепухи. Всё, давай, я кладу трубку, а то тут дождь скоро начнётся, а я на улице. — Слышу-слышу, как у тебя там грохочет.       Легран ещё немного посмеялся, а потом всё же отпустил брата, позволяя ему войти в клинику. Вновь Марсель натянул белый халат, вновь с сопровождением прошёл по коридорам к нужной палате и вновь встретился с Энтони. Теперь тот был менее раздражён и с искренним удивлением взглянул на бету, будто не узнал его. — Вы пришли? — спросил он, проводя большим пальцем под глазами и быстро моргая. — Не ожидал. — Ты хотел букет фиалок, — почти с гордостью сказал Марсель. — Это почти букет!       Он оставил цветы на тумбочке и буквально с наслаждением получил благодарный, немного тоскливый взгляд Энтони. Омега не стал брать фиалки в руки, а лишь прикоснулся кончиками пальцев, оглаживая чёрно-сиреневые тона, подрагивающие от грома и дыхания. Вдруг промелькнула усталая нежность на бледных губах. Она, словно бабочка, посидела на розоватой коже несколько секунд, а потом вспорхнула, оставляя лишь сухую, потрескавшуюся улыбку. — Они прекрасны, не правда ли? — спросил он и поднял глаза к Марселю. — Хотя чего это я, вам не привыкать. Никогда не задумывались о том, насколько ваш запах схож с ароматом настоящих фиалок? — Всегда считал их одинаковыми, — ответил бета. — Разве это не так? — Ваш запах вызван зачастую волнением, когда цветы благоухают постоянно. Уже это делает их различными, разве нет?       Марсель нахмурился, присаживаясь на край койки и вновь берясь за голову. Однако Энтони вдруг засмеялся. Его смех мгновенно согрел и успокоил, а из головы вытолкнул все лишние, сумбурные мысли, вызывающие если не боль, то неприятную тревогу. С детской нежностью взглянув на омегу, Марсель не сдержал улыбки. — Вы правда будете об этом думать? — спросил юноша, лукаво смотря на бету. — Твои слова заставили задуматься. — Вы выглядели так серьёзно, что такое напряжение вам даже не свойственно. Я не сдержался, — вздохнул Энтони. — Вижу, твоё настроение улучшилось, — с усталой улыбкой сказал Марсель. — А всего-то понадобились румяна, букет фиалок и ваше терпение.       Бета даже почувствовал неловкость, услышав подобный набор экстренной помощи от плохого настроения Энтони. Не задумываясь, он протянул руку к юноше, касаясь тыльной стороны его ладони и потом захватывая пальцы в свои. — Я рад это слышать, — сказал он. — Я постараюсь быть вежливее в следующий ваш визит. — Тебе придётся следить за собой каждый день, — усмехнулся Марсель. — Это почти угроза, — смеётся.