Танец фиалки

      Волнение коснулось Энтони лишь в клинике. Он почти ничего не замечал вокруг, а сидел и думал о том, как сумбурно всё проходит, как всё быстро и на грани неправильного. Это не ввергало в полную панику, но заставляло остановиться и действительно принять решение, стоит ли так рисковать. Однако, продолжая думать, Энтони мог лишь уговаривать себя не бояться. Нельзя было ждать. Интервал между первой и второй операциями и так был достаточно большой, а дальнейшее промедление могло усугубить травму. Хотелось посмеяться над своим положением, но уже не было ни сил, ни желания. Можно было лишь усмехнуться, изучая собственное эмоциональное состояние, которое нельзя было назвать идеальным перед операцией. Перед первым "препарированием" колена Энтони чувствовал себя ещё хуже.       Вспомнились бессонные ночи, нежелание есть и даже пить. Ничего не хотелось. Как тело могло чего-то желать, когда в душе ничего не осталось? Это вновь вызвало усмешку и мысленный приказ: "Делай!". Энтони всегда наставлял себя этим почти слепым, однобоким словом, не задумываясь, какие тропы оно ему открывает, кроме той дороги, которую он сам желал пройти. Сейчас, сбившись с пути, омега понял, что не знает, куда ему в действительности нужно двигаться. Билеты стоили так дорого, а в кармане не было ни монетки. Однако Марсель купил билет, а Энтони его даже принял.       Подумав, что из-за волнения мысли окончательно спутались, омега тихо выдохнул, стараясь вспомнить то немногое, что доставило хотя бы крошечное удовольствие за последнее время. Это был Марсель. Энтони даже не удивился, вспоминая их последний откровенный разговор, и сам коснулся тыльной стороны ладони. Вновь и вновь, снова и снова, будто обладая волшебным камертоном, Марсель понимал омегу. И сегодня, пусть и сопротивлялся просьбе Энтони о минутах уединения, бета всё равно покинул его, хотя было слышно, что он нервно ходит по коридору, что уговаривает кого-то подождать ещё чуть-чуть. Всё это было так странно, а думалось немного о другом.       Энтони уже запомнил, какие мечтательные, неземные выражения принимает лицо беты, когда он задумывается о чём-то своём: о своём искусстве, о своём вдохновении, о своих идеях и о своих силах. И эти выражения придавали ему какое-то неживое величие, будто не дышащий, податливый человек сидит напротив, а статуя, изваянная иным гением. Когда Марсель волновался, то мгновенно становился противоположенным, обычным парнем. Сегодня, неохотно выходя в коридор, он был подвержен тому же выражению, но это было так красиво.       Энтони как в тумане реагировал на других людей, слушал их, подчинялся им, а думал лишь о бледности мраморной кожи и шаткой нежности фиалкового взгляда. Никогда омега не видел таких проницательных, понимающих глаз. Казалось, что, вглядевшись, средь лепестков сиреневого заката можно увидеть всю сеть причин, по которым Марсель вновь и вновь помогает Энтони.       Хотелось услышать его шаги в коридоре, но их давно не было, да и коридор был совсем другой.       А Марсель уже как третий час сидел в машине, густо задумавшись и совсем не обращая внимания на Леграна. Дверь рядом с бетой была открыта, а сам он вытянул ноги на улицу, хотя в автомобиле было достаточно места, чтобы выпрямиться. К замшевым серым кедам стремился солнечной прибой, набегающий на берег тени. Наблюдая за ним, Марсель с какой-то грустью заметил краешком сознания, что уже несколько дней стоит ясная, нежная погода, а хотелось грозы, шквального ветра и нещадного ливня. — Марс, поехали домой. — Альфа коснулся плеча брата, стараясь достучаться до него.       Однако Марсель был так далеко. Он понимал, что сегодня ждать нечего, а стоит приехать завтра, после обеда, как было сказано, но всё равно не хотел возвращаться домой без Энтони. Глядя на носки своих серых кед, которые так и окатывали ленивые волны солнечных полотен, когда над машиной шумели ворчливые липы, и закинув ногу на ногу, бета нахмурился, закрывая глаза. Он уже почти не чувствовал прохладных тонов мяты среди густого аромата фиалок, пробуждённого волнением. От этого даже немного першило в горле, поэтому Легран изредка приоткрывал свою дверь, впуская в машину сквозняк. — Ты можешь уйти, — всё же сказал бета, когда брат в очередной раз открыл дверь. — Ну извини, что я отвлекаю тебя от твоих высоких дум хлопаньем двери, — усмехнулся тот. — И я не уйду, потому что я единственный человек, который сможет отговорить тебя от штурма этих белокаменных стен. — Я не буду этого делать. — Кому ты это говоришь. С годами твоя импульсивность только множится, просто приобретает локализированный характер, — ехидно проговорил Легран. — Сделай милость — не раздражай, — буркнул бета. — Ой, вы смотрите, я его раздражаю.       Хмурясь, Марсель посмотрел на брата и попытался взглядом урезонить его. — Не смотри на меня так. Я переживаю не меньше тебя, — сказал тот, — но мне от этого крышу не снимает. Эни разве будет рад, если ты перед ним завтра упадёшь в обморок от усталости или будешь похож на трупик? — Я это уже слышал, не убедило. Дома мне всё равно не дадут покоя мои мысли. — Марсель отвёл глаза, вновь смотря на кромку тени, укрывающей машину.       Постепенно солнце всё больше охватывало его ноги, смещая прохладные силуэты деревьев. Вспоминалось лишь то, как Энтони стоял на границе света, поводя рукой и разглядывая, как изменяется проекция его движения. Это чуть тоскливое любование вызывало не то жалость, не то проникновенное единение с несбыточной мечтой юноши о танце. Вся обречённость выражалась в плавных, выверенных изгибах пальцев, запястья и изредка локтя. Марселю ещё предстояло понять, как в простое мановение руки Энтони удаётся вложить то, что он чувствует, когда сам он этого почти не осознавал.       Подняв руку, хотя сейчас она не отбрасывала хорошо различимой тени, бета тоже попытался вдохнуть в движение изящество и красоту, но этого ему было не дано. — Он... особенный, — вздохнул Марсель, опуская руку.       Он чувствовал на себе взгляд Леграна; чувствовал, как он медленно движется по коже, дымный почти как древесный смог, умный и вдумчивый. Вновь казалось, что альфа снова знает, что делать и что будет дальше, просто не говорит. Марселю казалось, что брат уже прожил эту жизнь и просто наблюдает, посмеивается и иногда подсказывает, хотя, конечно, это было не так, а подобные мысли посещали лишь изредка. — Ты бы мог открыть ему не только балет, — сказал Легран, оправляя складку рубашки на плече. — Если бы я смыслил хоть в чём-нибудь. — Бета покачал головой. — И не причинит ли это ещё большей боли? — Ты прав, это может стать солью, просыпанной на рану, но... — Легран, это жестоко. Играть на потрясениях практически бесчеловечно, — перебил Марсель. — Всё равно подумай об этом. Я не призываю тебя прямо сейчас брать Энтони за шиворот и заставлять делать что-то.       Марсель взглянул на брата, рассматривая его расслабленное, чуть отяжелённое ленью лицо, где изредка являлась даже сонливость, и разочарованно хмыкнул, будто ожидал от Леграна чего-то другого. Тот, конечно, не придал этому значения. Альфу действительно клонило в сон после долгой выматывающей ночи, полной звонков на другой конец света, неотложных дел и осоловелой дремоты. — Что я могу дать ему, если в том же самом балете смыслю так мало, что Энтони подобное просто показывать не стоит, — сказал Марсель. — А как же быстрый вальс? — Слишком много лет прошло, не находишь, чтобы я помнил хотя бы крупицу тех уроков, которые нам давали кроме балета, да ещё и тайком от папы, — буркнул бета. — Тебя эти уроки и не интересовали. — Я думал только о том, когда же это закончится и я смогу сбежать. — А мне нравится быстрый вальс. Позавчера удалось ещё попрактиковаться, но я боялся отдавить сыночку моего инвестора его левые ножки. Очаровательный мальчик, но слуха музыкального отродясь не имеет, — снисходительно зевнул Легран, изображая из себя важную особу. — Нравится тебе паясничать. — Марсель покачал головой, убирая ноги в машину и закрывая дверь. — Видел бы это кто-нибудь из твоих... инвесторов. — Кроме тебя и твоего водителя это никто не видит, — сказал альфа и ехидно спросил: — А чего это ты дверь закрыл? — Домой собрался, — фыркнул бета в ответ. — Успокоился... и собрался. Нужно просто верить, что всё будет хорошо. — Ну наконец-то.       Марсель лишь дёрнул плечом, не желая второй раз вслух признавать, что дальнейшее ожидание завтрашнего дня хочет провести всё-таки дома. Закатывая глаза в ответ на облегчённый вздох водителя, бета впился взглядом в белоснежные стены клиники, где сейчас пришлось оставить Энтони. — Я смотрел на него сегодня утром. Он волновался, — заговорил Марсель, — но... как-то обыденно, будто для него это всё далеко не в новинку. Меня поражает то, как он владеет собой. Нет, иначе быть не могло, но это всё равно так впечатляет.       Легран лишь кивал, глядя на брата и уже без удивления наблюдая за его увлечённостью и чуть пугающим трепетом перед новым предметом обожания. Казалось, что никто ещё не привлекал Марселя так сильно. Думалось, что это не только возбуждение творца и гения, но и юношеская влюблённость, которая наконец-то коснулась души, преданной искусству. Однако это было куда более несбыточными размышлениями, чем давно сформировавшееся ожидание идеи: её рождения, оформления и явления в мраморе.       Поддаваясь этому процессу, Марсель слабо хмурился, всё больше увлекался размышлениями об Энтони — и постепенно черты его лица совершенно разгладились. Он благоговейно выдохнул, подпирая подбородок кулаком и устремляя бесконечный взгляд в зеркало неба. Тона фиалки окончательно стихли, оглашая штиль в расслабленной душе. Лишь для одного действия Марсель соизволил очнуться: он вызвал погрузчик, который бы освободил в мастерской место для нового творения, а статую с умиротворённым лицом низверг в сад, в заранее уготованное ей место. Этому шедевру Марсель не находил цены, и статуе не суждено было покинуть драгоценную коллекцию. — Не хочешь проконтролировать процесс? — с лёгким ехидством спросил Легран.       Наверное, не заговори он, то Марсель бы просто забыл отнять телефон от уха, вновь погружаясь в свои мысли. — Если статуя разобьётся на моих глазах, то я этого не переживу, — невнятно сказал бета. — А если не на твоих, то переживёшь, да? — Легран, оставь эти шуточки при себе. — Марсель поднял руки к лицу, небрежно растирая щеки и лоб. — Так и к чему эта спешка? — Чем быстрее я освобожу простор для нового творения, тем быстрее идея явится ко мне. — А мне кажется, что ты просто ищешь изменений, чтобы не отставать от Эни, — сказал альфа, наблюдая смену пейзажей за окном. — Марс, ты сторонний наблюдатель, помнишь?       Бета ответил не сразу. Несколько мгновений он хмурился, поджимал губы и изредка прикусывал нижнюю, не поднимая глаз к альфе, будто не хотел показывать туманные ирисы, занимавшие взгляд после проникновенных раздумий. — Я не могу оставаться наблюдателем. Мне пора... расти, — заговорил Марсель. — Я хочу понять Энтони, а как я могу уследить за ним, оставаясь на одном месте и не претерпевая изменений? Он не станет мне рассказывать свою историю, он... будет жить. Это же не сон, не игра, это всё-таки жизнь. — Только не забывай спать, ладно? — усмехнулся Легран. — Искусство искусством, но если ты впадёшь в творческий кризис, то я понятия не имею, как тебя оттуда доставать. — Творческий кризис не зависит от количества сна, — возразил бета, — наверное...       Машина остановилась пред открывающимися внутрь воротами и через несколько мгновений въехала на территорию дома Марселя. Слышался гул небольшого погрузчика где-то в глубине сада. Бета даже удивился, выйдя из машины и наблюдая средь листвы и стволов деревьев жёлтый бок тяжёлой техники. — Быстрее обычного приехали, — пробубнил он. — Ну да. Когда ты звонишь и срывающимся голосом, будто тебя убивают, говоришь вывезти статую в сад... — Пойдём в дом, — перебил Марсель.       Только сейчас он почувствовал, как на самом деле устал от волнений и жары, а войдя в дом вовсе чуть не рухнул в обморок, потому что от перепада температур закружилась голова. Не будь рядом Леграна, так действительно бы рухнул на пол, а так старший брат вовремя подхватил под руки. — Ох, иногда ты меня пугаешь, — сказал он, дожидаясь, пока Марсель сможет стоять сам. — Спасибо, — вздохнул тот, прикладывая руку к голове. — Это было неожиданно, надо будет сказать, чтобы не включали кондиционеры на такой низкой температуре. — Сам постоянно жалуешься, что тебе жарко. — Тебе на работу не надо? — Не сейчас, ещё немного тебя подостаю, уложу спать и там уже посмотрим, — усмехнулся альфа.       Марсель не сдержался и состроил отвратительную гримасу, но потом быстро разулся и, сложив руки за спиной, вышел в холл. Однако далеко он не ушёл, а обернулся, наблюдая, как Легран стоит перед зеркалом, рассматривая свою испорченную от жары укладку и пытаясь понять, не отекло ли его замечательное лицо. — Я собираюсь принять душ, что и тебе советую, — сказал бета, — а потом... — А потом ты идёшь на кухню. Ты помнишь, когда ты последний раз ел? — спросил альфа. — Не будь меня, ты бы уже сдох. — Спасибо, дорогой братец.       Однако, что бы Марсель не говорил, но, придя на кухню после душа, он понял, что голоден буквально до неприличия и с удовольствием закусил бы сейчас если не быком, то его половинкой. Леграна он вновь застал у открытого холодильника. Альфа прижал телефон к уху плечом, держа в руках миску салата и второй аккуратно вытаскивая что-то ещё. Сцена выглядела немного комично, учитывая, что это был очередной рабочий звонок, и альфа снова перекладывал ненормальное количество денег из одного кармана в другой.       Марсель не стал показывать своего присутствия, молча остановившись в дверях. Он прислонился к дверному косяку плечом и обнял себя руками. Изредка от мятной строгости в голосе альфы по коже прокатывались крупные мурашки, но они быстро исчезали, согретые детскими воспоминаниями. Для Марселя брат был тем, кто впервые оценил и понял его творения, кто не посчитал сумасшедшим, кто стал первым другом в таком большом мире, который бета не понимал, в такой большой жизни, которая шла по своим законам, переполненная слишком обычными людьми.       И, кажется, только Марсель знал, что его брат тоже не может влиться в это течение, а лишь успешно прикидывается, сменяя выражение за выражением. Потому строгий, прохладный голос Леграна вызывал мурашки и зависть. Бета знал, что ни за что в жизни не сможет удержать себя в рамках делового человека, руководствующегося лишь логикой, расчётом, но никак не сердцем. — Ты готовишь своему будущему мужу массу сюрпризов, — хмыкнул бета, когда Легран с облегчённым выдохом отнял телефон от уха. — Поясни. — Сам представь. Вот выходишь замуж за альфу, а он весь из себя деловой, занятой, какой простор для манёвра, выпрашивания денег и шашней с любовниками, а потом выясняется, что муж-то и шутить умеет, и время на супруга найдёт, и шило у него... — Ты сейчас дошутишься, — пригрозил альфа, ставя миску на стол. — У тебя твои статуи купят, каким бы капризным ты ни был, ещё и уговаривать будут.       Он поднял к младшему брату прохладные, бархатные глаза и лукаво улыбнулся. — Не завидуй, — сказал альфа. — Тебе такая серьёзность всё равно не по зубам. — Ха-ха, нужна она мне. — Марсель присел за стол. — Ты мне репутацию портишь своими прогулками по кладбищам, перронам и другим злачным местам. — Тебе репутацию портит совсем не это. — Меня уже давно не спрашивают, точно ли я твой брат. — Альфа засмеялся. — Только изредка припоминают скандал на выставке и твоё не менее вызывающее поведение.       Марсель глухо прокашлялся и отвёл глаза. — Это не то, о чём бы я хотел говорить. — Мне до сих пор непонятна крайность, в которую ты тогда впал, — сказал альфа, не сводя с брата ехидного взгляда. — Я не собираюсь с тобой разговаривать, ешь молча, — фыркнул Марсель, махнув рукой.       Он действительно больше не отвечал на заигрывания брата, постепенно погружаясь в размышления и почти забывая, что пришёл в кухню ради еды. Вновь все мысли занимал Энтони, но теперь в образы вклинивался и злополучный скандал на выставке. Стараясь представить, как отреагирует омега, Марсель всё больше и больше убеждался, что не хочет рассказывать ему о такой главе своей жизни. Успокоив себя тем, что Энтони, возможно, не станет интересоваться этим, Марсель постарался подумать о чём-нибудь другом, но образовавшееся место тут же занял дорогой брат.       Бета вновь думал о его образе жизни и поведении, думал, что не просто так Легран частенько навещает его, иногда даже не предупреждая о своём визите. Хотелось спросить, не в ущерб ли это работе, но Марсель молчал, постепенно следуя от звена к звену причинно-следственной цепочки. Удивительно, постепенно эта дорожка вывела к совершенно незакономерному вопросу: — Отец ещё не вернулся, да? — До нового года можно не ждать, — подтвердил Легран, неспешно покалывая нижнюю губу вилкой. — Когда ты последний раз ему звонил? — Не важно, — отмахнулся бета. — Понятно. — Что ты будешь делать, когда я вернусь в летнее поместье? — спросил Марсель. — Выдохну, — хмыкнул альфа. — В смысле? — Теперь вместо меня Эни будет следить, чтобы ты не умер от голода или недосыпа.       Марсель даже рот приоткрыл, всем своим видом показывая, что оскорблён до глубины души, но сказать он ничего не успел. В кухню вошёл побледневший почти до синевы от волнения домработник, которому при отсутствии Марселя пришлось принимать неожиданно вызванный погрузчик. Он принёс чек и поспешно вышел в коридор, бормоча, что в его услуги не входит общение с амбалами-альфами.       Легран с какой-то жалостью проводил его взглядом, а потом посмотрел на брата, который вчитывался в чек. — Ты у меня разленился, — усмехнулся альфа. — Слуг развёл. — Я в отличие от тебя живу в доме и у меня нет столько времени на уборку, сколько требует такая площадь, — хмыкнул Марсель, подумал и добавил: — И ты тоже сам за своей квартирой не следишь. — Я не злоупотребляю. — Ага, конечно. — Ты, кстати, контракты оформлял через то агентство... как его, — вздохнул Легран, — агентство Кэла Хоу? — Ну да, до сих пор ничего не случилось, — подтвердил бета, — и я в целом доволен. — Знаешь, есть информация, что раньше это был бордель, — таинственно зашептал альфа. — И что? — Папа наш об этом узнает и истерику закатит.       Марсель устало вздохнул и прикрыл глаза, стоило только упомянуть об их папе. Он отличался сложным характером и полнейшим отсутствием терпения. Будучи детьми, братья не замечали скандалов и капризов, но чем старше они становились, тем больше вопросов вызывало импульсивное поведение отца-омеги, хотя бы потому, что их воспитанием в большей степени занимался отец-альфа, а он отличался редким спокойствием и невозмутимостью. — Не будь наш отец таким покладистым, — заворчал Марсель, — не потакал бы всем хотелкам драгоценного супруга. — Ты всё ещё обижен на папу из-за балета. — Скорее из-за того, что он запрещал мне возиться в мастерской, а балет я просто терпеть не могу... не мог. — Бета поднялся, собирая со стола посуду и относя на кухонный стол. — У тебя балет таких трудностей не вызывал, но и удовольствия ты тоже не испытывал. — Мне нравились уроки быстрого вальса, а балет... был неприятной обязанностью. — Я помню кислое лицо папы, когда он приходил посмотреть на наши успехи, — усмехнулся Марсель, складывая посуду в посудомойку. — Хорошо, что это закончилось. — Представь, какое у него кислое лицо будет, когда он Эни увидит.       Бета чуть тарелку не уронил. Ошарашенно взглянув на брата, он приоткрыл рот, но потом стал обмахивать своё лицо злополучной тарелкой, которую только что сполоснул. Легран засмеялся, забрал посуду, убрал в посудомойку и закрыл её, пока Марсель даже рот не мог прикрыть, безмолвно шевеля губами, как большая побледневшая рыбка. — Начнём с того, что я его не приглашал ко мне домой, — буркнул Марсель, вытер руки полотенцем и забормотал что-то недовольное.       В конце концов он рассержено всплеснул руками и пошёл прочь из кухни, а Легран просто последовал за ним. Молча они пришли к мастерской, не обговаривая открыли лишь одну створку дверей и вошли в помещение. Статуи не было, а остался лишь постамент, ожидающий свой отрез мрамора. Почти неслышно ворчала бумага и поддакивали инструменты и фартуки, рассерженные сквозняком, гуляющим по мастерской. Ветерок вошёл сквозь панорамное окно, сдвинутое в сторону. — Как будто никогда тут не было статуи с умиротворённым лицом и никогда в мои сны не ступал Энтони, — вздохнул Марсель.       Босыми ногами он прошёл по холодному бетонному полу к постаменту и поднялся на него, словно ища ступнями мраморную пыль, которая обязательно оставалась после работы даже под самой статуей, но даже самые маленькие крупинки уже были убраны. — Видеть тебя на месте, где обычно красуется мрамор, очень непривычно, но это вызывает приятные раздумья, — сказал Легран, подходя к брату. — А фраза "вложить душу в своё творение" приобретает новый смысл.       Слушая альфу, Марсель вновь ощутил ту самую благодарность, которая каждый раз вызывала мурашки на коже. Легран снова показал брату, что понимает его мир, пусть и изредка шутит над этим. Вглядываясь в лицо альфы, где постепенно разглаживалась поверхностная задумчивость, сменяясь глубокими размышлениями, Марсель поднял руку к сердцу, не смея сказать ни слова. Ему доставляли ненормальное удовольствие краткие всплески эмоций на лице брата, сопровождающие цепочку его мыслей. — В конце концов ты придёшь к мысли, что нет в мире главней таланта, чем твой собственный, — сказал альфа.       Он прохладно взглянул в глаза беты, наблюдая взбудораженные фиалковые грозы, вздрагивающие под ветрами-ресницами. Быстро отерев сухие щеки пальцами, Марсель сошёл с постамента, не ощущая почти болезненный холод бетона. — У тебя колени дрожат, Марс, успокойся, — засмеялся альфа, проходя к брату. — Сначала несёт всякий бред, а потом успокаивает, — фыркнул Марсель.       Он отвернулся, чтобы не сдерживать растерянную улыбку, и ушёл в ту часть мастерской, где пол был устелен паркетом. От открытого панорамного окна пахнуло жаром, который не дал Марселю выйти в сад. Он остановился в тени, смотря на осунувшиеся усталые цветы, хотя их недавно поливали, и на деревья, нежно скрывающие статуи от палящих лучей. Где-то там, глубже в саду, стояла и статуя Энтони, с которой всё началось. — Какое место ты ей выбрал? — Легран подошёл к брату. — Место рядом с человеком под дождём. — Скандальная статуя. Эни понравится.