Танец фиалки

      Утро тоже было осаждено тучами и крупной моросью, готовящейся стать дождём. И следующее. И ещё одно. Марсель не чувствовал ни физической боли, ни внутренней усталости, хотя для него дни будто не сменялись, а слились в один долгий миг существования, будто всё разделилось на до и после, пусть сам бета этого и не признавал. Он частенько сидел за столом перед маленькой, некрасивой статуэткой, а маленький человечек сидел перед ним на бортике фонтана. Им обоим ничего не хотелось делать. И они ничего не делали, проживая долгий день. В его первые часы приходил Легран, но поговорить братьям так и не удалось. Молчание стянуло их горла, наказание оголило их кости, нервные окончания взорвались — и разбились.       Сейчас, кажется, был вечерний час бесконечного дня. Марсель не мог более сидеть, потому неспешно прохаживался по мастерской. Под ногами паркет сменялся бетоном — и снова, и снова, и снова. Контраст сурового холода и древесного тепла пробуждал мурашки, медленно бредущие по коже и ниспадающие к ней. Огладив плечи прохладными, немного влажными ладонями, Марсель остановился на грани камня и нежности. За долгий день размышления сменились картиной воспоминаний. Бета вспомнил, как жил в летнем поместье, как занимался там балетом, а после занятий, если оставались силы, чуть-чуть посвящал себя вальсу по настоянию учителя.       Марсель не помнил, как он выглядел, не помнил его голоса, не помнил толком уроков балета, а лишь смутно перебирал в памяти обрывки видений, где танцевал с братом быстрый вальс. Марсель всегда был ведомым. Потому сейчас, когда остался совсем один, он смог принять лишь начальную позицию, но не сдвинулся с места, хотя музыка звучала в голове так громко, что доставляла почти физическую боль. Плотно сжав губы, Марсель практически насильно сдвинулся с места, но и через мгновение остановился, понимая, что ему некуда идти. Вокруг словно глухие стены, он совсем беспомощен и слеп, а звезда, указывающая путь, перестала сиять. — Это… утомляет, — вздохнул Марсель и поднял руки к груди, ощущая под пальцами глухое биение сердца. — Я кого из себя строю? Страдальца?       Бета даже разозлился сам на себя — и огрубел воздух, полнящийся розоватыми тонами фиалки. — Хочу, чтобы меня пожалели? — продолжал юноша. — Я этого действительно хочу? Разве я не должен просто взять и сделать?!       Он замолчал, не отнимая ладоней, и взглянул в сад. Дверь была плотно закрыта. Ветер неистово бился в неё, будто моля, чтобы его укрыли от разлившегося над городом нефтяного облака грозы. Кажется, бета даже поддался этому. Не отводя мягкого, нежнее фиалкового лепестка, взгляда от стекла, он сделал несколько шагов вперёд, но остановился. — Действительно ли я люблю грозу? — прошептал он.       Стало вдруг так мерзко от собственной беспомощности. Марсель медленно сглотнул, не ощущая, как сменяется усталое выражение его лица на гримасу непонимания и абсурдной опустошённости. Он разучился жить. А умел ли? Умеет ли жить хоть один человек на этой огромной земле? — Нет, мне нужно меньше всё драматизировать, меньше себя жалеть. Меньше… — шёпотом повторил Марсель, и снова: — Меньше…       Он вновь встал в начальную позицию, а ритм и мелодия в голове накалились алым, раскраснелись, превращаясь в тягучую, бурную реку расплавленного металла, причиняющую и томную боль, и тлеющее наслаждение, будто от прекращения агонии сожжения, когда нервные окончания более не существуют, но разум ещё живёт. Марсель чуть слышно вдохнул, вскинул руку, коснулся несуществующего партнёра и двинулся за ним… но вновь остановился, занеся ногу и вытягивая мысок до яркого гула в пальцах. Он замер в напряжении. Замер, будто в спину, в самое сердце, мелькнув меж рёбер, вонзилась стрела. Он погиб, потеряв движение музыки.       Скользнув пальцами ноги ближе к полу, коснувшись паркета, Марсель медленно осел, опуская плечи, отводя усилие, вложенное в каждую мышцу тела. Юноша стоял, размягчённый и запахом рассветного цвета, и раскатом грозы вдалеке, и слепым ветром, бьющимся в стеклянную дверь. Коснувшись вновь груди, где быстро билось сердце, бета ощутил лишь его глухое тепло, но не то, что заставляло искать движения. — Кто бы мог подумать, что найти силы идти дальше лишь наедине с собой, будет так трудно, — сказал он. — Я — гений. Я — творец! Но я ничего не стою без того, что могу создать. А сейчас я беспомощен. Я помню каждое движение, помню, как обратить камень в плоть, но… некому вести меня.       Марсель засмеялся. Он долго смеялся, пока место смеха на губах не занял кашель. — Ты уничтожил меня, — ниспадающим голосом выдохнул бесталанный.       Обернувшись к постаменту, к инструментам, к бумаге и к мрамору, бета ощутил на пылающих розой щеках крупные, долгожданные слёзы. Казалось, что они цвета бархата, с чьей нежностью Легран сейчас смотрел на своего брата. Это был вечер бесконечного дня. Братья наконец-то встретились. — Учитель никогда не говорил, что ты великолепно танцуешь, — вздохнул альфа. — Мне не было нужно его одобрение, — сказал Марсель, приподнимая подбородок, — и твоя помощь не нужна точно так же. — Ты злишься? — Я признаю, что слишком погряз в Энтони, но моя злоба отнюдь не из-за этого, — сквозь зубы проговорил бета. — Ты взрослый человек, альфа… но не можешь сдержать свою ревность? Это детское поведение! И мне не нужны твои извинения. Это не то, за что ты должен извиняться.       Марсель смахнул слёзы и размашисто вытер руки об одежду. — И не надо мне снова говорить о моей влюблённости, о том, что я всю жизнь веду себя как ребёнок. Может и так, но! — бета не договорил, отступая, пока Легран, наоборот, приближался.       Он взял брата за запястье и потянул на себя, не разбивая пересечений взглядов. Ведомый, Марсель послушно принял начальную позицию, даже не осознавая этого, а лишь чувствуя, что брат делает то же самое. — Ты злишься, потому что хочешь стать ведущим, но не можешь.       Обескураженный, бета не успел возразить, повинуясь движению брата и внутреннему ритму, обретшему ориентир. Погрузившись в танец, Марсель вдруг обрёл невероятное умиротворение. Обоняние уловило густой, леденящий звон мяты и безмятежную ноту жасмина. Запахи были спокойны, и они ввергали в большее расслабление. Марсель будто засыпал, хотя сознание оставалось чистым и податливым. — Не издевайся над собой, — сказал Легран. — Ты всегда был ведущим… — Разве? Даже сейчас ведёшь ты. — Поэтому твоя очередь вести. — Я не знаю движений! — испугался Марсель, но было уже поздно.       Ему было дано лишь краешком сознания ощутить, как они оба меняют позиции, как иначе ложатся прикосновения и как теперь собственное тело приходит в движение первым, будто всегда знало, что делать. Не нервировал больше строгий, чуть саркастичный взгляд брата. Всё то будто сменилось на мягкость и усталость, может, на лёгкий смешок, вызванный разницей в росте ведущего и ведомого. — Ты украдёшь сердце Энтони, если станцуешь с ним, — усмехнулся Легран. — Ему не нужно моё сердце, как и мне… не нужно его. — Врёшь. Я чувствую твои ногти в своём боку, даже через рубашку.              Марсель усмехнулся, стараясь расслабить руку, на которой вот-вот и должны были сломаться ногти. Норовили подвести и лёгкие, наливающиеся приятным теплом быстрого дыхания и темпа танца. Закрывались фиалковые глаза, пока сознание поддавалось неожиданному удовольствию, такому глубокому, что оно казалось непростительным, жестоким затишьем перед разрушительной бурей. Однако затишье не кончалось, как не завершалась музыка, звучащая раскатом детских воспоминаний в головах братьев.       Разверзлась гроза за стеклом.       Вздрогнув, Марсель медленно остановился, сводя движение на нет. На самом деле он очень любил грозу. Взглянув на альфу, юноша тяжело улыбнулся ему, будто после нескольких минут наслаждения действительно наступило мгновение боли, но и оно растворилось средь завывания ветра в саду. Смотря на Леграна, бета вдруг ощутил себя так хорошо, так свободно. Кажется, альфа чувствовал то же самое: он оправил рубашку, медленно обведя складочки, уходящие в брюки, пальцами, делая это на каком-то ином уровне, нежели осознанно. Разум его был где-то очень далеко, а взгляд принадлежал лишь младшему брату.       Ревность сменилась согласием.       Дёрнув подбородком, Легран опустил ладонь на голову брату и жёстко потрепал по волосам, приводя его в чувство. Марсель лишь фыркнул, отстранившись и приглаживая пряди пальцами. Он, поверхностно недовольный, сейчас был исполнен неповторимым вечерним теплом. Бесконечный день обрёл свой последний час и, наконец-то, завершился. — Я так давно не танцевал. — Бета мягко улыбнулся. — В детстве… это было куда менее приятным занятием. — Было бы куда приятнее, если бы мы танцевали не в тишине, — сказал Легран. — Включишь музыку? — Именно так.       И в мастерской разлилась мелодия, влекущая ведущего и ведомого, погружая их то в забытьё, то в мягкую беседу. Марсель не знал, как долго длилась сансара вальса, но усталость не касалась его кожи. Она будто стояла в стороне и наблюдала за братьями; посмеивалась, когда из-за роста Леграна движения выходили не такими грациозными, как могли бы быть; и замирала в благоговейном вздохе, когда властность движений вдруг сталкивалась с раскатом грома, пугалась и останавливалась.       Раскатом, остановившим сам танец, стал стук в дверь. Марсель выпустил руку брата и, пока ведомый вновь оправлял рубашку, прошёл к входу в мастерскую, где встретил на пороге слугу. Тот быстро перебрал в пальцах воздух и, избегая взгляда Леграна, который с места и не сдвинулся, проговорил: — Марсель, к вам гость. — Гость? — переспросил бета. — Да. Энтони. Он ждёт вас в холле. — Юноша кивнул.       Марсель, кажется, не сразу осознал переданную ему информацию. Он чуть подался назад, вздрогнул, будто ещё мгновение — и рухнет, но устоял, жестом руки показывая Леграну, что всё хорошо. Альфа лишь глухо хмыкнул, смотря, как его младший брат, упрямец, творец, касается аккуратного лица пальцами, ладонями, обводя мягкие черты, словно бы они вдруг искривились и требовали исправления. — Скажите, пожалуйста, что я сейчас подойду, — попросил Марсель и отвернулся.       Ощущение, что тело больше не подчиняется, всё сильнее захватывало разум. Бета чувствовал и дрожь, и жар, и недовольство, поднимающееся мурашками. Резко выдохнув, он повёл плечом, заметив на нём руку брата. Пахло жасмином, но гуще того — фиалками; вуаль, розоватая, как рассвет, хлынула на жемчужно-белые, шифоновые лепестки. Бета медленно поднял руки к груди, собирая складки меж пальцев. — Я же только успокоился! — зло воскликнул он и обернулся, смотря на брата. — Значит, ты не готов встретить его? — Легран приподнял бровь, будто пытался поддразнить юношу. — Ах… Нет! — Марсель всплеснул руками и вновь коснулся лица. — Нет, как же… готов, конечно. Только… не понимаю, зачем он пришёл. Он же сказал всё, что хотел. Что ему ещё хочется сказать? Что моя помощь была не нужна? Наглость!       Марсель раскраснелся, выпрямился резко, скрещивая руки на груди, а Легран почему-то смеялся. Он, заметно уставший, в рубашке, от которой пахнет и жасмином, и мятой, от которой веет тоном омежьих духов, лукаво смотрел на брата, сверкая густо-свинцовыми глазами. Ухнул за толстыми стёклами гром. Альфа снова опустил ладони на плечи брата и развернул его лицом к выходу. Марсель покачал головой, за чьим движением последовало всё тело, и подался ещё чуть-чуть назад. — Да ты боишься, — засмеялся Легран, чуть запрокинув голову, чтобы брат не ударил его затылком по носу.       Марсель кивнул. — Думаешь, что наговоришь ему лишнего?       Марсель снова кивнул. — А он посмеётся? — Ты совсем не помогаешь! — фыркнул бета и постарался вырваться, но брат держал крепко. — Да скажи ты ему, что влюбился. Он маленький ещё, он поймёт. — Не влюбился я! — Марсель всё же вывернулся, погрозил старшему пальцем и выскользнул из мастерской, крикнув уже из-за двери: — И не смей лезть! Уйди куда-нибудь… — И я тебя очень люблю, — крикнул альфа.       Бета махнул рукой и, слыша смех брата, пошёл по коридору к холлу. С каждым шагом от размышлений тяжелела голова, а в животе стягивался узел лески, оплетающей органы. Захотелось остановиться, прижать ладони к коже чуть выше печени, будто именно в ней сидело что-то ужасно расстроенное, будто именно оно невероятно болело от одной лишь мысли об Энтони. Болело от того самого знания, что сейчас Марсель выйдет в холл, встретится взглядом с глазами, кои глубже величественной бездны — бездны, усыпанной звёздами.       Прикусив губу, Марсель остановился прямо у арки, которая выпустила бы его из коридора. Он вспомнил о последней встрече с Энтони. Тогда воздух был наполнен тоном ветивера, а украшали его ленты чёрной смородины. Этот запах сопровождал первые часы бесконечного дня и явился сейчас — после мгновения его завершения. Прикрыв глаза, бета позволил себе нежную улыбку. Ощущая, что всё его существо снова поддаётся слабости привычки и восхищения, Марсель шагнул в зал.       Энтони стоял у дивана, держа одной рукой какие-то бумаги, пока второй опирался на костыль. Услышав, что бета вошёл, он поднял глаза, кажется, самые уставшие, какие только видел Марсель за свою жизнь. Были там и звёзды однообразия, и звёзды тоски, были звёзды разочарования и звёзды злобы. Сложив руки за спиной, бета прошёл ближе к юноше, не отводя взгляда от него. Бесконечный день не дал ответа на вопрос: обижается ли Марсель?       Было ли на что обижаться? Обижаются ли на правду? Правдивы ли те слова? — Меня выписали, — сказал омега, протягивая юноше стопку листов. — Сняли швы, наложили новый гипс… пластиковый, вероятно.       Марсель медленно кивнул, беря документы и бездумно смотря в них. Буквы расплывались, а слова не желали складываться в предложения, будто бы взор застилало слезами. Не прочитав ни строчки, бета вернул взгляд к Энтони. Тот держался спокойно, но бумаги обратно принял чуть подрагивающей рукой. — Вам неинтересно? — спросил он. — Интересно, — сказал Марсель, с трудом расцепляя сведённые челюсти, — но больше меня волнует то, зачем ты здесь. — Разве меня тут быть не должно? — Каждый из нас выполнил условие сделки в той или иной мере, — сипло выдохнул бета.       Энтони медленно приподнял одну бровь. Лицо его, обманчиво мягкое, вдруг приняло ещё большую усталость на бледную кожу, и он шагнул ближе к бете, обдавая его не то волной жёсткого тепла, не то овевая дыханием ветра, несущего тон ветивера и слабенькую ниточку чёрной смородины. Марсель не отшагнул назад, прямо смотря в глаза человека, который заставлял всё нутро выгибаться и рушиться под натиском лишь одному ему посильной ноши.       Омега не коснулся юноши, но поднёс руку к его подбородку, оставляя расстояние меж кожей и пальцами столь неощутимым, что фантомное касание мгновенно обмануло разум. Поддаваясь ему, Марсель чуть опустил голову, всматриваясь в сотни звёзд. — Вы злитесь на меня, — прошептал Энтони. — Обиделись на мои слова. Обиделись очень сильно, потому что я вам нужен. Весь я. Вы хотите меня всего. И я чертовски прав. Я вижу, как вы на меня смотрите. Считаете, что мне вас не понять? — Это моё дело.       Энтони усмехнулся, не отводя глаз. Кажется, Марсель тоже растянул губы в ухмылке, склоняя голову чуть сильнее и создавая наконец-то настоящее прикосновение. Пальцы омеги оказались тонки и изящны, но чуть-чуть грубы. Взяв юношу за запястье, бета отвёл его руку в сторону. — Ты пытаешься извиниться таким способом? — Возможно. Вы тогда так побледнели. Я даже подумал, что у вас разрыв сердца, — хмыкнул Энтони. — Знаю, какого это… — Привязанность к своему делу очень жестока. — Как и привязанность к людям, — добавил омега. — А вы… огрубели. Кажется, я вас сильно задел.       Марсель не ответил. Вновь захотелось приложить руку не то к животу, не то к груди, пока там, внутри, разливалось что-то очень колкое. Оно стекалось в расщелину, оставшуюся на месте гордости, восхищения, трепета и любви. То всё витало где-то рядом, дожидаясь мгновения смирения. И с приближением того — бета вспомнил дрожь первой мысли о новой статуе и о возлюбленной музе. Опустив глаза, слабо сверкающие под белым светом, будто выскользнут из них сиреневые жемчужины, Марсель отпустил руку омеги. — У вас сильные руки, — сказал Энтони.       Он смотрел прямо в глаза гения, но более не видел отклика, который всегда сопровождал его с самой первой встречи. Это пугало. Кажется, пугало даже больше, чем насильная отстранённость Марселя. — Так зачем ты пришёл? — Дать вам то, что должен, — себя. — С чего ты взял, что ты мне нужен? — Бета поднял глаза.       Энтони нахмурился, а поглощающий взор бездны вдруг облачился в гордость и строгость. — Думаете, раз я ощутил укол совести, то это лишило меня достоинства? — осклабился он.       Бета вздохнул. Он всё больше погружался в прошлые чувства, а они всё сильнее обволакивали каждый миллиметр кожи, пробуждая и желание, и благоговение, и то самое, что заставляет руки брать инструмент, а сердце тянуться к ледяному мрамору. Марсель даже не почувствовал, как омега взял его за воротник. Чуть-чуть очнувшись, но недостаточно, чтобы остановиться, юноша поднял руки к лицу Энтони, касаясь его бархатных, прохладных щёк и окончательно склонил к нему голову, касаясь его лба своим.       Запах ветивера вдруг взорвался тоном чёрной смородины. — Ты единственный на всей земле, и не будет таких больше никогда. — Марсель медленно сглотнул, будто подбирая слова. — Будь я навечно проклят неспособностью создавать, если не сохраню тебя таким, какой ты есть. — Я больше не тот человек, которого вы видели в своих снах, — едва слышно сказал омега. — Мы об этом уже говорили. — Я помню. Я согласен.       Марсель закусил губу, смотря вниз и ощущая на своём запястье длинные пальцы юноши. Спуская руку по его шее, бета огладил складки мятой футболки на груди и боку, пока не поднял касание на спину Энтони, безмолвно прося его податься ближе. Однако омега упёрся ладонью в грудь Марселя. Он плотно сжал челюсти, а губы его обескровели и слились с бледностью лица. — Мне страшно, — прошептал омега и поморщился: — Отвратительно… — Энтони… позволь себе снова побыть... — Слабым? Как тогда? — усмехнулся юноша. — Да.       Энтони покачал головой, но уже через мгновение его ладонь соскользнула по груди беты, тоже находя на спине то самое место меж лопаток, где пальцы ощущают биение сердца. Чувствуя дыхание юноши на своей шее, а потом ребро тонкого носа и лёгкие мимические морщинки на лбу омеги, Марсель обнял мальчика. Он смотрел в сторону, боясь лишь того, что подведут вдруг ноги, подогнутся колени, не выдержав блаженного тепла и успокоения, валом упавшего на плечи.       Дрогнули губы омеги, коснувшись ключицы, но Энтони так ничего и не сказал. Марсель лишь почувствовал, как царапнули по спине его крепкие ногти, как легла на глаза густо-синяя лента чёрной смородины, вводя в забытье. Медленно поглаживая омегу по спине, юноша коснулся виском чёрных, мягких волос, склонив к ним голову. — Вы почти как омега, — усмехнулся Энтони. — Такая нежная верхняя нота.       Кажется, Марсель даже смутился. — Я ждал вас на следующий день, несмотря на свои слова, — тихо продолжил омега.       Он глухо выдохнул и крепче обнял бету, будто бы тот собрался отстраниться. Объятия всё равно были каким-то слабенькими, будто бы Энтони очень устал. Да, он действительно ужасно устал, и с каждым словом усталость поглощала его всё сильнее. — Я не ожидал, что ты придёшь, — всё же заговорил Марсель. — Вы дали мне всё, я должен отдать всё взамен. Я уже говорил об этом принципе. — Перед этим дай себе отдохнуть. Мне так часто говорят, — усмехнулся бета. — Только… ещё минутку, — пробубнил Энтони, окончательно прильнув носом к шее юноши, — и всё.