Танец фиалки

      Так Энтони долго сидел, думая о том, как на его глазах разошлись две системы, которые больше не будут уже существовать, как существовали по отдельности, до схождения. Казалось, что хрупкая общая судьба вдруг разбилась о человеческий порок, а осколки сейчас сильно ранили сердце совершенно непричастного к этому мальчика. Он не уходил с кухни, слушал пофыркивание сковородок и кастрюль, слушал ворчание чайника и кипящей воды, слушал шаги босых ног по кафелю, а слышал лишь тихое дыхание, подёрнутое то вздохами, то аритмичным бормотанием; слышал несмиренную обиду в неразличимых словах. Она звучала крохотным звоном слёз, разбивающихся об одежду.       Этот звон вставал волной белого шума, стремящейся накрыть с головой, но всё никак не настигающей, хотя Энтони не убегал. Омега смотрел на такого другого, такого расслабленного, раздавленного, иного омегу. Крупные, короткие кудри не теряли сверкающей, мягкой привлекательности, не скрывали шрам от тонкого лезвия, лежащий на шее. С опущенных плеч скатывался тон цветка имбиря, а за движениями тянулись нити верхней ноты — пудры. Энтони медленно, будто на вдохе, приподнял брови, следя взглядом за мановениями рук, изгибами тела и плавной, чуть торопливой походкой.       А если Ирис вздрагивал, то Энтони вздрагивал вместе с ним, будто сам ощущал, с каким болезненным усилием даётся смуглому юноше каждый его шаг, словно идёт он по острым кинжалам, каждый его вздох, словно дышит он раскалённым песком пустыни, каждый удар сердца, будто в его груди нечему биться. Успокоившийся, уставший Энтони вдруг осознал всё то, чего не замечал некоторое время назад. Он увидел боль. Он увидел ложь.              Любящий необязательно будет любим. Они оба это понимали. — Вы долго будете тут сидеть? — Ирис не обернулся.       Его голос звучал подобно розе, обдаваемой холодным ветром. Не то дрожь, не то острая непокорность. — Да, именно так, — ответил Энтони. — Хочешь, чтобы я ушёл?       Кратко вздохнув, омега обернулся. Мягкие, янтарные глаза были затянуты туманом и слегка покраснели, а бледных губ коснулся алый. Вытерев руки полотенцем, юноша полностью развернулся, взирая в тёмные глаза такого же, но всё же другого. — Если будете ждать Марселя… может, выпьете кофе? Вдруг хотя бы так вы перестанете настолько настойчиво смотреть мне в спину, — вздохнул Ирис. — Да, давай, — согласился омега, пусть раньше неминуемо бы отказался.       Так на кухне вновь развернулась мягкая тишина, а следом за ней и бурное покрывало кофейных тонов, перекрывающих почти любой запах, оставляя Энтони наедине с его усилившимся за последнее время ароматом ветивера, но лишая его и остаточного дурмана фиалок, и непокорности цветка имбиря, и мягкого тона пудры. Вновь смотря на юношу, оглядывая его смуглую, уходящую в тон оливы кожу у шеи, рассматривая его небрежные кудри, омега вновь заметил, что заглядывается, но это не приятное любование, а добрая жалость. — Мне так тебя жаль, — вздохнул он. — Не вам жалеть о моём выборе. — Ирис поставил перед юношей чашку кофе. — И, думаю, вы лучше меня знаете, что жалость унижает. — Хах. Верно… Ты прав, жалость унижает.       Энтони медленно кивнул и отвёл глаза, смотря на чёрный, не чернее глаз юноши напиток. Разум смутно помнил, каков он на вкус, но фантомное ощущение всё равно коснулось языка. Поведя подбородком, омега сделал первый, лёгкий глоток. Кофе без сахара и молока отдался горечью и жёсткостью тона. Мирясь с полученным спектром ощущений, Энтони вернул взгляд к иному омеге, вновь смотря ему в спину, но постепенно поднимаясь к шее и шраму. — Не жалеешь? — спросил он. — Ох, вам всё не даёт покоя мой поступок, — прошептал омега, опуская руки на стол.       Тонкие, крепкие ногти скользнули по разделочной доске, и Ирис вновь обернулся. — Вы ещё поймёте, что влюблённые люди делают и не такие глупости, — сказал он и поднял руку к груди. — Поймите, решает за влюблённого не это. Не сердце любит на самом деле, а голова. Сердце лишь влюбляется, и то… это не совсем верно.       Омега поднёс руку к голове, не сводя с Энтони прохладного, туманного взгляда светлых, предутренних янтарей. Он коснулся пальцами виска и несколько раз глухо стукнул подушечками по коже. — Нет неосознанного выбора. Есть непреодолимая потребность помочь, защитить и сделать счастливым, — добавил он и опустил руку. — Вы понимаете? — Любовь не стоит таких жертв. — Вы позволяли себе жертвовать всем, пока шли к своей мечте. Это тоже любовь.       Оба омеги замолчали. Они отвернулись друг от друга, ещё более уставшие и обескураженные, чем до этого, будто бы не разговор случился, а долгие-долгие дни. Энтони просто держал чашку у губ, растрёпанный мыслью, знанием и тревогой. Начинало клонить в сон, хотя кофе будоражил. Отставляя напиток, омега вдруг замер, а сон мгновенно сошёл: он услышал голос Леграна в коридоре.       Потому, спустя секунду, в кухню вошёл и сам альфа, а за ним рассерженный, ворчащий Марсель. Он даже ворчать перестал, очутившись ровно между Энтони и своим братом, которые не сводили друг с друга глаз. Глянув то на одного, то на второго, бета тяжело вздохнул. — Вы снова собираетесь поругаться? — спросил он. — Посмотрим, — фыркнул Энтони и отвернулся. — Посмотрим, — писклявым голосом повторил альфа и показательно вздёрнул подбородок, парадируя юношу.       Наверное, тот бы сейчас взорвался и попытался выцарапать Леграну глаза, но вдруг успокоился, ощутив мягкий взгляд холоднее зимнего металла. Марсель не сдержал вздоха облегчения и присел рядом с омегой, сразу опуская ладонь на его руку. Один напряжённый разговор сменялся другим, а ведь утро ещё не вошло во вторую половину.       Лишь ощущая тёплые пальцы Энтони, не подверженные дрожи, бета наконец-то почувствовал успокоение. Брат уже не казался таким взведённым и сосредоточенным, а омега рядом не выглядел рассерженным, а всего лишь чуть встревоженным. Только Ирис показался теперь совершенно разбитым и маленьким, почти жалким перед альфой. По-настоящему пугаясь Леграна, омега отступил от него на шаг, рукой ища хоть что-нибудь, за что мог бы взяться и найти в этом опору. А тот взял у стола стул и, отвернув от него, присел перед мальчиком, складывая на спинке руки. — Не бойся, — усмехнулся он и подмигнул Ирису, — я ведь не кусаюсь. — Вы тоже будете меня отговаривать или… обвинять в глупости? — вздохнул омега, сжимая в руках край фартука. — Нет. Просто подумай хорошенько, действительно ли ты готов к этому? Марс описал мне ситуацию, и мне она крайне не нравится. Я бы вернул мальчишку, чтобы он встретился с последствиями своих действий.       Мгновение Ирис стоял с полностью безвольным выражением лица. Складки фартука выпали из его рук, а к глазам подступили крупные слёзы. Возможность выбора глубоко врезалась в грудь, заставляя сгорбиться, словно от боли, упираясь в колени руками. Разум, горячо полюбивший, разрывался. Подняв руки к лицу, омега выпрямился, медленно загребая волосы ото лба к затылку, на пальцы сразу же навивались кольца кудрей, но и послушно спадали, стоило убрать руки. С усилием восстановив дыхание, Ирис беспомощно посмотрел в глаза, будто стараясь разглядеть там и мягкость металла, и нежность бархата. — Я уже всё решил. Я надеюсь на вашу помощь, — сказал он. — Хорошо, — согласился альфа, — я тебя понял. Марс, ты сможешь оформить выдачу, чтобы были хоть какие-то документы на всякий случай? Я попозже, когда время будет не столь раннее, соберусь и провожу Ириса.       Марсель, который чуть не уснул прямо на плече Энтони, резко поднял голову и проморгался, слушая брата и пытаясь понять, что же надо сделать. В итоге, поднявшись и почти под руки взяв растерянного смуглого мальчика, бета покинул кухню. Он только бросил взгляд на Энтони перед выходом, будто бы извинился, что омеге придётся остаться наедине с Леграном. И, конечно, юноша такому обществу был не рад. — Эх, Ирис ведь должен понимать, что его возлюбленному всё равно придётся платить за свои действия, — усмехнулся альфа, краем глаза видя, как Энтони собирается подняться. — Куда ты собрался? Тебе помочь? — Мне от вас помощь не нужна, — фыркнул тот.       Глухо зарычав, Легран поднялся и заставил омегу вернуться на диван, положив руку на его плечо. Сам он пододвинул стул ближе, садясь в ту же самую позу, что и перед Ирисом. Смотря в глаза омеге, рассерженного настолько, что верхняя нота чёрной смородины начала затмевать нижнюю, альфа с полнейшим удовлетворением подумал, как всё-таки Энтони хорош и как он близко к Марселю. — Хватит злиться на меня, — сказал Легран. — Своим поведением вы мне ничего другого не оставляете, — фыркнул омега, складывая руки на груди. — Не хочу с вами никаких дел иметь. Вы лицемер! — Вот ты злыдень. За что тебя только Марсель любит?! — Аналогичный вопрос!       Энтони отвернулся, слыша лишь, как альфа беззлобно смеётся. Почему-то сознание упорно говорило, что этот смех обязательно должен быть похож на смех самого Марселя, но омега упорно не хотел в это верить, потому злился с каждым мгновением всё сильнее. Зарычав на Леграна, он впился ногтями в диван. Однако альфа вновь остудил омегу, щёлкнув его по носу. — Уймись. Если мы продолжим ругаться, то снова сделаем Марселю больно. Я этого не хочу ровно в той же степени, что и ты, — сказал он и оправил волосы назад, продолжая: — Энтони, пойми, я не желаю тебе ничего плохого. Марселю ты очень важен, а его я очень люблю… — Вот именно, Марселя вы любите. Он со мной наиграется, и тогда за свою безопасность я не ручаюсь. Кто знает, что вам взбредёт в голову? — Я тебе говорил, что все омеги — ужасные выдумщики? — Легран усмехнулся, оправляя футболку, надетую задом наперёд. — Не буду говорить, что там к тебе Марс чувствует, в этом вы разберётесь сами, но... но… но. Эни, послушай, ты очевидно прав, что за Марселя я спокойно кого-нибудь придушу. Однако у меня нет никакого желания кого-то калечить просто так.       Энтони промолчал, поджав губы, и с настороженностью посмотрел в глаза альфы. — Не понимаю. Ты думаешь, что я для Марса изображаю, что мне на тебя не наплевать? — вздохнул тот. — Возможно. — Ну ты и дурачок, — засмеялся Легран. — Вы не лучше.       Альфа продолжил смеяться, и уже через пару мгновений Энтони сам не смог сдержать смеха. Недовольно отведя глаза в сторону, омега обнял своё здоровое колено, с бо́льшим одобрением смотря на Леграна. Тот был, разумеется, похож на младшего брата, в меру красив, а прохладные серые глаза вовсе навевали туманное успокоение. — Вы хороший брат, — сказал Энтони. — Спасибо. Теперь представь себе, как я ревновал, когда появился очаровательный мальчик, увлекающийся балетом, а мой драгоценный брат просто растёкся в лужицу возле него. — Ничего не растёкся, то домогался, то теперь… даже не знаю, как это описать… — вздохнул омега. — Только вот… когда он закончит статую, а я поправлюсь, то он меня… выгонит? Или как это назвать… завершит наш контракт? — Того, что случится через несколько месяцев, я не знаю. — А я не знаю, что буду делать дальше. — Энтони вздохнул и отвернулся. — Поговори с Марсом. Уж в этом он поможет тебе разобраться, — сказал альфа и с усмешкой протянул омеге мизинец. — Ну что, мир?       Юноша едва сумел сдержать смех, смотря на Леграна, но вполне серьёзно взял его мизинец своим. В мгновение примирения на губах омеги скользнула грустная, опустошённая улыбка. Он будто чувствовал внутреннее единение, приютившееся в пустоте, скопившейся под рёбрами. Энтони понял, что ужасно устал, а горло давит тоска и непонимание. Отпуская руку альфы, он вновь обнял своё колено. — Мне непонятно, почему Ирис так поступает. — Некоторые действия людей не поддаются привычной нам логике. Мне это… знакомо. Марс часто руководствовался чем-то иным, непонятным. Многие считают его сумасшедшим, — вздохнул альфа. — Ты, думаю, тоже замечал, что действуешь вопреки нормам. — Не замечал. — Как скажешь, но ответ на свой вопрос ты получил? — Надеюсь, я никогда не буду подвержен такому нестерпимому желанию защитить другого, совершенно неблагодарного, что буду жертвовать годами своей жизни… — прошептал Энтони. — Кто знает. — Легран поднялся и задвинул стул. — Марс где-то потерялся…       Стоило же альфе подойти к двери, как брат тут же нашёлся. Он за рукав вёл взъерошенного, замученного Ириса. Казалось, что с каждой минутой цвет его кожи приобретает нездоровый оттенок, под глазами наливаются синяки, а сам он всё сильнее истощается. Тело будто поддавалось внутренней, безумной усталости. Увидев Леграна, омега вздрогнул, но Марсель буквально вручил мальчишку альфе. — Всё, поручаю его тебе. Деньги он получил. Проводишь его, а я спать… если я не посплю, то умру, — заворчал Марсель.       Однако, тряхнув головой, он жалко посмотрел на брата, одним взглядом ему говоря, что сердце творца скоро не выдержит, поддастся переживаниям окончательно, — и гений сорвётся в пропасть размышлений, где запутается, заблудится и будет искать выхода хотя бы в наброске или же макете. Легран согласно кивнул, аккуратно беря омегу за плечи, будто бы тот мог упасть. — Энтони, пойдём спать? — спросил бета, проходя к нему ближе. — Досыпать? — устало переспросил тот и протянул руку к Марселю. — Да, пожалуй… я бы хотел отдохнуть.       Энтони, готовый только к тому, что ему помогут встать, даже ойкнул, когда юноша вдруг закинул его к себе на плечо. Хлопая по спине беты ладошкой, мальчик заворчал, а уловив взгляд Леграна, которому ну очень нравилось наблюдать за происходящим, неловко зарделся. — Ну зачем? Я бы сам дошёл, — уже в коридоре заговорил омега. — Нравится носить мешок с цементом? — Я ужасно устал, думаю, что и ты тоже… так что почему бы не лечь спать как можно быстрее? — спросил Марсель. — Это вы скорее хотите лечь спать, вас чуть-чуть трясёт и вы быстро говорите. Вы перенервничали, — вздохнул омега.       Бета не ответил, молча соглашаясь с Энтони. Зайдя в комнату мальчика и аккуратно усаживая его на кровать, сам Марсель бессильно обнял себя руками. Было видно, что ещё немного и его всего поглотит дрожь. Виновато, будто заставил Ириса взять эти деньги, он посмотрел на омегу, словно искал прощения. Однако Энтони его дать не мог. Он лишь сжал свои колени руками, не зная, что сделать и что сказать. — Постарайся поспать… всё будет хорошо, — пробормотал Марсель, будто успокаивал себя, а не омегу. — Я пойду. — Да постойте вы, идите сюда.       Энтони покачал головой и поднял ноги на постель, сдвигаясь к дальней её половине, чтобы освободить место. Бета встал над кроватью, никак не решаясь принять приглашение мальчика, но потом всё же опустился на простыни. Они пахли ветивером и совсем чуть-чуть чёрной смородиной. Улёгшись набок и подложив под голову подушку, Марсель выжидающе посмотрел на Энтони. Тот укладывался в ту же позу, только всё никак не мог устроить ногу.       В итоге бета поднялся и предложил мальчику небольшую декоративную подушку. Так, когда омега удобно устроился, юноша вновь прилёг на кровать. Тона ветивера и мягкое, размеренное дыхание Энтони успокаивали, потому вскоре перевозбуждённость покинула тело, позволяя немного расслабиться. — Вы ведь тоже переживаете по поводу Ириса, — усмехнулся омега, протягивая руку к Марселю. — Да. Это всё… так грустно. — Бета опустил ладонь поверх чуть меньшей ладошки.       Кожа на тыльной её стороне оказалась до мурашек нежна и бархатна. Оглаживая большим пальцем выступающую косточку на запястье, Марсель слабо покачал головой, не отводя взгляда от Энтони. — Я говорил, что мне нравится наблюдать за чужими страданиями. Я немного соврал. — Это было очевидно…       Омега усмехнулся, глядя лишь на точку соприкосновения их систем. — У вас сильные руки… — Он дёрнул краешком губ. — Это я уже говорил. — Сейчас эти руки уничтожают десять лет человеческой жизни. — Думаете, было бы лучше, если бы это сделал кто-то другой? Разве вы не меньшее из возможных зол? Ну же, признайте это, признайте свою глупую доброту! — эмоционально прошептал Энтони. — Вы ему будто дали шанс там, где быть его не могло.       Бета медленно кивнул, опуская глаза. Что-то глухо подёргивало в груди, сдавливало при выдохе, а в конце брало вдруг — и наваливалось на рёбра болью. Приподнявшись на локте, юноша тяжело склонился к Энтони, приподнимая его руку и касаясь первых фаланг длинных пальцев лбом. Опустив веки, Марсель глухо забормотал, сменяя точку касания на прохладную щёку и краешек губ, пока прикосновение не соскользнуло по ребру лица: — Если он пожалеет о своём решении, я просто ему всё прощу. Я не смогу иначе.       Энтони согласно кивнул, слегка сжимая крепкую руку беты. По его губам, выполненным строгим кроем по лепестку розы, скользнула расслабленная улыбка, и омега сдержанно выдохнул. Однако, несмотря на усталую серьёзность, Марсель легко выхватывал взглядом среди холода то редкое тепло, то позволенное бессилие, которые так редко показывались ему. — Не уходите пока что, — попросил он. — Скажите, как продвигается работа? — Я… У меня наконец-то готов набросок. — Я хотел бы увидеть его, — сказал Энтони. — Скажите, он красивый, да? — Красивый…       Омега улыбнулся, глядя на первое соприкосновение их систем. Он помнил, что никогда после касания системы не смогут существовать так, как прежде. — А любите ли вы его? — вновь спросил мальчик. — Я люблю их всех. Но пока что это всего лишь задумка. Лишь через несколько месяцев работы появится то, что можно полюбить… — Марсель опустился на подушки, поднимая взгляд и пересекаясь с глазами тёмными, как горькая смола. — А что потом? Вот оно — ваше желаемое творение. Ваш шедевр. Он прекрасен, а как же мы? — Я не знаю, но это зависит лишь от выбора, который совершится в тот момент, — сказал юноша. — Я, кажется, понимаю, чего ты боишься. Окончание моей работы — начало того этапа жизни, где у тебя нет поставленной цели, верно? — Я не знаю, что буду делать дальше. Сейчас кажется, что у меня нет ничего там, впереди, — усмехнулся Энтони. — Только что мне нужно? — Со временем ты поймёшь…       Омега тихо кивнул, постепенно растворяясь средь подушек, средь простыней, будто был лишь маленькой складочкой, почему-то способной мыслить. Он чувствовал, что ещё может слышать, знал, что ему ещё доступны прикосновения. Пошевелив пальцами, Энтони медленно коснулся ладони творца, дающей мрамору иллюзию жизни. И он слабо надавил ногтем в самый центр, а потом чуть сильнее, словно ища границу чужой боли, границу, где Марсель всё же попросит остановиться. Но тот не останавливал. Молча только смотрел. Казалось, что на лице беты проступил задумчивый интерес, но он вдруг сменился удивлением. — Почему остановился? — спросил он. — Почему вы меня не остановили? — в свою очередь спросил Энтони, смотря на неглубокую выемку, оставшуюся на месте касания ногтя. — Разве вам не было больно? — Было. Но это моя грань эксперимента. — Марсель улыбнулся, поднимая руку и смотря на ладонь. — Почему я тебе это позволил? Отчего-то знал, что ты не сделаешь мне слишком больно. — Опрометчиво. — Но правильно? — Бета слабо улыбнулся, отворачиваясь и спуская ноги с кровати.       Глядя ему в спину, смотря на неброско широкие плечи, на линию позвоночника, слабо проглядывающегося на шее выступами позвонков, Энтони протянул было руку, будто мог хотя бы кончиком пальца достать до складок одежды, сжать, остановить, потянуть на себя, — но отказался, отпрянул, ложась вновь на подушки. — Спасибо, Энтони, — сказал Марсель, легко поднимаясь и частично оборачиваясь. — Хорошо тебе отдохнуть… — Встретимся… в мастерской? — спросил омега, поджимая руку к себе. — Да. Пора заняться делом. — Аккуратных губ беты коснулась улыбка. Сам он склонился к постели, дотягиваясь до одеяла и накидывая его на мальчика почти до плеча. — Вот так.       Энтони поблагодарил тихим кивком и, подложив ладонь под щёку, опустил взгляд, лишь периферическим зрением замечая, что Марсель тихо покидает спальню и невесомо закрывает нескрипучую дверь. Тело сразу же пробрало глубокой дрожью, но она будто соскользнула с кожи и с единственной, неожиданной слезой впиталась в подушку и простыни. — Не сделал бы я… не сделал бы больно, — прошептал омега, тяжело дыша и изредка утирая нос корнем большого пальца. — Не сделал бы…       А Марсель вышел и прижался спиной к прикрытой двери. Он вновь поднял руку, и взгляд сразу же упал на почти разгладившийся след. Он был едва различим и сливался с микроскладками кожи, подступая к линии жизни неожиданным, фантомным событием. Сжав руку в кулак, бета бережно поднёс его к груди, но прижал так сильно, что стало больно.       С лица не сходила однобокая, усталая улыбка. А пахло, кажется, фиалками.