Северная роза расцвела на юге

С Михаилом Юрьевичем что-то было не так. Александр Павлович это уже подметил, ведь наблюдал за эмоциями и действиями мужчины на протяжении нескольких дней. А именно тех самых, когда столица передал свои обязанности бывшему учителю, пока он будет решать свою «проблему», которая длится уже почти неделю. Он знает, что именно это за проблема, но о таком говорить в обществе некультурно и именно поэтому, когда он увидел на очередном собрании Москву, а не Александра Петровича, неподдельно удивился. Его никто не предупредил о смене планов столицы и, что он не сможет явится на встречу с императором, а вместо него придет Михаил, который по виду был тоже не рад этому. Как он это определил? Это было довольно просто понять, его выдавали дерганые движения в отношении бумаг и вещей, темные круги под глазами, которые не сходили с его лица даже на следующие дни. И самое главное, он стал более задумчивым. Часто мог прослушать вопрос в отношении отчета или же вовсе не слушать, и только после прямого напоминания ответить. И поэтому встал резонный вопрос. Что же могло так сильно подбить Михаила? Но ему первопрестольная столица так и не дала ответа на негласные намеки императора по поводу его состояния. Но после первой аудиенции мужчина, вставая из-за стола спокойным тоном проговорил, что у Александра период течки и он будет не в состоянии вести государственные дела ближайшую неделю. И после этого из зала спешно ретировались с хлопком закрывая дверь, даже не попрощавшись с императором, который был мягко говоря удивлен этой новостью. Александра Петровича…он помнит и знает с раннего детства. Помнит как часто Александр проводил с ним время в детской, рассказывая невероятные истории приключений из книг либо же играя в маленьких солдатиков, чтобы позабавить малое дитя. Безусловно у принца было множество нянь и гувернанток, но с юношей ему было намного веселее и интересней. Он всегда мог поведать то, что обычные служанки никогда не расскажут, ведь у них не было того опыта, что есть у мужчины. Ведь их многоуважаемая столица не первый раз наблюдала как появляется на свет и взращивается потомок Романовых. И прекрасно знал, как правильно увлечь и позабавить очередного маленького принца или принцессу. И этим активно пользовались государи, что часто освобождали омегу от дел империи и отправляли его посидеть с их чадом, ведь понимали и видели насколько сильно ребенку нравится компания столицы. А Александр и не был против, а наоборот был только рад понаблюдать за маленьким ребенком, и потешиться вместе с ним. Ведь для него детский смех и улыбка-это самое чистое проявление радости, которое ничто и никогда не заменит в этом мире. Даже матушка Александра Павловича, рассказывала ему в более повзрослевшем возрасте, как великий князь мог по несколько часов находится в детской, склонившись над колыбелькой и наблюдать за тихим сном крошечного дитя, что тихо кряхтел в полной тишине комнаты, но как только маленький Александр начинал, просыпался и с нарастающей громкостью плакать, то юноша уходил, тихо прикрывая дверь за собой и подзывая гувернанток, что находились за пределами комнаты и дожидались момента, когда Александр Петрович налюбуется маленьким принцем. Никто его не смел осуждать за это. Ведь вся императорская семья, ему безгранично доверяла и знала, что юноша ничего с ребенком не сделает. Ведь каждый Романов рожденный в этом дворце с самого младенчества находился под присмотром столицы. И его за это бесконечно уважали и любили. А принц все никак не мог понять, как же так? Откуда Мария Федоровна знала, что Александр проводил свой досуг в детской наблюдая за ребенком? Но позже, она сама призналась, что видела и слышала как столица, заходил в покои. Да и няни судачили об этом, что «вот, великий князь заходил в детские покои, а ему никто не препятствовал!..» и все эти слухи распространялись по дворцу словно пожар, но никто на эти сплетни не реагировал. Ведь главный секрет этого статного человека, передается из поколения в поколение в династии Романовых и его строго-настрого запрещено распространять. Даже Александру Павловичу поведали об этом только тогда, когда он уезжал в царское село на дальнейшее обучение, но то что Александр омега. Ему этого никто не говорил и даже не предполагал, что такой статный юноша, может быть слабым полом…но, что есть, то есть, ничего не изменишь. Единственное о чем жалеет сейчас император, это о том, что сам не понял и не догадался на счет своего теза. Ведь запах он скрывает, как сам он позднее осознал и именно поэтому ничего не ощущал, хотя сам является альфой. И его этому научил никто иной, как бывший учитель, который точно также скрывает свой феромон, хотя в этой нет никакой нужды. Но осуждать и придираться к этому, он не имеет права. Да и упрашивать Москву в чем-то, себе дороже. Тем более в том состоянии в котором он сейчас находится, лучше у него вообще ничего не просить. Но собрание продолжается и часы на камине, продолжают тихо постукивать, намекая на то, что время неумолимо движется вперед и скоро их аудиенция закончится, а они даже не обговорили половины всей той кипы бумаг, что лежат на каждой стороне массивного стола. А еще столько впереди работы…день только начался, а мужчина напротив будто этот день уже заканчивал. Потому что, смотря боковым зрением на него, можно было четко проследить за тем, что он вроде смотрит в бумаги, но по глазам было видно, что он даже не смотрит. А будто взор направляет сквозь них и сжимает пергамент в пальцах с такой силой, что с тихим хрустом отзывается на такое невежественное обращение. — Михаил Юрьевич…вам нездоровится? — Громче обычного прозвучала данная фраза, что будто гром донеслась до ушей мужчины. Михаил сфокусировал свой взор на императоре и выпустил из своих пальцев бумагу. Она ему сейчас явно не понадобится, разговор намечается далеко не на государственные дела, а на более личные. Хотя ему было бы лучше закончить сейчас с этим, чем беседовать о другом. Но императору перечить нельзя. Он уже давно усвоил этот урок. — Нет, с чего вы так решили Александр Павлович? — Громко вторил Москва совершенно не заботясь о тоне. Ведь к большому несчастью Александр плохо слышал и поэтому можно было не волноваться об формальностях. Откинувшись на сиденье альфа все также продолжал смотреть за человеком на другом конце стола, который будто подбирал правильные слова. — Я не слеп и тем более не глуп, Михаил. Я прекрасно вижу как с каждым днем, вы будто увядайте — Отодвинув свой стул от дубового стола и поправив на плече ленту, Александр прошел ближе к чужой половине рабочей зоны и убирая свои руки за спину и сжимая их в замке, а свой взор кидая на окно по которому маленькими каплями стекала вода. Дождь. И он все никак не хотел заканчиваться. Наступил момент, когда все засыпает, а природа будто плачет, горюя по ушедшему лету. — Даже если это так? Вас это никак не касается. Вы император, но о своем благополучии, я могу и сам позаботится. Вы это прекрасно знаете, — Шипя сквозь зубы произнес Михаил, наблюдая из-под прикрытых ресниц за мужчиной, что вглядывался в окно, будто что-то ищя на улице. Но там дождь, все сидят во дворце, чтобы скрыться от матушки природы и от ее слез. — Это из-за Александра Петровича, ведь так? — В зале повисла гробовая тишина, которую прерывало лишь тихое тиканье часов. Будто выкачали весь кислород и ничего нельзя было промолвить. Да, и даже если попытаешься сразу, задохнешься и скончаешься. Собственный язык прилип к небу, а губы сжались в тонкую полоску, а ладони неприятно сомкнулись в кулаки. Миша не хотел об этом думать. Хотел забыться и не думать, что именно из-за столицы он сейчас такой. Но его, будто уткнули в собственные думы и страхи и не давали оторваться. Это было настолько очевидно? Он не знает. Не смотрел на себя в зеркало и не думал. Потому что если он начнет…он не вылезет из собственных мыслей. В его разуме плотно засел Александр и это не тот, который сейчас неимоверно приближается, а тот который где-то в своих покоях мучается и не выходит. Послушался его наконец. Никогда не прислушивался, но насчет «не высовываться» так и сделал. Сидит в комнате и лишь служанки тихо щебечут на этот счет ему, что «да, в покоях сидит как миленький. Вот только воду да покушать передаем, князь». Сам лично их попросил, чтобы все делали без лишних глаз и слов, а то не видать им свободы. Все выполняют как нужно, спасибо хоть на этом. А ночных приходов больше не было, нечего там Москве делать. Лишь отвлекать будет. — Михаил Юрьевич…я не знаю, что между вами и Александром происходит, но прошу прислушайтесь к моим домыслам и позаботьтесь о себе. Отдохните, вам это необходимо. А о проблеме…столицы не волнуйтесь. Он обязательно справится, — Сложив руку на чужом плече и сжав грубую ткань мундира, прошептал над чужой головой император. А Михаил все не поднимал головы и никак не реагировал. Лишь побелел на несколько тонов и будто всем телом напрягся. Жалко не видно его лица из-под длинных волос. — Я в этом не сомневаюсь, — Будто откидывая ненужные слова и подробности, проговорил мужчина, разворачивая свой лик и сразу натыкаясь взглядом на настороженное лицо императора. Что-то подозревает. Может и Александр Павлович и глух на одно ухо, но прекрасно все видит и чувствует. И сейчас он тоже видит, как голубые глаза смотрели с агрессией на Александра. Пытается утаить. Скрыть этого. Но потяжелевший взгляд и опасно сузившийся зрачки, говорили об этом лучше любых слов и домыслов. Что же это получается? Михаил так сильно на этот счет всполошился и не может теперь этого отпустить. Никогда он его таким не видел. Всегда был холодно отстранен по взгляду и никак не реагировал на всякого рода высказывания о нем. Мог тихо хмыкнуть и пройти дальше, будто его сейчас не хотели унизить и вывести из себя. А сейчас, Москва смотрел так, будто видел в императоре угрозу, но какую непонятно. Он ничего не сделал и не сделает. Тем более если это связано с Петербургом. Он слишком уважает и почитает Александра Петровича. Но какова бы не была причина этой реакции, он лишь хотел успокоить и возможно утешить данными словами, но никак не сделать хуже. Он не соперник, Михаилу. — Михаил…лучше идите к себе. Развейтесь и успокоитесь. А все документы, я сам разберу, вы сейчас явно не в том состоянии, чтобы заниматься работой, — Похлопав по плечу, подгоняя к действиям, император собрал все документы со стола, которые находились под рукой альфы и разворачиваясь к нему спиной, бросил взгляд через плечо, подмечая, что сейчас лицо Михаила не выказывало тех эмоций, что были на его лике буквально пару секунд назад. Но все также сжатые ладони в белых перчатках, говорили о том что их хозяин все еще напряжен. Не так сильно как раньше, но от того ситуация лучше не становится, а возможно даже хуже. Но не Александру в этом разбираться, Москва и сам прекрасно в этом разберется. Он уж в этом не сомневается. За спиной послышалось как со скрипом отодвигается чужой стул, а сидевший на нем человек глубоко вздохнул, сжав зубы прошел к массивным дверям открывая их нараспашку и даже не заботясь о том, что ему могли открыть дверь швейцары. Сейчас все было неважно. Михаила не заботило то, что он даже не кинул словечка на прощание. Не волновало то, что он мог этим его оскорбить. Плевать уже. Переживет. Не первый раз так делает. Его фактически прогнали как плешивую псину, ему сейчас не до формальностей. По коридору разносились цоканье чужих башмаков и неровное дыхания мужчины. В данный момент, ему срочно надо было в свое крыло. Скрыться, чтобы его никто не трогал и не тревожил, иначе он точно сойдет с ума. Он сейчас не тот, что обычно, сам это прекрасно понимает. Скорее даже чувствует. Ведь сердце не может так колотиться в грудной клетке, почти разбивая ребра, лишь из-за одной мысли? Не может, он сам так думает. Слишком это ненормально и грешно, будто это и не он вовсе. Его подменили, сейчас это не его разум, а кого-то другого, но точно не его. Коридоры сменялись один за другим и вместе с ними картина мрака в этом дворце. Будто дворец вместе с Михаилом не знал, что делать и был в глубоком трауре и даже расписные золотом стены не помогали. Даже усугубляли ситуацию, ведь каждый уголок этих помещений напоминал о нем и только о нем. В каждом помещении, Михаил ощущал этот запах спокойствия и дома. Но его не было, это всего-лишь галлюцинации или помутнение рассудка, он сам не может понять. Основные комнаты семьи Романовых, находятся в другой части дворца и этот запах никак бы не дошел до сюда. Невозможно это. Да, и он всем слугам строго-настрого наказал, не ходить в покои Александра Петровича иначе ждет их кара Божья и все его послушались. Никто не осмелится, пренебрегать словами Московского князя. Вот уже и виднеются собственные покои которые любезно выделили для него, но от этого легче не становилось. Стены будто давят и потолок будто на него вот-вот обрушиться. Все было не так. Почему ему не все равно на этого мальчишку? Почему он не может спать ночами? Почему так происходит? Он знает, но о таком думать не хочет. Для него это слишком ненормально. Ему надо срочно уезжать, иначе он тут сляжет. Хотел уехать позже в родную обитель, но дела обстоят плохо. В голове крутится будто на повторе «там никто не узнает, не заподозрят» и это сейчас главное. Прислуга подметающая пол как кстати тут находится, не придется бегать и поднимать на уши весь дворец. Уедет тихо, даже не попрощавшись, все равно, все дела выполнены и больше он тут находится не обязан. — Позови слуг, чтоб собрали мои вещи в сундуки. И карету побыстрее! — Чуть ли не с надрывом в голосе прошел Миша мимо прислуги, даже не задумываясь над тем, чтобы остановится. А сзади послышалось как ему незамедлительно ответили и ретировались из коридора, громко шурша юбками. Хорошо. Сейчас ему соберут вещи и он уедет. Уедет и все забудет как страшный сон, а пока ему надо остыть. И вот зайдя в свои покои, Миша не знает, что ему делать. Метаться по просторам комнаты в поисках ответов, либо же уволится на перину и вообще не о чем не думать. Второй вариант был более манящим по своей сущности, но скоро сюда войдут слуги, чтоб все подготовить и в таком положении находится, будет не совсем уместно. И именно поэтому оставалось смотреть в окно. Огромное окно, до самого потолка, что с тихим скрипом отзывалось на капли дождя падавшие на хрупкие стекла. Михаил сейчас, прямо как это окнище. Скрипит, но не от ливня, а из-за жестоких мыслей поглотившие его головушку. Дребезжит от кончиков пальцев до самой макушки блондинистых волос, но далеко не от холода, что распространился в спальне. А от боли знакомых чувств, которые он хочет забыть и выбросить из себя как ненужный мусор. Ему этого не надо, он этого не хочет. Головой понимает, но сердце этого не воспринимает. Великий князь Московский, у которого ледяная душа и непробиваемое сердце, несоизмеримо быстро падает. Падает глубоко в пропасть из которой он не выберется. Так величин, но так жалок. Ведь не может с самим собой совладать и со своими чувствами, которые бьют по его израненной душе не хуже тяжелого молота. И поэтому даже не замечает как к нему в покои входит толпа прислуги и в ускоренном темпе складывает все пожитки в увесистые сундуки и выносят с тихим кряхтением. Тяжелые ведь. И на фоне, что-то ему шепчут, вроде как спрашивая, но князь не слышит. Он вообще не тут, разума нет. Растерял, только когда понять не может. Руки дрожат, этого почти не видно в крепком замке за спиной, находятся, но если присмотреться…это прекрасно видно. Губы сжимаются до побеления из-за чего, даже крошечной щелки не остается, но разомкнуть не смеет, потому что не знает, что из его рта, может вылететь как запуганная пташка. На периферии слуха слышит как к нему настойчиво обращаются, но коснуться не решаются. Ведь прекрасно, видят, что князь чем-то рассержен. Все кто находятся в этом дворце не понаслышке знают какой Михаил Юрьевич, бывает когда злой. Жесток и беспощаден. И нет, он никого не трогает, но те взгляды и жесты, что он бросает, метают молнии, пронзая душу без шанса оправится. А его повышенный тон, больше похож на звериный рык, будто дикий зверь сейчас растерзает их тела и души. Никого не жалеет, будь это царская семья или же прислуга. Все для него едины. Нет различий. Лишь привилегии отличаются. Феромоны альфы тоже несоизмеримо давят. Запах сладок, но сейчас он будто душит. Мед заливается глубоко в горло и склеивает, а корица не дает вздохнуть. Кислорода катастрофически не хватает, хочется дышать, но в пределах этой комнаты воздуха нет. Его будто прогнали и запрещают возвращаться. Из-за этого слуги вжимают в свои носы собственную одежду. Девушки-верхнюю юбку, а мужчины-рукава своих рубашек. Либо же не выдерживали и просто выбегали из залов. Почему же он не в состоянии сдерживать себя? Почему? Но слугам этого не дано знать. Именно поэтому они быстрее выносят последний набитый сундук и быстро ретируются, оставляя единственного мужичка, что неловко переступал с ноги на ногу. — Михаил Юрьевич…все вещи собраны и кучер с каретой, готовы отправляться… — Тихо, не касаясь чужого бордового мундира произносит мужчина. И Михаил, будто только проснувшийся после глубоко сна, обращает внимания на чужие слова, немного кивая, давая понятие, что он понял. Сзади послышалось, тихое шарканье обуви и быстрое прощание, что сопровождалось щелчком закрытой двери. Снова он один. Надо уходить, скорее, даже бежать, но ноги словно свинцовые. Не могут двинуться, также как и Михаил. Но осознавая потихоньку ситуацию, он понимает, что надо. Надо срочно в Москву. В родной дом, где его ждет дражайшая подруга. Где он будет спокоен, где ничего ему не будет напоминает об этом омеге. Где возможно, он о нем забудет на некоторые время, пока его снова не вызовут в Петербург. Бросив последний взгляд на окно, Миша понял, что такая погода как кстати. Вместе с ним плачут, как он думает. Может ему Бог, сочувствует, но это мало вероятно. От него Бог отвернулся еще очень давно и он это знает, ему не нужно подтверждений этому. С каждым шагом, он больше отходит от своих бывших покоев и подходит к заветному спасению. Вот и роскошная парадная видна с обрамленными на ней золотыми орлами. До чего-же красиво, но так броско, что хочется укрыться от их взгляда. Но Миша укроется, он не сомневается. Вот ступает по ступенькам и ему на плечи быстрее натягивают пальто, а над головой выставляют зонтик. Знают ведь, кто именно уезжает и обезопасить пытаются. Но даже если бы они этого не сделали Михаилу было бы все равно, не о том сейчас волнуется. А совершенно о другом, о том, что с ним приключилось. Может он болен? Нет. Не болен, далеко не болен. Просто свой разум не принимает. — Добрый день! Прошу вас, — Кучер здоровается и открывает дверцу кабинки, низко опуская голову, выражая свое почтение. А Московский князь без слов и прелюдий опускается на мягкое кресло внутри кибитки. Вот и все. Сейчас он уедет и забудет это все как страшный кошмар. Он по крайней мере на это надеется. Лошади громко фыркали и цоканье копыт, не давали погрузится в себя. Капли дождя барабанили по крыше кареты из-за чего Михаил приблизился ближе к окну наблюдая за улицей. Вот слуги загрузив последний груз, быстро убегают из-за дождя, чтобы скрыться побыстрее в холе. Вот дубы, шелестят и вьются из-за сильного ветра. Вот… И сердце замирает, громко падая вниз в самые пятки. А вместе с ним кажется и альфа. Со второго этажа на него смотрели серые глазки, а чужие ладони опирались на окно, будто хотя прорваться. Весь румяный с взъерошенной головой из которой были видны кудрявые прядки. Миша падает. Очень низко падает. Он оторвать взгляд не смеет потому что не может. На него смотрел никто иной как Александр. Смотрел и будто начинал плакать. Ведь глаза начали приобретать серебристый цвет. Альфа не знает, как он это все видит. Но он просто смотрит. И вцепляется взглядом в этот образ. Почти ангельский. Такой светлый и такой разбитый. По нему прекрасно видно, весь изнеможен, но все равно мужчине осторожно улыбается. Это почти незаметно, но сейчас Михаил все видит. Будто прозрел, ей-богу. Совсем осторожно, будто это запретно улыбается альфе. А глаза чем-то наполняются, а ладони сжимаются в кулаки на стекле. Ему нельзя на это смотреть. Он сорваться может и это его погубит. В один широкий мах ладонью, шторы на стеклах закрывают эту картину. Почти убийственную для Михаила. А глаза все также смотрели сквозь ткань, но ничего уже не видели. А сердце замерло, а разум ему кричит причем истошно, взывая к благоразумию. Но его сердце никогда не слушалось. И вот с тихим цоканьем копыт карета тронулась с места и направилась к выходу. К возможной свободе. А где-то во дворце на втором этаже, один юноша был в заточении. Причем не по своей воле. И так, смотря на отъезжающую карету, Саша, будто умирал. Не верится ему, что его безответная любовь его покинула, даже не кинув на прощание словечка. Обкусанные губы, начали снова терзать зубами, а ладони на стекле бессильно упали вниз, а вместе с ними его душа, как и сердце. Почему сердце не слушается и ревет, сейчас от обиды и отчаяния? Ему больно, но он все равно осторожно улыбается уголками губ. Потому что не может перестать. Хоть и альфа уже не видит, но все равно это делает. Может почувствует. Карета пропала из поля зрения. Будто ее и никогда и не было, а вместе с ней и рухнуло сердце Александра, будто разбилось на миллионы частей. Улыбка с губ пропала, а за место нее появилось лицо полное боли. И в покоях разнесся надрывный плач, сопровождающий всхлипы полные боли. С губ слетает тихая фраза, что нельзя было разобрать. Но в голове она раздалась громко. «До скорой встречи, моя любовь»