Престол для Красной Звезды

      Холод впивался в кости — не снаружи, а изнутри, будто кто-то давно поселился под рёбрами и теперь медленно, с наслаждением, точил лёд о её позвонки. Сознание всплывало из чёрной бездны медленно, мучительно, словно продираясь сквозь слои густой, липкой смолы. Каждый миг возвращения к себе давался с боем: сначала шум в ушах — далёкий, пульсирующий, похожий на прибой, потом тяжесть в конечностях, а потом — боль.       Она очнулась на сыром каменном полу. Щека примёрзла к чему-то холодному и шершавому — она не сразу поняла, что это камень. Тело ломило так, словно его выкручивали по суставам, выворачивая наизнанку, а потом наспех, кое-как собрали обратно, перепутав кости местами. Она лежала не двигаясь, даже дышала через раз, боясь, что любое движение разорвёт эту хрупкую оболочку, в которую она только что вернулась.       Но это было ничем по сравнению с тем, что зияло в голове.       Пустота. Глухая, абсолютная, как в могиле.       Она попыталась вспомнить хоть что-нибудь — своё имя, лицо, голос, цвет неба — и наткнулась на стену. Даже не на стену: бездну. Память просто обрывалась, и там, где должны были быть годы, лица, события, зияла чёрная дыра, которая пульсировала тупой, ноющей болью. Она зажмурилась, сжала зубы, попыталась продавить эту стену мыслью — и едва не закричала от резкой, пронзительной боли, вспыхнувшей в висках. В глазах потемнело, перед внутренним взором на миг мелькнуло что-то — чьи-то руки в чёрных перчатках, сжимающие горло, — и тут же исчезло, оставив после себя только тошноту и металлический привкус во рту.       На несколько мгновений мир сузился до одного звука — чужого, далёкого голоса, который прошептал ей на ухо всего одно слово, незнакомое и такое близкое: «…Живи».       Она не помнила ни имени, ни откуда пришла, ни что занесло её в этот подземный мрак. Даже собственное имя ускользало, вертелось где-то на границе сознания, но стоило потянуться к нему — и оно рассыпалось прахом. Только одно — хрупкое, почти бесплотное ощущение собственного «я», которое, казалось, вот-вот рассыплется, если она не ухватится за него изо всех сил. Она вцепилась в это ощущение зубами, как тонущий вцепляется в обломок мачты. «Я есть. Я здесь. Я не исчезну».       Пальцы сами сжались вокруг рукояти меча. Хватка была твёрдой, привычной — назло растерянности, назло пустоте. Клинок лежал рядом, его лезвие время от времени вспыхивало тусклым алым светом, как тлеющий в золе уголёк. Она села, потом медленно поднялась, прислушиваясь к каждому суставу. Тело двигалось легко, с той пугающей плавностью, которая не вязалась с болью, — суставы затекли и ныли, в пояснице тупо пульсировала боль, словно от старого, давно зажившего удара, но стоило ей сделать движение, как мышцы отозвались с готовностью хорошо отлаженного механизма.       Одежда была изорвана — когда-то, возможно, это был лёгкий дорожный костюм, но теперь ткань висела лохмотьями, кое-где прожжённая, кое-где пропитанная чем-то тёмным, засохшим. Под обрывками угадывалась гибкая, тренированная фигура. В слабом свечении клинка она разглядела прядь волос, упавшую на плечо: ярко-алая, словно запёкшаяся кровь, на фоне бледной, почти алебастровой кожи. Она подняла глаза — в темноте они горели собственным призрачным золотом. На вид лет двадцать пять, но что-то внутри настойчиво шептало: счёт её лет, если он вообще вёлся, мог быть совсем иным.       Она стояла, пытаясь поймать ускользающую мысль, и вдруг поняла: она не знает, сколько ей лет. Не помнит. Не может даже приблизительно сказать. Это знание исчезло, как и всё остальное, оставив после себя только тошнотворный страх. «Кто я?» — мысль ударилась о пустоту и утонула в ней без эха.       Пещера, кроме мрака и сырости, предлагала два дара. На грубом каменном выступе лежала книга в тёмной коже — тяжёлая, молчаливая. У неё не было имени, и потому, подняв книгу, она не почувствовала ни тепла, ни узнавания. Просто вещь. Она открыла её — страницы были пусты, но от них веяло тихим обещанием, будто со временем они могли наполниться смыслом. Пальцы сами огладили корешок, запоминая его шершавую прохладу. Это был дневник. Или то, что должно было им стать.       «Если я начну писать сейчас, — подумала она, прижимая книгу к груди, — то у меня появится хотя бы одна вещь, которая будет моей по праву. Не память, не имя, а то, что я сама создам». Она сунула дневник за пояс, туда, где ткань ещё держалась, и почувствовала, как тяжесть книги успокаивает. Пусть страницы пусты — значит, она сама их заполнит.       Рядом покоилась маска. Грубый, высеченный из камня лик, чья шершавая поверхность была испещрена паутиной трещин, словно морщинами на лице самой вечности. Она протянула руку, но на полпути отдёрнула. От маски исходил едва уловимый гул — не звук, а вибрация где-то в костях, смутное предостережение, древний инстинкт, кричащий: не прикасайся. Она не могла бы объяснить, почему, но от этого камня пахло ею — и одновременно чем-то чужим, слишком тяжёлым, чтобы взять.       Но инстинкты — единственное, чему можно было верить в этой пустоте. И они же шептали другое: «Возьми. Это твоё. Ты сама оставила это себе». Она замерла в нерешительности, а потом резко, не давая себе времени на страх, схватила маску. Та оказалась неожиданно тёплой, почти горячей. На мгновение по пальцам пробежала дрожь, а затем камень пошёл трещинами, осыпаясь прямо в ладонях серым, невесомым пеплом. Она вскрикнула, но было поздно — пепел не упал на пол, а впитался в кожу, смешиваясь с бледностью её запястий и оставляя после себя лишь лёгкое, едва заметное покалывание, словно засыпающую конечность. Она отдёрнула руки, но пепел уже исчез, растворился в ней, оставив лишь воспоминание о тепле и смутное, тянущее чувство потери. «Что я наделала?» — мелькнуло в голове, но ответа не было, и она не стала его ждать. Вытерла руки о лохмотья и подняла меч.       Больше ничего полезного здесь не было: ни еды, ни воды, ни даже тряпки, чтобы перевязать раны, которых она не чувствовала, но которые, должно быть, были. Только книга да старый меч, что лежал у ног. Она подняла клинок, взвесила в руке. Он был идеально сбалансирован — это знание пришло не из головы, а из ладони, из плеча, из всего тела, которое помнило то, что разум стёр.       Она сделала шаг к выходу из пещерного зала и остановилась. Стены здесь были неровными, покрытыми какими-то странными письменами — она провела по ним пальцами, надеясь, что мышцы вспомнят язык. Ничего. Только холод камня. Но в одном месте, почти у самого пола, она заметила углубление, словно кто-то выцарапал знак ногтем. Три линии, сходящиеся в одной точке. Она присела на корточки, провела по ним подушечкой пальца — царапины были свежими. Или она оставила их? Или тот, кто был здесь до неё? Память молчала. Она встала, отряхнула колени и пошла дальше…              Когда её энергия отзывалась внутри, мир менялся. Она обнаружила это случайно: просто захотела увидеть, что скрывается в темноте за поворотом, и вдруг почувствовала, как в груди разливается тепло, а зрачки заливает золотом. Она ощущала его не глазами — всем существом. Золотое сияние в её зрачках вспыхивало ярче, растворяя чёткие очертания в полумраке, делая их призрачными, чужими. Пространство переставало быть картинкой — оно становилось потоком, сотканным из тихих вибраций, смещений воздуха, теней, падающих не по законам света. Она могла бы стоять так вечно, растворяясь в этом потоке, теряя себя. Но страх потерять то единственное, что у неё было — себя, — оказался сильнее. Она резко выдохнула, магия схлынула, и мир снова стал твёрдым, осязаемым, холодным.       В тот же миг её накрыло слабостью: ноги подогнулись, ладони задрожали, а по спине пробежал такой пронизывающий холод, будто она за одну секунду промёрзла до костей. Она оперлась о стену, пережидая приступ, и только когда дыхание выровнялось, смогла сделать следующий шаг.       Шорох. Слева, за спиной.       Тело среагировало раньше мысли. Поворот, взмах — алый росчерк в темноте, короткий, приглушённый звук, и сталь находит мягкое, податливое сопротивление. А потом — вкус. Медный, тёплый, пробуждающий что-то глубокое, забытое до мучительной тошноты и странного, грешного блаженства. Губы сами прильнули к источнику тепла, а в голове, сквозь мутную пелену, проплывали обрывки: ярость схватки, свист стрел со всех сторон, раскаты — то ли грома, то ли пламени, подчиняющегося чьей-то воле. Она пила, и пустота внутри отступала, заполняясь чем-то чужим, чуждым, но живым. Когда тёплое тело под её руками обмякло, она с трудом оторвалась, вытирая губы тыльной стороной ладони. Взгляд упал на то, что лежало у её ног: существо, похожее на сплющенную ящерицу с человеческими руками, уже не дышало. Кожа на его шее была изорвана, а вокруг на камнях расплывалась тёмная, маслянистая лужа.       Девушка смотрела на это и не чувствовала ни отвращения, ни страха. Только странное, щемящее сожаление: «почему так мало?». Она отступила на шаг, потом ещё на один, вжимаясь спиной в холодную стену. Руки дрожали — не от холода, от напряжения. Она только что убила. И наслаждалась этим. Эта мысль была страшнее любой пустоты.       «Я чудовище, — пронеслось в голове. — Я всегда была чудовищем. Просто забыла».       Но где-то глубоко, под слоями этой леденящей правды, теплилась другая мысль: «Это спасло мне жизнь. И будет спасать снова. Если я хочу узнать, кто я, я должна выжить. А для этого — не отворачиваться от того, что я есть».       Она стояла так несколько минут, прислушиваясь к себе. Пустота в голове пульсировала, но теперь к ней примешивалось что-то ещё — смутное, далёкое, похожее на эхо. Она попыталась уловить это эхо, но оно ускользало, оставляя после себя только тянущую боль в висках. «Я буду вспоминать, — сказала она себе. — Но не сейчас. Сначала нужно выбраться».       Она опустила взгляд на клинок, чтобы вытереть лезвие о лохмотья, и замерла. В свете затухающего алого сияния на рукояти, там, где большой палец ложился на гарду, проступили едва заметные буквы. Не просто царапины — гравировка, глубокая, вытертая временем и многими касаниями, но всё ещё различимая. Она поднесла меч ближе к глазам, напрягая зрение в полумраке. Буквы складывались в слово, и она прочла его — сначала одними губами, беззвучно, а потом вслух, пробуя на язык, как глоток незнакомого вина:       — Сареаш.       Что-то в груди дрогнуло. Не воспоминание — скорее тень узнавания. Словно эхо в пустом зале. Имя было чужим и одновременно родным, как забытая с детства колыбельная. Она повторила его, на этот раз твёрже:       — Сареаш.       Пустота не отступила, но теперь у неё было ядро. Точка опоры. Её имя. Она не знала, кто дал ей его и почему оно вырезано на клинке. Но теперь оно принадлежало ей.       Она вышла из пещеры и побрела по бесконечному коридору. Шаги гулко отдавались в тишине, и казалось, этому циклу не будет конца — вечное испытание, бесконечный каменный мешок. Но теперь она шла не просто так. Она запоминала повороты, отмечала трещины на стенах, прислушивалась к звуку капели. Если лес, как ей предстояло узнать, меняется, то здесь, под землёй, правила могли быть иными. И она их запомнит. Даже если память отказывается возвращать прошлое, она будет копить настоящее. Копить, как сокровище, страница за страницей в пустом дневнике.       Где-то на середине пути ей показалось, что стены зашевелились, но это оказалась игра теней от капающей воды. Она остановилась, прижалась лбом к холодному камню и прошептала: «К морю…» — сама не зная, откуда взялось это знание. Голос, который она услышала во сне или в забытьи, повторил то же слово, и в нём не было сомнения.       Пока впереди не замаячил просвет. Выход, обрамлённый острыми зубьями скал, откуда лился тёплый солнечный свет и виднелась зелень.       Она сделала шаг, и мир обрушился на неё.       Воздух, нагретый солнцем, пах землёй и цветами — так сильно, что у неё закружилась голова. Птицы пели где-то высоко, невидимые в густой листве. Ветер шевелил её волосы, и она вдруг поняла, что имя Сареаш — теперь не просто слово, а якорь, который держит её здесь, на границе между пустотой и миром. Она закрыла глаза, позволяя теплу коснуться лица, и почувствовала, как напряжение в мышцах начинает отпускать. Но вместе с расслаблением пришло другое — страх. Здесь, под открытым небом, она была уязвима. Здесь не было стен, которые могли бы защитить её спину. Только лес, огромный, живой, дышащий.       Перед ней простирался густой лес, пронизанный сетью ручьёв и речушек. Интуиция подсказала: вода приведёт к людям. Она выбрала самый полноводный ручей и пошла вдоль берега, стараясь держаться в тени деревьев.       Первые дни слились в тягучую, монотонную череду: шум воды, пение птиц, шелест листвы под ногами. Лес жил своей жизнью — шуршал, вздыхал, переливался голосами, — но Сареаш оставалась в нём чужой. Словно призрак, скользящий по миру, который когда-то знал её, а теперь забыл.       На второй день она впервые услышала далёкий голос — мужской, хриплый, перекликавшийся с кем-то в чаще. Сердце пропустило удар, а тело само швырнуло её в заросли папоротника. Она лежала, вжавшись в сырую землю, и слушала, как шум шагов удаляется, не решаясь даже дышать. Только когда тишина вернулась, она поднялась, чувствуя, как колотится сердце, и поняла, что боится людей не меньше, чем одиночества.       Голод пришёл на третьи сутки. Не тот острый, панический голод, от которого сводит живот, — а глухое, ноющее чувство где-то под рёбрами, заставляющее каждое дерево казаться съедобным, а каждый шорох — обещанием добычи.       Она заметила зайца на рассвете. Серый комок замер у корней, прижав уши, — сливался с мокрыми камнями так искусно, что другой бы прошёл мимо. Но её глаза сами выхватили движение, её тело замерло раньше, чем мозг успел подумать.       «Не дыши. Не двигайся. Жди».       Пальцы уже сжимали заточенную ветку — она сделала её накануне, подчиняясь памяти рук, которая была сильнее забытья. Баланс, вес, угол броска — всё это знало тело, и оно не спрашивало разрешения.       Она метнула копьё.       Мгновение — и ветка вошла в бок зайца, пригвоздив его к влажной земле. Зверёк забился, издавая тонкий, режущий слух звук, и Сареаш оказалась рядом раньше, чем успела осознать движение. Она опустилась на колени, глядя в чёрные, влажные глаза, полные боли и ужаса.       Рука легла на шею зайца. Мышцы сами сделали то, что нужно: резкое, точное движение. Треск позвонков.       Тишина.       И сразу — тёплая волна, разлившаяся от пальцев к запястью, к груди. Знакомая. Опасная. Та самая, что в пещере, когда она пила кровь твари. Наслаждение. Чистое, животное, безжалостное. Но теперь оно не обрушилось как откровение, а пришло словно подтверждение худшего — тихо, неумолимо, почти буднично.       Сареаш замерла, глядя на свои руки. Они были в крови — тёплой, липкой. Она медленно перевела взгляд на мёртвого зайца: тело ещё подрагивало в агонии, шёрстка взъерошена, глаза остекленели.       «Почему так мало?» — шевельнулось где-то глубоко, и она не отшатнулась. В пещере это было инстинктом, попыткой выжить. Здесь, на холодном рассвете, она поняла с пугающей ясностью: это часть её. Та часть, что спасает и будет спасать снова. И от этого осознания мутило сильнее, чем от свежей крови.       Руки уже сдирали шкурку — быстро, умело, без лишних движений. Пальцы знали, как надрезать, где поддеть, чтобы не порвать. Тело действовало само, пока разум метался между отвращением и странным, грешным удовлетворением.       Вечером, когда мясо шипело на углях, она сидела у костра и смотрела на огонь. Вкус был — она попробовала, хотя голод уже отступил, — но язык запомнил не мясо, а что-то другое. Металл. Кровь. Власть над жизнью и смертью.       Она достала дневник, долго сидела с открытыми страницами, а потом написала:       «Я умею убивать. И мне это нравится. В пещере я думала, что это инстинкт. Теперь знаю: это часть меня. Вопрос не в том, чудовище ли я. Вопрос в том, что я буду делать с этим знанием».              Дни шли. Лес менялся: ручей становился шире, деревья — выше, воздух — тяжелее от запаха гниющих листьев и цветущих трав. Сареаш шла вдоль воды, запоминая приметы, вслушиваясь в голоса птиц, пробуя на вкус незнакомые ягоды — по крошечному кусочку, на кончике языка, чтобы потом записать в дневник: съедобно, горько, сладко, ядовито.       На четвёртый день она впервые попробовала съедобный корень, который выкопала когтями из сырой земли. На вкус он напоминал гнилую древесину, но желудок не взбунтовался. Она записала в дневнике: «горький, волокнистый, съедобен». На пятую ночь она не стала разводить костёр — просто забилась в густой кустарник и просидела до рассвета, слушая, как где-то неподалёку рыщет что-то крупное.       Она собирала осколки мира, надеясь сложить из них целое отражение. Но воспоминания не приходили. Только обрывки, вспышки, не связанные между собой. Вот чья-то рука в чёрной перчатке сжимает горло. Вот запах гари, такой плотный, что перехватывает дыхание, и чей-то крик, оборвавшийся на полуслове. А вот — чужое имя, произнесённое шёпотом, от которого по коже бегут мурашки: «…Теон…» — пламя, пожирающее здание. Вот лицо — мужское, с пустыми глазами, — исчезающее в темноте.       Иногда, по ночам, когда она лежала у костра, глядя в звёздное небо, пустота в голове начинала пульсировать, и сквозь неё прорывались чужие голоса. Она не понимала слов, но чувствовала интонации: приказы, мольбы, крики. Однажды проснулась с каменным осколком в руке — она сжимала его так сильно, что ладонь была в крови, — и долго не могла вспомнить, где находится.       Она начала практиковаться. Сначала — движения. Те же, что в охоте, но теперь без цели, просто чтобы чувствовать, как мышцы подчиняются, как тело становится единым целым. Потом — энергия. Что-то внутри неё отзывалось, что-то древнее, чему она не знала названия. Она вызывала слабые искры, заставляя воздух трещать и пахнуть озоном, или ледяные осколки, рассыпающиеся в ладони прежде, чем успевали поранить. Каждый раз после этого кружилась голова, перед глазами плыли разноцветные круги, и её выворачивало наизнанку. Тело будто сопротивлялось, не соглашалось с тем, что она делала.       «После искр меня выворачивает наизнанку, — записала она однажды вечером, сжимая дневник дрожащими пальцами. — Тело будто не согласно с тем, что я делаю. Может, оно отвыкло? Или… никогда не умело? Тогда откуда это во мне и что я такое?»       Дневник постепенно заполнялся. Она вписывала туда названия растений, которых не знала прежде, зарисовывала следы животных, записывала обрывки снов. Каждая страница становилась якорем, за который она цеплялась, чтобы не раствориться в пустоте.       На пятый день она наткнулась на старую ловушку — замаскированную яму с заострёнными кольями на дне. Ветки под ногой хрустнули и подались вниз раньше, чем глаз различил опасность, — и тело сработало само: прыжок назад, перекат, земля осыпалась в провал прямо перед лицом. Она замерла на четвереньках, чувствуя, как колотится сердце. Ловушка была старая, края ямы осыпались, колья подгнили. Но кто-то поставил её здесь. Значит, люди близко.       Она обошла яму и пошла дальше, теперь ещё осторожнее.       На шестой день река стала шире, течение — быстрее. Лес поредел, уступив место лугам и холмам. Сареаш заметила признаки человеческого присутствия: заброшенные тропы, следы кострищ, полуразрушенные мосты. Она шла осторожнее, стараясь не попадаться на глаза, но любопытство тянуло вперёд. В одном месте, у пересохшего ручья, она нашла человеческий череп, наполовину вросший в землю. Рядом валялась ржавая пряжка от ремня и несколько медных монет. Сареаш присела на корточки, рассматривая находку. Умер недавно? Она провела пальцем по черепу — кость была сухой, лёгкой. Год, а то и больше. Она забрала монеты — они могли пригодиться, — и пошла дальше.       На седьмой день она увидела дым. Тонкие струйки, поднимающиеся над деревьями. Сначала она хотела обойти стороной, но голод, который она почти не замечала, вдруг напомнил о себе, и в животе заурчало. Она подошла ближе, держась за деревьями, и разглядела небольшой посёлок — десятка три домов, огороженных частоколом. Крестьяне сновали между дворами, кто-то чинил крышу, кто-то тащил охапку хвороста. Обычная жизнь. Сареаш перевела дух и вышла из леса.       Её встретили настороженными взглядами. Бледная кожа, алые волосы, золотые глаза — она выделялась среди загорелых, темноволосых крестьян, как белая ворона. Женщина, развешивавшая бельё, увидела её и замерла с тряпкой в руках. Мужчина, точивший косу, перестал работать и медленно выпрямился. Сареаш подняла руки, показывая, что не вооружена — меч был спрятан под плащом, и она надеялась, что его не заметят, — и медленно подошла к колодцу, где стояла старуха с ведром.       — Здравствуйте, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Мне бы купить еды.       Старуха окинула её взглядом — цепким, оценивающим, — и спросила:       — Ты кто?       — Путница. Иду к морю.       — Одна? — старуха недоверчиво прищурилась.       — Одна.       Помолчали. Старуха перекрестилась — быстро, украдкой, будто надеялась, что Сареаш не заметит, — и кивнула в сторону крайнего дома:       — Ступай к старосте. У него спроси.       Староста оказался плотным мужиком с обветренным лицом и тяжёлыми руками. Он долго разглядывал её, потом спросил, откуда она идёт. Она сказала правду — не помнит, очнулась в пещере. Староста переглянулся с женой, стоявшей в дверях, и предложил хлеба и вяленой рыбы в обмен на медяки, которые она нашла у черепа. Когда она протянула монеты, он взял их двумя пальцами, повертел, бросил на стол и спросил:       — А это ты где нашла?       — В лесу, — ответила Сареаш и, подумав, добавила: — Возле старой ловушки.       Староста помрачнел, но ничего не сказал. Отдал ей хлеб, рыбу, и она ушла, чувствуя на спине тяжесть множества взглядов. Уже на краю посёлка её догнал мальчишка лет десяти, сунул в руку засохшую лепёшку и прошептал:       — Ты это… к морю иди. Там город. А здесь нечего тебе делать. — И убежал.       Сареаш посмотрела на лепёшку, потом на посёлок, который уже начал прятаться за деревьями. Она была чужой здесь. И, кажется, не только из-за внешности. «Что-то случилось в этом лесу, — записала она в дневнике вечером. — Что-то, о чём они не хотят говорить. Или боятся».       На восьмой день, когда солнце клонилось к закату, она увидела море. Оно простиралось до самого горизонта — бескрайнее, величественное, дышащее. Запах соли и рыбы пьянил, вызывая странное, смутное чувство. Она стояла на обрыве, глядя, как волны лижут скалы, и вдруг почувствовала, что ноги сами несут её вперёд, к воде. Она скинула обрывки обуви, ступила босой ногой на мокрый песок, и волна накрыла её ступни. Холод обжёг, но она не отшатнулась. Стояла, чувствуя, как море вытягивает из неё напряжение, и смотрела на далёкие огни порта.       Путь вниз занял остаток дня и всю ночь. Она спускалась по козьим тропам, ориентируясь на далёкие огни, которые становились всё ближе и ближе. К утру запах соли стал невыносимо сильным, а под ногами зазмеилась пыльная дорога.