Престол для Красной Звезды

      Он выпрямился, и в его глазах Сара увидела то, чего не видела раньше — решимость. Не отчаяние, не страх, а холодную, спокойную решимость человека, который сделал выбор.       — Я прикрою вас, — сказал он. — Бегите к пролому. Я задержу их.       — Ты с ума сошёл, — выдохнул Сода. — Ты же…       — Я лекарь, — перебил Хариберт. — И я умею не только лечить. Я умею забирать. Она была права — мы похожи. Но я использую это иначе.       Он поднял лук. Стрела, выуженная из колчана, была обычной, без алхимических ухищрений. Но когда Хариберт наложил её на тетиву, пальцы его дрогнули, и Сара увидела, как по древку пробежала едва заметная, тёмная рябь.       — Что это? — спросила она.       — Мой дар, — ответил он. — Обратная сторона. Я могу лечить, но могу и… убивать. По-настоящему. До конца.       Он выстрелил. Стрела взметнулась вверх, и там, на краю ямы, одна из пчёл вдруг замерла, а затем её тело начало чернеть, сморщиваться, превращаться в труху, которая осыпалась вниз, не долетев до земли. Остальные пчёлы, увидев это, отшатнулись. Их гул стал выше, тревожнее.       — Бегите! — крикнул Хариберт.       И они побежали. Сара рванула к пролому, чувствуя, как ноги увязают в грязи, как корни хлещут по лицу, как где-то рядом, заглушая её собственное дыхание, бьются крылья. Она не оборачивалась. Если обернусь — увижу, как он стоит там один, и не смогу бежать дальше.       Пролом был близко. Она уже видела свет, пробивающийся сквозь корни. Ещё рывок — и она вырвется.       Но в тот миг, когда её пальцы коснулись скользкой коры, мир взорвался. Звук был таким, что Сара на мгновение оглохла. Он шёл не сверху — изнутри, из самой земли, из тех глубин, где, казалось, не может быть ничего живого. И в этом звуке она услышала голос Королевы — не слова, а чистую, неразбавленную ярость.       — Вы не уйдёте, — гремело в её голове. — Вы не уйдёте, вы не уйдёте…       Сара вцепилась в корни и, подтягиваясь, начала карабкаться вверх. Рядом, цепляясь за те же корни, лез Сода, его лицо было перекошено от напряжения. Саманта, не касаясь земли, парила над ними, её фигура казалась призрачной в этом аду.       — Хариберт! — крикнула Сара, оглядываясь.       Он стоял внизу. Один. Его колчан опустел, лук валялся в грязи. Он смотрел на неё, и в его глазах не было страха. Только странное, почти детское удивление.       — Я не могу, — прошептал он. — Я не могу больше.       — Лезь! — заорал Такер, уже выбравшийся наверх. — Лезь, кому говорят!       Но Хариберт не двигался. Он смотрел на пчёл, которые кружили над ним, их крылья били по воздуху, создавая ветер, от которого его волосы развевались, как знамёна.       — Они не тронут меня, — сказал он. — Она сказала. Я свой.       — Ты не свой! — закричала Сара. — Ты — наш! Ты нужен нам!       Хариберт посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на узнавание.       — Ты права, — сказал он. — Я нужен.       И он рванул вверх, цепляясь за корни, за камни, за всё, что попадалось под руку. Пчёлы, действительно, не трогали его. Они кружили вокруг, но не нападали, словно их Королева дала ему пропуск.       Когда Хариберт, окровавленный, грязный, но живой, вывалился наверх, Сара схватила его за руку и потащила прочь от ямы. Но не успели они сделать и десятка шагов, как земля под ногами снова дрогнула. Королева вырвалась из улья — её огромное тело, пульсирующее золотыми узорами, поднялось над поляной, заслоняя небо. Её глаза, золотые и вертикальные, горели ненавистью.       — Вы не уйдёте, — теперь её голос звучал не в головах, а в воздухе, громкий, как набат. — Вы заплатите!       И начался бой — тот самый, которого Сара боялась больше всего. Не бой на равных, не схватка за добычу, а отчаянная, безнадёжная битва за право сделать ещё один вдох. Пчёлы, лишённые сдерживающей воли Королевы, но всё ещё ведомые её яростью, ринулись на группу сплошной жужжащей стеной. Их были десятки — не те тридцать семь, что караулили у ямы, а многие сотни, поднятые из глубин улья. Крылья били по воздуху, создавая ветер, от которого гнулись деревья; жвалы щёлкали в опасной близости от лиц; жала, длинные и острые, как рапиры, рассекали воздух.       Сара выхватила клинок и вложила в него всю свою волю. Она не стала тратить силы на дальнобойные заклинания — не здесь, не сейчас, когда враг повсюду. Вместо этого она прошептала формулу на драконьем — гортанном, чешуйчатом языке, значение которого она скорее ощущала, чем понимала. Viridis Flamma. Клинок в её руке вспыхнул изумрудным огнём, и этот огонь не просто горел — он пел, вибрировал в такт её сердцебиению, отбрасывал на землю пляшущие тени, в которых лица спутников казались демоническими масками. Сара бросилась вперёд, навстречу Королеве, и её клинок рассёк воздух, оставляя за собой шлейф зелёного пламени, который на мгновение ослепил ближайших пчёл. Те отшатнулись, и этого мгновения хватило, чтобы она оказалась прямо перед исполинским телом Королевы.       Королева метнулась к ней, её жвалы, огромные, как кузнечные мехи, щёлкнули в опасной близости от головы Сары. Сара откатилась в сторону, чувствуя, как ветер от удара взъерошил ей волосы, и нанесла ответный удар. Зелёное пламя лизнуло хитин Королевы, оставляя на нём длинную, дымящуюся борозду. Королева взвыла, дёрнулась, и её передние лапы, усеянные шипами, обрушились на то место, где только что стояла Сара. Она едва успела отпрыгнуть — земля вздыбилась, и в воздух полетели комья грязи и обрывки корней.       Пока Сара сражалась с Королевой, остальные делали то, что умели лучше всего. Хариберт, превозмогая истощение, поднялся в воздух. Его крылья, всё ещё тёмные после пережитого в яме, работали на пределе, но он заставил их нести себя. Он кружил над полем боя, выпуская подобранные стрелы. Каждая находила свою цель — не в тело, а в крыло, в сочленение, в тонкую мембрану между хитиновыми пластинами. Пчёлы, потерявшие способность летать, падали на землю, где их добивали Сода и эльфы-рабы. Сода, чей голос теперь звучал завораживающе даже в крике, пел — не просто отвлекал, а создавал вокруг себя звуковую завесу, которая сбивала пчёл с толку, заставляла их врезаться друг в друга, терять направление. Его лютня стонала и плакала, и каждый аккорд был подобен удару невидимого молота.       Саманта двигалась иначе. Она не сражалась в открытую — это было не в её стиле. Она скользила между пчёлами, как тень, как призрак, проходя сквозь препятствия с той же лёгкостью, с какой нож проходит сквозь масло. Её кинжал возникал из ниоткуда и исчезал в никуда, оставляя за собой лишь брызги чёрной, вонючей крови и падающие тела. Один раз Сара краем глаза заметила, как Саманта прошла прямо сквозь ствол дерева, чтобы оказаться за спиной у особо крупной пчелы, и вонзила клинок в основание её крыла. Пчела рухнула, даже не поняв, что убило её.       Такер, как всегда, действовал изворотливо. В первые мгновения боя он попытался использовать свой талант — его фигура задрожала, пошла рябью, и на секунду он стал похож на одну из пчёл. Мимикрия была почти идеальной: хитиновый покров, фасеточные глаза, даже запах изменился, став сладковато-гнилостным, как у обитателей улья. Он двинулся в гущу роя, надеясь проскользнуть незамеченным, но Королева, даже в ярости, чувствовала всё, что происходит в её владениях. Её голос, полный презрения, разнёсся над поляной:       — Чужак в чужой шкуре. Ты думал обмануть меня? Убейте его.       И пчёлы, которые за секунду до этого принимали Такера за своего, вдруг развернулись и ринулись на него. Он выругался сквозь зубы, сбросил иллюзию и вступил в бой. Его невидимые руки — все четыре: две старые, привычные, и две новые, доставшиеся от Змея и всё ещё непослушные, — заработали с лихорадочной скоростью. Старые конечности двигались плавно, нанося удары по головам и крыльям пчёл, отбрасывая их назад, разрывая хитин. Новые дёргались рывками, иногда промахивались, но, когда попадали — сила удара была такова, что пчелу разрывало на части. Сара видела, как Такер пошатывается под их тяжестью, как пот заливает его лицо, но он продолжал драться — с той же яростной, злой цепкостью, с какой цеплялся за жизнь всегда.       Двое эльфов-рабов, которых Такер взял с собой, использовались так, как он и планировал — как отвлекающий манёвр. Они бежали в сторону от основной группы, кричали, размахивали факелами, и часть пчёл, ведомая инстинктом, устремлялась за ними. Сара видела, как эльфы петляли между деревьями, как один из них — тот, что помоложе — упал, споткнувшись о корень, и его товарищ, не раздумывая, рванул назад, чтобы поднять его. Это было глупо, самоубийственно, но в этом жесте было столько отчаянной, нерастраченной человечности, что у Сары на мгновение перехватило дыхание. Такер, заметив это, лишь скривился — но его невидимые руки, вдруг метнулись в ту сторону и отшвырнули пчелу, которая уже нависла над упавшим эльфом.       Сара не видела, чем кончился этот эпизод. Ей было не до того. Королева наседала, её удары становились всё яростнее, всё точнее. Зелёное пламя на клинке Сары начало угасать — заклинание не требовало много сил, но даже оно не могло гореть вечно в этом аду. Сара перехватила меч обеими руками и, увернувшись от очередного выпада, вонзила клинок в сочленение между головой и грудью Королевы. Раздался треск, и из раны хлынула золотистая, светящаяся жидкость — не кровь, а та самая субстанция, из которой состоял мёд улья. Королева взревела, её тело содрогнулось, и она обрушила на Сару всю свою ярость. Жвалы сомкнулись на клинке, вырывая его из рук, а передние лапы ударили в грудь, отбрасывая Сару на несколько метров. Она пролетела по воздуху, врезалась спиной в ствол дерева и сползла на землю, хватая ртом воздух. Перед глазами плыли тёмные круги, в ушах звенело, но она заставила себя подняться.       И в этот миг Хариберт, который всё это время кружил над Королевой, выпуская стрелу за стрелой, сделал то, чего никто не ожидал. Он спикировал вниз, оказавшись прямо перед лицом разъярённой Королевы, и выкрикнул — не заклинание, нет, просто крик, полный боли и решимости. Его крылья, тёмные и изодранные, распахнулись во всю ширь, и из них вырвалась волна той самой чёрной, иссушающей энергии, которую он использовал в яме. Но теперь она была не сфокусированной, не направленной — она хлынула во все стороны, задевая и пчёл, и Королеву, и даже краем — самого Хариберта. Пчёлы, попавшие под эту волну, начали чернеть и рассыпаться в прах. Королева забилась в конвульсиях, её золотые глаза помутнели, и на мгновение она замерла, оглушённая.       — Сейчас! — заорал Хариберт. — Сара, сейчас!       Сара не раздумывала. Она рванулась вперёд, подхватила свой клинок, который валялся в грязи, и одним точным, выверенным ударом вогнала его в левый глаз Королевы. Зелёное пламя, вспыхнувшее в последний раз, осветило её лицо, и в этом свете она увидела своё отражение в мутном, умирающем зрачке — измученное, окровавленное, но живое. Королева взвыла, дёрнулась, и её тело начало заваливаться на бок. Саманта, возникшая словно из ниоткуда, довершила начатое — её кинжал вошёл в правый глаз Королевы, и та, издав последний, протяжный стон, рухнула на землю. Удар был такой силы, что земля содрогнулась, а с деревьев посыпались листья и мёртвые пчёлы.       Пчёлы, лишившись Королевы, заметались в панике. Их разум, единый и централизованный, был уничтожен, и теперь каждая из них была предоставлена самой себе. Одни, обезумев, нападали друг на друга; другие разлетались в разные стороны, скрываясь в лесу; третьи просто падали на землю и замирали, не в силах двигаться без направляющей воли. Бой, который ещё минуту назад был отчаянной схваткой не на жизнь, а на смерть, превратился в хаотичное, бессмысленное побоище, которое быстро затихало.       Сара стояла над телом Королевы, тяжело дыша. Её клинок всё ещё дымился, и капли золотистой крови стекали с лезвия на землю. Вокруг неё, среди изломанных сот и мёртвых пчёл, собирались остальные. Хариберт, пошатываясь, опустился рядом, его крылья безвольно волочились по земле, но в глазах горел странный, почти лихорадочный огонь. Саманта, бледная как смерть, вытирала кинжал о край плаща, и её движения были такими же плавными и точными, как всегда. Сода, прижимая к груди лютню, оглядывал поле боя расширенными глазами, и в его взгляде читалось нечто среднее между ужасом и восторгом. Такер, всё ещё сжимавший кулаки, тяжело дышал, и его руки, дёргались в такт дыханию. Эльфы-рабы, оба живые, хотя и израненные, сидели на корточках у края поляны и смотрели на труп Королевы с тем же тупым, недоверчивым выражением, с каким смотрят на рухнувшую гору.       — Бежим, — сказал Хариберт, и его голос был хриплым, надтреснутым. — Пока они не опомнились. Пока лес не прислал новых.       И они побежали.       Они бежали долго. Не разбирая дороги, не оглядываясь, не разговаривая. Бежали, пока лёгкие не начали разрываться от боли, а ноги — подкашиваться. Лес смыкался за ними, поглощая и улей, и тела, и победный крик, который Такер так и не успел издать. И только когда лес сменился, став редким, светлым, почти безопасным на вид, они остановились.       Сара рухнула на колени, чувствуя, как земля плывёт под ней, как кружится голова. Но теперь к этому примешивалось нечто иное — странные, рваные образы, которые вспыхивали перед внутренним взором и тут же гасли. Меч, огромный, чёрный, вонзающийся в чью-то плоть. Крики — не те, что только что остались позади, а другие, старые, словно из другого времени. Запах крови, густой, металлический — и я знаю этот запах. Знала слишком хорошо.       — Что с тобой? — голос Хариберта доносился словно издалека.       — Не знаю, — прошептала она. — Я… я вижу. Вижу то, чего не было.       — Это лес, — сказал Такер, тяжело дыша. — Он действует на разум. Пройдёт.       Но Сара знала, что это не лес. Обрывки накатывали снова: она стояла посреди лагеря, и вокруг неё лежали тела — десятки тел, а она сжимала рукоять меча, и кровь капала с лезвия, и во рту был привкус чужой крови, тёплой, живой. Я чувствовала удовлетворение. Страшное, пугающее удовлетворение.       Сара зажмурилась, сжала зубы, пытаясь прогнать видение. «Aster ira», — пронеслось в голове, и она вдруг осознала: этот язык, на котором она шептала заклинание, был не просто набором звуков. Он был частью её — чешуйчатый, гортанный, древний. Драконий.       — Нам нужно найти выход, — сказала Саманта, оглядываясь. — И сейчас. Лес меняется снова.       Действительно, воздух вокруг них стал плотнее, тяжелее. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь кроны, начал меркнуть, словно кто-то задвигал невидимую заслонку. Но вместе с тем Сара ощутила иное — едва уловимую вибрацию, которая шла не от земли, а откуда-то из глубины леса, из того места, где деревья росли особенно густо и их ветви сплетались в непроницаемый полог.       — Там, — указал Сода. Его голос, обычно такой насмешливый, сейчас был серьёзен. — Я вижу просвет.       Они двинулись туда, и Сара шла, спотыкаясь, чувствуя, как видения накатывают волнами. Лица, которых я не знаю. Голоса, которых не помню. Я стою перед огромным дубом, и тело бьёт дрожь, а внутри поднимается такая ярость, что хочется разорвать всё вокруг. Я иду по коридору, заставленному банками с органами, и в каждой пульсирует чья-то жизнь. Она не понимала, чьи это воспоминания, но чувствовала их как свои.       И среди этого хаоса одно было ясным: где-то впереди, за гранью этого леса, её ждало нечто, что могло либо спасти, либо уничтожить их всех. Вибрация становилась сильнее, плотнее, и Сара поняла: нас ведут.       Просвет оказался не выходом. Он оказался дверью.       Дверь стояла посреди леса, ни на что не опираясь, ни к чему не прислонённая. Она была огромной, выкованной из тёмного металла, и на её поверхности пульсировали магические золотисто-белые узоры. От неё исходило тепло, почти живое, и в этом тепле было нечто, отчего у Сары перехватило дыхание.       — Что это? — прошептал Сода.       — Это портал, — ответила Саманта. — Я чувствую. Он ведёт… в другое место. В центр. К тому, кто ждёт.       — Кто ждёт? — спросил Такер.       — Возможно, тот, кто исполняет желания, — сказал Хариберт. Его голос дрожал, но в нём слышалась странная уверенность. — Я слышал о нём. Лунный Змей. Дракон, который живёт на границе между слоями. Он не убивает. Он спрашивает.       — И что, мы пойдём туда? — голос Такера дрожал.       — У нас нет выбора, — ответила Сара. — Лес не выпустит нас. Он привёл нас сюда. Значит, так нужно.       Она шагнула вперёд и коснулась двери. Металл под её пальцами был тёплым, почти живым. Узоры вспыхнули ярче, и Сара почувствовала, как её тянет внутрь, в эту пульсирующую золотую бездну. Но что-то заставило её остановиться, обернуться.       — Не бойтесь, — сказала она, глядя на спутников. — Я иду первой.       И она шагнула.       Мир за дверью был другим. Здесь не было леса, не было неба, не было земли. Было только серебристое, мерцающее пространство, которое простиралось во все стороны, не имея ни начала, ни конца. Воздух — если это можно было назвать воздухом — был густым и тёплым, и в нём пахло озоном, грозой и чем-то ещё, что Сара не могла определить.       Она стояла на чём-то, что казалось твёрдым, но под ногами не было опоры. Это было похоже на ходьбу по облаку — неуверенно, странно, но не страшно. Оглянувшись, она увидела, как из двери один за другим выходят остальные. Их лица были бледны, глаза расширены, но никто не кричал.       — Где мы? — прошептал Сода.       — Внутри, — ответила Саманта. — Внутри его сознания. Или пространства. Не важно.       — Важно то, что он здесь, — сказал Хариберт.       Он указал вперёд, и Сара увидела. Сначала ей показалось, что это гора. Огромная, тёмная, с пологими склонами, покрытая чешуёй. Но гора дышала. Её бока вздымались и опускались, и при каждом вздохе серебристое пространство вокруг пульсировало, словно живое. Потом гора пошевелилась. Один из её склонов приподнялся, и Сара увидела глаз. Он был огромным, размером с неё саму, и в его глубине, в чёрном, бездонном зрачке, горела звезда — холодная, далёкая, прекрасная.       Лунный Змей смотрел на них, и в этом взгляде не было ни угрозы, ни приветствия. Было только ожидание.       — Вы пришли, — раздался голос. Он не звучал в воздухе — он звучал в их головах, одновременно низкий и высокий, мужской и женский, близкий и далёкий. — Я чувствовал вас. Далеко. Вы шли долго.       — Мы ищем выход, — сказал Такер, и его голос прозвучал пискляво, по-детски. — Мы хотим вернуться.       — Вернуться? — в голосе Змея послышалось удивление. — Вы пришли в Лес, который убивает. Вы убили Королеву, которая могла бы дать вам убежище. Вы сражались с её пчёлами. И теперь вы хотите просто вернуться?       — Она хотела убить нас, — возразил Хариберт.       — Возможно, — согласился Змей. — Но вы убили её. И это изменило лес. Теперь он будет помнить вас. Но вы пришли сюда не за этим. Вы пришли за желаниями.       Он замолчал, и в тишине Сара услышала, как бьются сердца её спутников — быстро, нервно, как у загнанных зверей.       — Я исполняю желания, — продолжил Змей. — Не все. Не любые. Только те, что вы можете вынести. Только те, что не сломают вас. Потому что сломанный инструмент бесполезен. А вы мне нужны. Все вы.       — Нужны? — переспросил Такер. — Для чего?       — Для того, что грядёт, — ответил Змей. — Но не сейчас. Сейчас — ваши желания. Загадывайте. Но помните: я не даю того, что вы не можете взять. И я не исполняю одни и те же желания дважды. Выбор за вами.       Они молчали. Сара чувствовала, как напряжение сгущается, как воздух становится плотнее, тяжелее. Она смотрела на Змея, и в его глазе, в той далёкой звезде, ей казалось, что она видит отражение себя — не такой, какой была сейчас, а какой-то другой, древней, страшной.       — Я хочу, — вдруг сказал Хариберт, и его голос дрогнул. — Я хочу перестать бояться того, что я умею. Я хочу смотреть на свою силу и не шарахаться от неё. Я хочу… принять свою тень.       Змей смотрел на него долго. Очень долго. А затем его огромная голова медленно кивнула.       — Ты просишь не новое умение, — сказал он. — Ты просишь то, что уже твоё по праву, но от чего ты отворачивался. Ты целитель, Дьякон Хариберт. Но чтобы лечить, нужно понимать, что такое смерть. Ты всегда мог забирать, как и отдавать. Ты просто боялся. Я не дам тебе новую силу. Я уберу страх перед той, что уже есть. Ты примешь свою тень — и она перестанет душить тебя изнутри.       Серебристое пространство вокруг Хариберта сгустилось, обволокло его коконом, и Сара увидела, как его лицо исказилось — не болью, а чем-то большим, чем боль. Его крылья, всегда такие яркие, потемнели, стали цвета засохшей крови, но не увяли, а словно бы обрели новую, мрачную крепость. Потом кокон рассеялся, и Хариберт, пошатываясь, сделал шаг назад. Его глаза были закрыты, но когда он открыл их, в них горел новый свет — не холодный и опасный, а спокойный и ровный. Свет того, кто больше не воюет с самим собой.       — Я… я чувствую, — прошептал он. — Она всегда была со мной. Эта тьма. Я просто боялся её выпустить. А теперь… теперь я знаю, что могу её контролировать.       Он поднял руку, и на ладони замерцал чёрный огонёк — тот самый, что он уже призывал в яме, когда убивал пчёл. Но теперь он смотрел на него без ужаса. Лишь с тихой, печальной признательностью.       — Следующий, — сказал Змей.       — Я, — Такер выступил вперёд, его лицо горело жадностью. — Я хочу больше невидимых рук. У меня их две. Я хочу четыре. Нет. Шесть. Нет. Столько, намного больше, чтобы никогда не проигрывать.       Змей смотрел на него, и в его глазе, в той далёкой звезде, Сара увидела не отражение, а насмешку.       — Ты хочешь силу, Такер, — сказал он. — Но не знаешь, что с ней делать. Ты привык полагаться на хитрость, на обман, на чужие руки. Но настоящая сила требует ответственности. Ты будешь иметь то, что просишь. Но помни: чем больше рук, тем тяжелее груз. Я даю тебе ещё две — теперь у тебя их четыре. Две старые, привычные, и две новые. И эти новые пока что висят пудовыми гирями и будут висеть до тех пор, пока ты не научишься ими управлять.       Пространство сгустилось вокруг Такера, но не так, как вокруг Хариберта. Оно обвило его, сжало, и Такер вскрикнул — не от боли, от ярости. Когда туман рассеялся, он стоял, сжимая кулаки, и вокруг него пульсировали все четыре невидимые конечности. Две из них двигались легко и привычно — те самые, которыми он пользовался годами. Две другие едва шевелились, налитые чужой, неподатливой тяжестью. Сара видела, как Такер пошатнулся под их весом. Он попытался двинуть одной из новых — та дёрнулась рывком, словно не слушаясь, но он упрямо сжал зубы и заставил её подчиниться.       — Старые слушаются, — пробормотал он, тяжело дыша. — А эти… эти как камни на плечах.       — Научись нести, — ответил Змей. — Тогда станут легче.       — Ещё, — алчно прошипел Такер. — Я хочу ещё.       — Ты получил, что просил, — ответил Змей. — Не жадничай. Эти новые руки уже тяжелее, чем ты можешь нести. Если возьмёшь больше — раздавят.       — Я не жадничаю! — голос Такера сорвался на крик. — Я хочу быть сильным! Я хочу, чтобы меня боялись! Я хочу…       — Ты хочешь быть тем, кем не являешься, — перебил Змей. — Я не исполняю такие желания. Следующий.       Такер дёрнулся, чтобы возразить, но две новые конечности вдруг налились свинцом. Старые ещё слушались, но их тоже потянуло книзу — груз оказался общим. Он рухнул на колени, сжимая голову руками, и из его горла вырвался хриплый, звериный рык.       — Ты… ты! — заорал он, глядя на Змея. — Ты нарочно! Ты исказил то, что я желал!       — Я дал тебе то, что ты просил, — спокойно ответил Змей. — Нести — твоя забота. Ты хотел силу, но не хотел платы. Так не бывает.       — А они? — Такер обернулся к двум эльфам-рабам, которые сжались в комок позади всех. — Они тоже будут загадывать? Эти никчёмные твари?       — Каждый имеет право, — ответил Змей. — Даже те, кого ты считаешь ниже себя.       Эльфы переглянулись. Их лица были бледны, глаза полны страха, но в них же, в самой глубине, теплилась надежда.       — Мы… мы хотим свободы, — сказал эльф-мужчина. — Мы хотим быть свободными.       — И я, — добавила эльфийка. — Тоже свободы.       Змей смотрел на них, и в его глазе, в той далёкой звезде, Сара увидела не насмешку, а грусть.       — Вы хотите одного и того же, — сказал он. — Но свобода не даётся. Её берут. Я не могу дать вам то, что вы не готовы взять сами.       — Но вы же дали им! — воскликнула эльфийка, указывая на Хариберта и Такера. — Вы дали им силу!       — Я дал им то, что они могли взять, — ответил Змей. — Хариберт всегда был целителем и убийцей в одном лице, он просто не знал этого. Такер всегда имел много рук — в переносном смысле, он просто захотел сделать их явными. А вы… вы не знаете, что такое свобода. Вы прожили в цепях так долго, что цепи стали частью вас. Если я дам вам свободу сейчас, она сломает вас быстрее, чем любая цепь.       — Но мы просим! — голос эльфа сорвался. — Мы хотим!       — Хотеть и быть готовым — разные вещи, — сказал Змей. — Ваше желание не исполнится. Не потому, что я жесток. А потому, что оно убьёт вас. Но если вы выживете и станете теми, кто сможет взять свободу — она придёт к вам сама.       Эльфы замерли. Их лица, ещё секунду назад полные надежды, вдруг стали пустыми, безжизненными. Мужчина медленно опустил голову, плечи его поникли. Женщина сжалась в комок, закрыв лицо руками. Они больше не смотрели на Змея, не пытались просить. Они просто сидели, уставившись в одну точку, и в их глазах не было ничего — только отчаяние, слишком тяжёлое для того, чтобы плакать.       Такер, всё ещё стоящий на коленях, вдруг засмеялся. Смех был истеричным, срывающимся, и в нём не было радости.       — Слышали? — закричал он. — Даже дракон говорит, что вы ничтожества! Что вы не заслуживаете даже свободы!       Он вскочил и, не обращая внимания на тяжесть всех четырёх конечностей, бросился к эльфам. Те даже не подняли головы — они словно не замечали его, погружённые в своё безмолвное горе. Его кулак, видимый и невидимый одновременно, обрушился на мужчину, и тот рухнул на колени, схватившись за лицо, но не издав ни звука.       — Ты! — Такер повернулся к женщине. — Ты хотела свободы? Вот тебе свобода! Свобода умирать!       Он замахнулся, но Сара перехватила его руку. Её пальцы сжали его запястье, и он, удивлённый, обернулся.       — Не смей, — сказала она, и в её голосе было столько холода, что Такер на мгновение забыл о своей ярости.       — Они — мои рабы, — прошипел он. — Я имею право.       — Здесь ты ничего не имеешь, — ответила Сара. — Здесь мы все равны. Или ты забыл, что этот мир только что едва не убил нас всех?       Такер смотрел на неё, и в его глазах боролись страх и злоба. Но он отступил. Его старые руки дёрнулись, готовые ответить, но две новые, всё ещё непослушные, отозвались тяжёлой, инертной дрожью — и это словно остудило его. Он шумно выдохнул, опустил плечи и отошёл назад.       Сара перевела взгляд на эльфов. Они всё ещё сидели, не поднимая голов. Но теперь в её груди, поверх привычной брезгливости и жалости, шевельнулось нечто новое — мысль, ещё не до конца оформившаяся, но уже ощутимая. «Змей сказал: «Свободу берут». И ещё он сказал: «Если выживете — она придёт сама». Значит, мы в ответе за это «выживете»? Значит, если я хочу, чтобы они стали не просто ходячими трупами, а живыми — по-настоящему живыми, — я должна не ограждать их от опасности, а дать им шанс. Шанс, а не свободу на блюде. Сейчас они сломлены отказом, но где-то там, в глубине, возможно, уже заронено семя. И это семя однажды взойдёт — если время позволит. Если я перестану смотреть на них как на расходный материал.»       Она не озвучила эту мысль. Она ещё не могла облечь её в слова. Но что-то внутри неё щёлкнуло и встало на место. «Позже, когда придёт время, я к этому вернусь.»       — Следующий, — сказал Змей, и в его голосе не было ни одобрения, ни осуждения. Только ожидание.       Вперёд выступила Саманта. Её лицо было бесстрастно, как всегда, но Сара, знавшая её достаточно хорошо, заметила, как дрожат её пальцы.       — Я хочу стать вампиром, — сказала она. — Но без слабостей. Без солнечного света, без чеснока, без… всего, что делает их уязвимыми.       Змей смотрел на неё долго. Очень долго.       — Ты просишь невозможного, — наконец сказал он. — Вампир без слабостей — это не вампир. Это нечто иное. Не живое и не мёртвое. Твои эмоции притупятся, ты не сможешь плакать или смеяться, но будешь помнить каждое ощущение, каждую жизнь, каждую смерть. Ты потеряешь способность чувствовать так, как люди, но обретёшь холодную, вечную память. Ты готова стать этим?       — Готова, — ответила Саманта, и её голос не дрогнул.       — Ты не знаешь, чего просишь, — сказал Змей. — Но ты узнаешь. Скоро.       Серебристое пространство сгустилось вокруг неё, но не обволокло, как других. Оно проникло внутрь, и Сара увидела, как лицо Саманты меняется — становится бледнее, острее, как её глаза, всегда такие холодные, вспыхивают алым, а затем снова гаснут. Её кожа стала почти прозрачной, и под ней, казалось, пульсировала не кровь, а что-то иное — серебристый свет, похожий на пространство вокруг них.       Когда туман рассеялся, Саманта стояла на том же месте, но она была другой. Не внешне — нет. Внутренне. От неё веяло холодом, и в этом холоде была не просто смерть, а что-то большее — вечность. Она посмотрела на свои руки, медленно сжала и разжала пальцы.       — Я… я чувствую, — прошептала она, и в её голосе впервые прозвучало удивление. — Я чувствую всё. Каждую жизнь. Каждую смерть. Каждый миг. Они… они проходят сквозь меня. Как вода сквозь песок. Но я не могу… не могу заплакать. Не могу улыбнуться. Всё стало… плоским.       — Это цена, — сказал Змей. — Ты будешь помнить. Всегда. Но ты больше не сможешь чувствовать так, как раньше.       Саманта медленно кивнула. Её лицо не изменилось, но в глазах мелькнула тень — последняя, быть может, человеческая эмоция.       Сода, до сих пор стоявший в стороне и перебирающий струны своей лютни, шагнул вперёд. Его лицо было бледно, но в глазах горел огонь.       — Я хочу быть неимоверно харизматичным, — сказал он. — Чтобы меня слушали. Чтобы я мог убедить кого угодно в чём угодно. Чтобы моя музыка стала оружием.       Змей смотрел на него, и в его взгляде Сара увидела не насмешку, а одобрение.       — Ты знаешь, чего хочешь, — сказал он. — Это хорошо. Это редкость. Ты бард, Сода. Твоя музыка всегда была отражением твоей души. Я просто сниму барьеры, которые ты сам на себя надел.       Пространство сгустилось, и Сара услышала, как Сода вскрикнул — не от боли, от восторга. Его пальцы, лежавшие на струнах, вдруг задвигались сами собой, извлекая звуки, которых Сара никогда не слышала. Они были прекрасны и страшны одновременно. Когда туман рассеялся, он стоял, сжимая лютню, и от него исходило сияние — не физическое, а какое-то внутреннее, притягательное. Даже Сара, всегда такая настороженная, почувствовала, как ей хочется подойти ближе, прислушаться, поверить.       — Теперь твоя очередь, — сказал Змей, глядя на неё.       Сара шагнула вперёд. Она чувствовала на себе взгляды спутников, чувствовала тяжесть ожидания, но всё это было где-то далеко. Главное было внутри — та пустота, которая зияла там, где должна была быть память.       — Я хочу восстановить свою память, — сказала она. — Всю. От начала до конца.       Змей молчал. Его огромный глаз, в котором горела звезда, смотрел на неё, и в этом взгляде Сара увидела то, чего не видела раньше — страх. Не свой, чужой, но от этого не менее реальный.       — Нет, — сказал он, и его голос, всегда такой спокойный, дрогнул.       — Что? — Сара не поверила своим ушам. — Почему?       — Потому что ты не выдержишь, — ответил Змей. — Потому что то, что ты увидишь, сломает тебя. И не только тебя. Я боюсь тебя, Сареаш. Даже всех моих сил не хватит, чтобы пробудить тебя полностью. Ты слишком опасна. Если я открою шлюзы твоей памяти — ты утонешь в крови и боли, а то, что вырвется наружу… это уничтожит всех, кто рядом.       — Я прошу! — голос Сары сорвался. — Это моё право!       — Право? — Змей горько усмехнулся. — Ты потеряла право на свою память в тот миг, когда стала тем, кем стала. Я не могу вернуть тебе всё. Но я дам часть. То, что ты сможешь вынести. То, что не сломает тебя сразу. Остальное придёт позже. Если ты будешь готова.       Сара хотела возразить, но внутри неё что-то оборвалось. Он действительно боится. Боится меня.       — Какая часть? — спросила она, и её голос дрожал.       — Та, что нужна тебе сейчас, — ответил Змей. — Как сражаться. Как убивать. Как выживать. Всё остальное… оно подождёт.       Серебристое пространство сгустилось, и Сара почувствовала, как что-то входит в неё. Не память — нет. Знание. Оно было острым, как клинок, и таким же холодным.       А потом хлынули они. Воспоминания. Не те, что она просила — не ровная, логичная цепочка событий от рождения до пробуждения в пещере. Нет. Это был хаос. Дикий, необузданный, рвущийся сквозь завесу беспамятства, словно вода сквозь треснувшую плотину. Образы, звуки, запахи, ощущения — всё смешалось в один неразборчивый, удушающий поток, и в этом потоке правда мешалась с ложью, реальность — с кошмаром, а прошлое — с тем, чего никогда не было. Она не могла отличить одно от другого. Не могла понять, что из увиденного — её собственная история, а что — подброшенная кем-то жестокая фантазия, призванная сломать её окончательно.       Вспышка. Колыбельная над пропастью.       Кроваво-красный туман расступается, и она видит комнату, залитую мертвенно-бледным светом магических кристаллов. Маленькая девочка с алыми волосами — она сама, но такая крошечная, такая хрупкая, что сердце сжимается от боли, — лежит в кровати. Рядом сидит женщина. Её лицо разорвано пополам: одна половина — живая, тёплая, любящая, с мягкой улыбкой и глазами цвета расплавленного золота; вторая — мёртвая, с обвисшей кожей, сквозь которую проглядывают кости, с пустой глазницей, в которой копошится что-то белое и жирное. Женщина гладит девочку по волосам и поёт колыбельную, но слова перевираются, искажаются, превращаясь в зловещий шёпот.       «...Спи, моя радость, усни... завтра придут паладины... вырвут твои крылья, чтобы ты не улетела...»       Сквозь пальцы матери сочится не кровь — чёрная, маслянистая субстанция, густая, как смола. Она капает на лицо девочки, заливает глаза, рот, и девочка хочет закричать, но не может — тело парализовано, горло сдавлено невидимой рукой. Она может только смотреть, как мать наклоняется всё ближе, как её улыбка становится шире, обнажая зубы — острые, игольчатые, нечеловеческие. И из её глазницы, той самой, где копошилось белое, выползает жирный белый червь, падает на щёку девочки и начинает прогрызать себе путь внутрь.       Сара кричит — не во сне, наяву, — но крик тонет в новом потоке образов.       Вспышка. Вкус милосердия.       Запах гари и сырого мяса. Она стоит посреди сожжённой деревни. Та, вторая, третья — не важно, все они слились в один бесконечный, дымящийся пейзаж из обугленных брёвен и скрюченных тел. В руках — оторванная человеческая нога, ещё тёплая, и кровь стекает по её запястью, смешиваясь с грязью. Под ногами хлюпает мох, впитывая кровь убитых, и этот звук — влажный, чавкающий — почему-то кажется ей самым отвратительным из всего, что она слышала. Прямо перед ней на коленях стоит мальчик лет двенадцати. Его глаза выбиты — не ею, нет, это осколок от разбитой статуи святого, но это не имеет значения. Он тянет к ней руки, дрожащие, тонкие, и шепчет:       «Пожалуйста... убей... больно...»       И она чувствует, как внутри что-то щёлкает. Тумблер. Механизм. Переключатель, который отделяет ту, кем она была, от той, кем она становится в этот миг. Она аккуратно, с нежностью, какой не испытывала ни к кому и никогда, берёт его голову в ладони. Она хочет сказать «прости», но вместо этого сжимает пальцы. Хруст шейных позвонков разносится над пепелищем, словно аплодисменты невидимого зрителя. И она улыбается. С облегчением. Потому что он больше не мучается. Потому что его боль кончилась. Потому что она — милосердна.       Это правда? Было ли это на самом деле? Или это ложь, подсунутая кем-то, чтобы я поверила в свою чудовищность? Она не знает. Знает только, что эта улыбка — её. И это облегчение — её.       Вспышка. Братство плоти.       Темнота. Влажная, липкая, обволакивающая. Пахнет формальдегидом, старым потом и чем-то сладковатым, приторным — так пахнет разлагающаяся плоть, когда её пытаются сохранить. Она — подросток, стоит в лаборатории. Это место она узнаёт мгновенно — лаборатория «отца» Казимира, того самого, чьё лицо сейчас расплывается в памяти, как чернильное пятно. На столе перед ней — не труп. Это груда мышц, костей, сухожилий и цветов. Живых цветов, которые дышат, раскрывают и закрывают лепестки, тянутся к ней, словно узнавая. Это результат эксперимента. Это — её будущее тело, которое она «выберет» через несколько лет. Из груды вываливается глаз. Человеческий, живой, с голубой радужкой и лопнувшими капиллярами. Он вращается, фокусируется на ней, и груда начинает говорить — голосом, составленным из множества голосов, мужских и женских, молодых и старых, но все они — голоса убитых ею:       «Ты думала, это будет дар? Нет. Это клетка. Клетка, которую ты сама для себя вырастишь. И мы — твои стражники».       Её руки покрываются древесной корой. Она пытается отступить, но корень прорастает сквозь её ногу, прибивая к полу, и боль — реальная, физическая, пульсирующая — пронзает её насквозь. Она кричит, но из горла вырывается только влажный, булькающий хрип.       Вспышка. Танец с пустотой.       Она падает. Небо вокруг неё — не голубое, не звёздное, а серое, бесконечное, как предрассветный туман. Земля внизу не приближается, и она висит в этой пустоте, и рядом с ней летит череп. Точнее, он. Теон. Или то, что от него осталось. Череп хохочет, и из его глазниц вместо огня течёт кровь — её собственная кровь, алая, густая, и капли разлетаются в невесомости, превращаясь в рубиновые шарики.       «ХА-ХА! А ты знала, Сар, что внутри тебя — не два, не три „Я“? Их — сотня. И все они мертвы. Всех их убили такие же, как ты. Единственное, что их объединяет — это то, что они тоже когда-то мечтали стать богами».       Она хочет оттолкнуть череп, но её рука проходит сквозь него, и вдруг она чувствует, как пальцы сжимают холодную сталь. Это её меч. Тот самый, в котором она была заточена. Тот самый, что лежал рядом с ней в пещере. Сквозь лезвие она видит своё отражение — не в броне, не в теле энта, не с золотыми глазами и алыми волосами. Просто девочка. Маленькая, испуганная девочка с чёрными волосами и заплаканными глазами, которая сидит, сжавшись в комок, и повторяет:       «Я не хотела... я не хотела... я не хотела...»       А меч шепчет в ответ — голосом, похожим на голос матери, на голос Казимира, на голос Теона, на все голоса, которые она когда-либо слышала:       «Только не ври себе. Ты хотела. Каждый раз — хотела».       Вспышка. Последний глоток.       Она вновь в своём теле — том самом, что сейчас, с алыми волосами и золотыми глазами. Но это не она. Это та, кем она была до пробуждения в пещере. Её зубы в чьей-то шее, и она пьёт — жадно, глубоко, с наслаждением, которое граничит с экстазом. Кровь тёплая, солёная, живая, и она чувствует, как с каждым глотком пустота внутри отступает, заполняясь чужой жизнью. Это не враг. Это женщина. Та, что защищала её спину в десятках боёв. Та, что называла её «маленькой сестрой». Та, что смеялась и плакала вместе с ней. Сейчас её глаза закатились, на губах — кровавая пена, а в животе зияет рваная рана, оставленная демонами.       «Возьми... мою кровь... убей их... за меня...»       Она берёт. Пьёт. А когда поднимает голову, то видит, как её «сестра» превращается в высохшую, серую мумию, и кожа её трескается, осыпается пылью, и ветер уносит эту пыль прочь. И на секунду — одну единственную, бесконечно долгую секунду — вместо ярости к врагам она чувствует облегчение. Потому что теперь эта женщина всегда будет с ней. Частью неё. Переваренной, усвоенной, замолчавшей навеки.       Этот миг — истинное лицо её проклятия. И она не знает, было ли это на самом деле. Не знает, была ли эта женщина реальной, или это собирательный образ всех, кого она убила и выпила за свою долгую, страшную жизнь. Но чувство — это тёмное, постыдное, пьянящее облегчение — оно настоящее. Оно моё.       — Что это? — прошептала она, и её голос звучал чужим. Сара не заметила, как упала на колени. Не заметила, как из носа потекла кровь, смешиваясь со слезами. Не заметила, как Хариберт метнулся к ней, как его руки, тёплые и сухие, легли на её плечи, пытаясь удержать. Она видела только образы. Они наслаивались друг на друга, дробились, множились, и в этом калейдоскопе ужаса не было ни начала, ни конца.       — Это ты, — ответил Змей, и его голос прозвучал печально. — То, кем ты была. То, кем ты станешь, если выберешь этот путь. Выбирай.       И мир взорвался. Сара почувствовала, как её тело немеет, как сознание ускользает, как она падает в ту самую пустоту, которую так хотела заполнить. Но теперь в этой пустоте было нечто иное — тяжёлое, давящее знание: я была убийцей. Я всегда была убийцей. Я пила кровь, и мне это нравилось. Я убивала детей из милосердия. Я выращивала себе новое тело из плоти мёртвых. Я танцевала с мёртвым богом в пустоте. Я — чудовище. И это знание не освобождало — оно придавливало к земле, не давая дышать.       Последнее, что она увидела, были глаза Змея — огромные, золотые, полные той самой пустоты, что зияла в ней.       — Прости, — прошептал он. — Это всё, что я могу.       А потом была тьма.              Сара очнулась на сырой земле. Над ней, сквозь редкие кроны, пробивался солнечный свет, и в этом свете кружились золотые пылинки. Она лежала, не двигаясь, и чувствовала, как тело наливается тяжестью, как пустота внутри становится чуть меньше, чуть легче, но не исчезает совсем. Воспоминания — те, что хлынули в неё у Змея, — теперь лежали где-то на дне сознания, как осадок на дне мутного колодца. Она не могла их вычерпать, не могла разглядеть ясно, но знала: они там. И они ждут.       — Она очнулась! — голос Хариберта прозвучал рядом, и Сара почувствовала, как его руки, тёплые и сухие, касаются её лба. — Сара? Ты меня слышишь?       Она открыла рот, чтобы ответить, но из горла вырвался только хрип. Хариберт приподнял её голову, поднёс к губам флягу, и она сделала глоток. Вода была тёплой, с металлическим привкусом, но это было лучше, чем ничего.       — Что… что случилось? — прошептала она.       — Ты потеряла сознание, — ответил Хариберт. — После того, как Змей… после того, как он дал тебе… то, что дал. Ты была без памяти несколько часов.       — Где мы?       — В лесу. На границе. Мы выбрались. Змей перенёс нас сюда. Дверь за нашей спиной растворилась, едва мы вышли. Остался только запах озона.       Сара села, чувствуя, как кружится голова. Вокруг неё, на поляне, сидели остальные. Такер, мрачный, сжавшийся в комок, его новые руки безвольно лежали на коленях — две привычные, две по-прежнему чужие, но теперь он хотя бы не пошатывался. Он смотрел на них с хмурой сосредоточенностью, не пытаясь использовать — только изредка шевелил пальцами, заставляя невидимые конечности дёргаться в такт, постепенно привыкая к их тяжести. Саманта, бледная, с глазами, в которых теперь горел странный, холодный свет, сидела неподвижно, и её взгляд был устремлён куда-то в пустоту. Сода перебирал струны лютни, и от каждого его прикосновения в воздухе разливалась едва уловимая, прекрасная мелодия. Двое эльфов-рабов сидели отдельно, их лица были опущены. Один из них — тот, что помоложе — всё ещё держался за разбитое лицо, но они оба не проронили ни звука с тех пор, как Змей отказал им.       Сара перевела взгляд на эльфов и задержала его на пару секунд дольше обычного. Змей отказал им. Но он же сказал: «если выживете — свобода придёт сама». Значит, их свобода — не чудо, которое можно выпросить. Это что-то, что они должны будут взять. И, возможно, я ещё сыграю в этом свою роль. Мысль была смутной, не до конца оформившейся, но Сара решила повременить с ней. Сейчас у них другие заботы.       — Я ничего не помню, — сказала она, и в её голосе не было удивления. Только усталость. — Только… море крови. И что-то ещё. Но это ускользает. И ещё… картинки. Как будто кто-то вложил их мне в голову, но они не мои. Или мои. Я не знаю.       — Змей сказал, что это придёт позже, — сказал Хариберт. — Когда ты будешь готова.       — А если я никогда не буду готова?       — Тогда ты будешь жить с тем, что есть, — ответил он. — Как и все мы.       Сара посмотрела на свои руки. Они были чисты, без крови, но ей казалось, что она чувствует её запах — медный, сладковатый, тяжёлый. Запах, который она знала слишком хорошо. Где-то там, в глубине её сознания, лежали обрывки: лицо матери, разорванное пополам; мальчик, просящий о смерти; цветы, растущие из мёртвой плоти; женщина, превращающаяся в пыль после того, как она выпила её досуха. Я не знаю, что из этого правда. Но что-то из этого — точно правда. И этого «что-то» достаточно, чтобы понять: я была чудовищем. Возможно, остаюсь им до сих пор.       — Нам нужно идти, — сказала Саманта, поднимаясь. Её движения были плавными, почти текучими, и в них появилась та же грация, что у хищника. — Солнце садится. А в этом лесу ночью… лучше не оставаться.       Они поднялись, собирая нехитрые пожитки. Сара шла последней, опираясь на клинок, и чувствовала, как пустота внутри неё пульсирует, как живая. Это не конец. Когда-нибудь, может быть, завтра, может быть, через год, эта пустота потребует заполнения. И тогда мне придётся сделать выбор. Но сейчас, в этот миг, когда солнце садилось за деревьями, а её спутники шли впереди, спотыкаясь и поддерживая друг друга, она позволила себе просто идти. Не думая. Не вспоминая. Просто дышать.       Они вышли к берегу, когда небо уже начало темнеть. Лодка, которую они оставили, всё так же покачивалась у корней, опутанная лианами, словно и не было этих часов, наполненных страхом, кровью и странной, пьянящей свободой выживания. Такер молча забрался на борт, его четыре конечности помогали ему, и теперь он управлялся с ними чуть увереннее: старые двигались плавно, новые — дёргались, но уже не так хаотично. Хариберт помог эльфам, и те, опустив головы, устроились на корме. Саманта села на нос, устремив взгляд на горизонт, и в её глазах отражались последние лучи заката.       Сара оттолкнула лодку, и они медленно поплыли к «Морской Девственнице».              Драконий       «Aster ira». Два слова — короткая, звучная формула, похожая на латынь, но древнее, гортаннее, чешуйчатее. Когда Сара произносила их впервые, она не знала, что это за язык. Она просто чувствовала его — так же, как чувствовала жажду крови, как чувствовала тяжесть клинка в руке. Теперь, лёжа на палубе «Морской Девственницы» и глядя в пустое ночное небо, она знала: это драконий. Язык, на котором говорят заклинания те, в чьих жилах течёт магия. Язык, который она не учила, но который жил в ней всегда.       Она не помнила, как выучила его. Но тело помнило всё. И когда она сложила пальцы в особый символ, прошептав формулу на драконьем — гортанном, чешуйчатом языке, значение которого она скорее ощущала, чем понимала: «Aster ira», — из её ладони вырвался яркий, ослепительно-белый сгусток и унёсся в небо.       Звёздный гнев. Её гнев. И теперь она знала ему имя.              «Морская Девственница» встретила их тишиной — той же самой, что и в первый раз, но теперь она казалась не угрожающей, а почти умиротворяющей. Палуба скрипела под ногами, снасти тихо раскачивались на ветру, и где-то внизу, в капитанской каюте, всё ещё лежал судовой журнал с именем капитана Арнольда Фитцгиббона.       Они развели огонь в жестяной жаровне, которую нашли в камбузе, и расселись вокруг неё. Хариберт, привалившись спиной к мачте, молча смотрел на пламя. Его крылья, всё ещё тёмные, но уже не пугающие, обернулись вокруг плеч, как плащ. Такер, не снимая очков, массировал себе виски — новые руки всё ещё давали о себе знать тупой, ноющей болью. Саманта сидела чуть поодаль, её лицо было бесстрастно, но в глазах, когда она смотрела на огонь, мелькало что-то, похожее на тоску. Сода, напротив, казался почти счастливым — он перебирал струны и время от времени тихо напевал что-то себе под нос, и его голос, всегда такой обычный, теперь звучал завораживающе. Эльфы, получившие от Хариберта по миске похлёбки и по глотку вина, сидели в углу камбуза. Их лица всё ещё были бледны, но женщина, принимая миску, едва заметно кивнула — не хозяину, а тому, кто подал еду.       — Ну что, — нарушил молчание Такер. — Теперь у нас есть фрегат. Правда, без команды и без капитана. Но есть.       — И что ты предлагаешь? — спросила Сара.       — Предлагаю для начала обыскать его как следует. Трюм, каюты, капитанский сейф. Может, найдём что-то ценное. А потом… — он посмотрел на берег, где в сгущающихся сумерках чернела стена Леса Смерти. — Потом вернёмся в город. Продадим плоды, продадим то, что найдём здесь. И решим, что дальше.       — А дальше — дракон, — сказала Сара, и это не было вопросом.       Такер помолчал. Затем кивнул.       — Дальше — дракон.       И они принялись за работу. Такер, используя свои старые руки, вскрыл капитанский сейф — на этот раз без лишнего шума, аккуратно, словно опасаясь потревожить что-то, что ещё дремало в корабельных глубинах. Внутри оказались не только деньги, но и карта. Старая, пожелтевшая, с обтрёпанными краями. На ней был изображён остров — тот самый, на котором они сейчас находились. Но в центре острова, там, где на обычных картах было белое пятно, здесь была нарисована гора. А у подножия горы — едва различимая надпись на драконьем. Такая же древняя, как и заклинания Сары. Она провела пальцем по символам, и их значение само всплыло в голове, как всплывает со дна колодца забытое слово.       — «Здесь спит тот, кто видит сны», — прочла она вслух. — Это драконий. Очень старый.       — Значит, капитан Фитцгиббон искал дракона, — сказал Хариберт. — И, судя по тому, что его корабль дрейфует пустым уже много лет… он его нашёл.       — Или дракон нашёл его, — добавила Саманта.       Сара смотрела на карту, и в её голове медленно складывалась картина. Капитан искал дракона. Матрос с «Морской Девы» нашёл этот корабль — или то, что от него осталось, — и решил, что знает дорогу. Ему вырезали язык и глаза. Кто? Лес? Или кто-то, кто охраняет дракона? Или сам дракон? Три линии, сходящиеся в одной точке — на трупах в лесу, на стене маяка, на её собственном запястье. Знак, который она видела повсюду, но о котором никто не говорил вслух. Это предупреждение? Или приглашение?       К ночи, когда солнце только начинало заходить за горизонт, они составили план. План был простым и, как всё простое в этом мире, почти самоубийственным. Вернуться в Сибрайт, продать добычу, найти ещё людей — тех, кто не побоится пойти в самую глубь Леса Смерти. А затем — отправиться к горе, которую капитан Фитцгиббон пометил на своей карте.       Сара стояла на носу фрегата, глядя на просыпающийся лес. Солнце поднималось из-за горизонта, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Впервые за долгое время она чувствовала не только пустоту, но и цель. Пусть даже эта цель могла стать её концом.       — Ты уверена? — спросил Хариберт, подходя и становясь рядом. Его крылья, всё ещё тёмные, трепетали на утреннем ветру, но он больше не пытался их спрятать. — Мы можем просто уйти. У нас есть деньги. Есть корабль. Мы можем начать новую жизнь.       — Ты сам знаешь ответ, — сказала она. — Ты принял свою тень. А я ещё нет. Я должна узнать, что я такое. И единственный, кто может мне это сказать, спит где-то там, под горой.       Хариберт кивнул. Он не спорил. Он понимал.       — Тогда я с тобой, — сказал он. — До конца.       — Я знаю, — ответила Сара. — Именно поэтому я иду.       Она достала дневник, открыла его на чистой странице и вывела несколько строк — итог всего, что случилось, и обещание того, что ещё случится:       «Второй поход окончен. Мы выжили. Хариберт принял свою тень. Такер получил силу — и её тяжесть. Саманта стала тем, кем хотела. Сода обрёл голос. Эльфы… пока молчат. Змей дал мне лишь осколки прошлого, и я не знаю, что из увиденного было правдой, а что — ложью. Но я увидела достаточно, чтобы понять: я была чудовищем. Возможно, остаюсь им до сих пор. Но теперь у меня есть выбор. И я выбираю идти дальше. К горе. К дракону. К ответам. Кем бы я ни стала — я узнаю правду. До конца».       Она закрыла дневник, прижала его к груди и подняла глаза к горизонту. Там, в туманной дымке, чернели очертания далёкой горы.       Где-то там, в её недрах, спал тот, кто исполнял желания. Тот, кто мог вернуть ей память. Или убить её.       Выбор был сделан.       Путь домой только начинался.