Престол для Красной Звезды

      Они двинулись дальше, и слова Саманты всё ещё звучали в голове Сары. «Ты — часть этого леса. Или он — часть тебя». Лес не отпустит нас, пока не получит то, зачем пришёл. Или пока мы не получим то, зачем пришли.       Теперь в группе воцарилась иная атмосфера. Прежней отчуждённости не стало — её сменило что-то более сложное, похожее на невысказанное взаимное признание. Хариберт, летевший над ними лишь в те моменты, когда иначе было не обойти заросли, чаще шагал рядом, перебрасываясь парой слов с Содой, который теперь меньше дрожал и больше смотрел по сторонам. Новые рабы-эльфы, по-прежнему молчаливые, постепенно перестали пугливо жаться к Такеру и начали реагировать на окружение — один из них, тот, что помоложе, даже осмелился подать голос, указав на заросли, где, по его словам, было что-то ценное.       Сара шла в авангарде, но теперь не одна. Саманта шагала рядом, и их шаги, казалось, били в унисон.       Они уходили от болотца, где пали жабы и был отпущен слаад, долго и молча. Даже Хариберт, обычно такой говорливый, притих, лишь изредка взлетая над кронами, чтобы сверить направление. Но направление менялось быстрее, чем он успевал его запомнить. Лес жил своей, непонятной им жизнью, перекраивая пространство у них за спинами, словно не желая отпускать.       Сколько они шли? Сара потеряла счёт времени. Час? Два? Солнце, если оно вообще существовало над этим пологом, не подавало признаков жизни. Только синие лианы, обвивавшие стволы, давали слабый, мертвенный свет, в котором лица спутников казались восковыми масками. Ноги гудели, в горле пересохло, но никто не просил остановиться. Остановка здесь означает смерть.       — Мы перешли границу, — сказал Хариберт, опускаясь ниже. Его крылья, обычно такие яркие, теперь казались блёклыми, покрытыми каплями влаги, которая не высыхала. — Внутренние слои. Лес здесь меняется быстрее.       — И мы не можем вернуться той же дорогой? — спросил Сода, и в его голосе прозвучала непривычная хрипотца.       — Не можем, — ответил Хариберт. — Её больше нет.       Сара оглянулась. Там, где минуту назад была едва заметная тропа, теперь стеной стоял бамбук — густой, колючий, с мелкими листьями, которые шелестели без ветра. Лес дышит, пульсирует под ногами, и в этом ритме есть что-то первобытное, зовущее. Или предупреждающее.       — Тогда у нас нет выбора, — сказала она. — Идём вперёд.       Она шагнула в чащу, и остальные двинулись за ней. Теперь они шли молча, экономя силы. Только тяжёлое дыхание нарушало тишину, да редкие всхлипы раненого эльфа, которого Такер подлечил, но не до конца. Сара заметила, как тот припадает на левую ногу, и поняла: если придётся бежать, он не успеет.       Пейзажи сменяли друг друга с пугающей быстротой. Густая чаща, где приходилось прорубаться мечами, уступала место болотистой топи, где вода была чёрной, как дёготь, и от неё тянуло такой густой, приторной вонью, что у Сары заслезились глаза. Топь сменялась каменистым плато, поросшим светящимися синими лианами, которые цеплялись за сапоги, словно пытались удержать.       А потом они наткнулись на останки.       Сара заметила их первой — тело, скрюченное у подножия замшелого валуна. Оно было частично скрыто папоротником, но стоило подойти ближе, и сомнений не осталось: тот самый слаад. Его большие, печальные глаза, которые ещё недавно смотрели на неё с ужасом и пониманием, теперь остекленели и были полуприкрыты мутной плёнкой. Кожа, покрытая светящимися бородавками, побледнела и высохла, а грудь была разорвана — не когтями, нет, а чем-то, что скорее напоминало клюв или жвалы. Мясо с костей было обглодано дочиста, и лишь кое-где ещё держались ошмётки зеленоватой плоти, над которыми уже кружили крошечные, светящиеся мухи. Рядом валялся обломок посоха — того самого, что ударился о камень и пробудил жаб.       Сара застыла. Она смотрела на труп и чувствовала, как внутри что-то обрывается — не резко, не громко, а глухо, словно ещё одна опора, которой она даже не знала, рухнула в бездну. Тот, кого я пыталась защитить. Тот, на кого я смотрела и видела в нём отражение собственного одиночества. Мёртв. И не просто мёртв — разорван и брошен, как объедки.       — Догнали-таки, — тихо произнёс Хариберт. Его голос не был удивлённым — только горьким. — Я чувствовал, что он не жилец. Но надеялся…       — Сам виноват, — отрезал Такер, но его голос прозвучал глуше обычного. — Надо было уходить, а не сидеть на кочке.       Сара не ответила. Она молча опустилась на корточки, протянула руку и почти коснулась мёртвой, высохшей ладони слаада — но в последний миг отдёрнула пальцы. Никаких прощаний. Никаких обещаний. Только сухая констатация: я не смогла.       Саманта, стоявшая чуть поодаль, смотрела на труп с тем же холодным, изучающим выражением, что и раньше. Но на сей раз она не проронила ни слова. Лишь перевела взгляд на Сару и чуть заметно кивнула — то ли в знак солидарности, то ли просто отмечая факт.       — Идём, — сказала Сара, поднимаясь. Голос её не дрожал, но внутри пустота стала ещё на один слой глубже. — Здесь мы ему уже не поможем.       И они пошли дальше.       Лес снова сменился — другой, с деревьями, чьи стволы были покрыты чешуёй, как у пресмыкающихся, а листья шелестели, словно перешёптываясь на незнакомом языке. Сара почти не смотрела на плоды, которые Такер продолжал собирать с лихорадочной поспешностью. Её взгляд был прикован к тому, что оставалось за пределами тропы. Она видела больше, чем остальные, — или, может быть, чувствовала. Её память, та самая, что зияла пустотой, иногда подбрасывала обрывки знаний, которые не могли быть её собственными. И сейчас, глядя на ствол, покрытый чешуёй, она вдруг поняла: это не дерево. Это кокон. Огромный, пульсирующий кокон, внутри которого кто-то был.       — Сара? — голос Хариберта прозвучал встревоженно. — Ты смотришь на… на что ты смотришь?       Она моргнула. Ствол снова стал просто стволом — тёмным, шершавым, покрытым мхом. Видение исчезло.       — Ничего, — ответила она, но рука её легла на рукоять клинка.       Они вышли на поляну неожиданно. Лес расступился, словно нехотя, открывая пространство, которое, казалось, не принадлежало этому миру.       Поляна была круглой, идеально ровной, словно её вырезали циркулем. Земля здесь была не чёрной и не бурой, а золотистой, мерцающей, будто усеянной мелким песком. И в центре этой золотистой чаши возвышалось оно.       Улей.       Но не тот улей, что можно представить. Это была конструкция из множества шестиугольных ячеек, сплетённых в единое, пульсирующее целое. Ячейки были разных размеров — от крошечных, с кулак, до огромных, в которых мог бы поместиться человек. Все они светились изнутри тёплым, янтарным светом, и от этого света исходил запах — сладкий, тягучий, дурманящий, который Сара уловила ещё на опушке. Здесь он был почти осязаемым, проникал в лёгкие, заставлял кружиться голову.       И в этом свете, между ячеек, двигались они.       Пчёлы. Размером с крупную собаку, их тела покрывал гладкий, переливающийся хитин, а крылья, прозрачные, как слюда, бились с такой скоростью, что создавали непрерывный, тошнотворный гул. Они сновали между ячеек, что-то переносили, что-то проверяли, и в их движениях была та же методичная, пугающая целеустремлённость, что и у муравьёв в муравейнике.       — Назад, — прошептал Такер, пятясь. — Медленно. Очень медленно.       Но было поздно.       Одна из пчёл, самая крупная, с телом, испещрённым золотыми узорами, остановилась и повернула голову в их сторону. На её лице не было глаз в привычном понимании — только два огромных, тёмных овала, в которых, казалось, отражалось всё, что происходило вокруг. Она смотрела на них, и Сара чувствовала этот взгляд кожей — тяжёлый, изучающий, не враждебный, но… оценивающий.       — Не двигаться, — приказал Хариберт, и в его голосе впервые за долгое время не было слащавости. — Они разумны. Я чувствую.       Пчела сделала шаг вперёд. Один. Другой. Она двигалась не так, как насекомое, — тяжело, переваливаясь, но в этой неуклюжести была странная, почти грациозная плавность. За ней, словно по команде, замерли остальные. Гул крыльев стих, и на поляне воцарилась такая тишина, что Сара слышала биение собственного сердца.       Пчела остановилась в трёх шагах от группы. Её голова склонилась набок, и из её горла вырвался звук — не жужжание, а низкий, мелодичный гул, в котором угадывались модуляции, паузы, интонации. Это была речь.       — Она… она говорит? — прошептал Сода.       — Не словами, — ответил Хариберт. Его антенны дрожали, улавливая вибрации. — Мыслями. Или чувствами. Она… она приветствует нас. И зовёт.       — Зовёт? Куда?       — К Королеве.       Такер выругался сквозь зубы. — А если мы откажемся?       — Тогда она воспримет это как угрозу, — сказала Саманта, и её голос был спокоен, как всегда. — А здесь их сотни.       Пчела, словно подтверждая её слова, издала тот же звук, но громче, настойчивее. И Сара поняла: выбора нет.       Они двинулись за проводницей, ступая по золотистой земле, которая мягко пружинила под ногами. Внутри улья было темнее, чем снаружи. Свет исходил от самих ячеек, и в этом янтарном полумраке тени двигались странно, не подчиняясь законам физики. Стены — если это можно было назвать стенами — состояли из того же шестиугольного сота, и в каждом отверстии что-то пульсировало, переливалось, дышало.       Коридор, по которому они шли, то расширялся, то сужался, заставляя идти гуськом. Временами они проходили мимо других пчёл, которые замирали, глядя на них своими тёмными, немигающими глазами, но не нападали. Сара чувствовала на себе их взгляды — тяжёлые, изучающие, и внутри росло странное, липкое ощущение, будто её оценивают, взвешивают, решают, что с ней делать.       — Хариберт, — тихо позвала она, когда они миновали очередной зал, где ячейки были особенно крупными, а свет — гуще. — Что ты чувствуешь?       Он шёл рядом, его крылья были плотно прижаты к спине, антенны подрагивали.       — Они… они знают меня, — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то, чего Сара не слышала раньше. — Не как личность. Как… родственное. Она сказала правду. Я похож на них. Моя магия, моя природа… она близка к их.       — Ты хочешь сказать, что мог бы остаться?       Хариберт не ответил. Только посмотрел на неё — и в его сложных глазах мелькнуло что-то, похожее на страх. Не перед пчёлами. Перед самим собой.       Они вышли в огромный зал. Своды его терялись в темноте, и только слабое мерцание ячеек на стенах указывало на то, где кончается пространство. В центре зала, на возвышении из спрессованных сот, восседала Она.       Королева была огромной. Её тело, размером с небольшой дом, пульсировало в такт медленному, тяжёлому дыханию. Хитин на её груди был испещрён сложными, светящимися узорами, которые перетекали, менялись, словно живые. Голова, увенчанная короной из тонких, изящных усиков, медленно повернулась к вошедшим, и Сара увидела её глаза — не тёмные, как у рабочих пчёл, а золотые, глубокие, с вертикальными зрачками, в которых читалась мысль, расчёт, и… усталость.       — Вы пришли, — раздался голос в головах у всех одновременно. Он был низким, вибрирующим, и в нём не было угрозы — только спокойное, властное утверждение. — Я чувствовала вас. Чужаков. Идущих по земле, которая не знает вашего запаха.       — Мы ищем выход, — сказал Такер, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Мы не хотим проблем.       — Проблемы уже здесь, — ответила Королева. Её усики дрогнули, и по залу прокатилась волна гула — пчёлы за стенами отозвались на её мысль. — Вы убили жабоящеров. Тех, кто охотился на слаада. Вы спасли одного, чтобы он погиб от вашего вторжения.       Сара почувствовала, как кровь отливает от лица. Слаад. Перед её внутренним взором снова всплыл разорванный труп у замшелого валуна, обглоданные кости, осколок посоха. Мы не убивали его своими руками. Но наше появление спугнуло его, заставило бежать, а шум схватки привлёк хищников. И теперь Королева, знающая каждую смерть в своих владениях, бросает нам в лицо эту правду — не голословное обвинение, а точное знание того, что мы натворили.       — Это была ошибка, — сказала она, и её голос прозвучал глухо. — Мы не хотели его смерти.       — Ошибок не бывает, — отрезала Королева. — Есть только выбор. И вы сделали его. Теперь вы здесь. И вы увидите.       Она повернулась, и в свете ячеек Сара увидела то, что скрывалось за возвышением. Стена. Но не из камня и не из дерева. Стена из тел.       Сотни, тысячи тел были вплавлены в янтарные соты, их лица застыли в гримасах, которые нельзя было назвать ни болью, ни покоем. Они были… пусты. Как высушенные мумии, из которых выкачали всё, что составляло суть жизни. И между ними, в прозрачных каналах, текла золотистая, густая жидкость — мёд, светящийся изнутри, переливающийся, как жидкое золото.       — Что… что это? — выдохнул Сода.       — Это наша пища, — спокойно ответила Королева. — Наше топливо. Наша жизнь. Ваши сородичи, которые приходили в лес за плодами, за золотом, за славой. Они умирали. А мы… мы даём им новую форму.       — Вы делаете мёд из людей, — прошептала Сара.       Она сделала шаг вперёд, сама не зная зачем. Её пальцы коснулись янтарной капли, свисавшей с края ячейки. Не раздумывая, она поднесла палец к губам и слизнула мёд.       Вкус ударил по нёбу — сладкий, приторный, но с медным, металлическим оттенком, который она узнала бы из тысячи. Кровь. Это кровь. Не животная — человеческая, старая, переработанная, превращённая в этот золотистый нектар. И вместе со сладостью пришло отвращение: я поняла, из чего сделан этот мёд. Из страха, из боли, из последних мгновений тех, кто забрёл слишком далеко. Из живых людей, которых лес переваривал заживо, превращая в топливо для своего улья.       Сара отдёрнула руку, вытерла её о плащ, но вкус остался.       — Из того, что от них остаётся, — поправила Королева, заметив её жест. — Из их страха, их боли, их последних мыслей. Это… деликатес. Для тех, кто знает цену настоящей жизни.       — И вы нас позвали… чтобы сделать из нас такой же мёд? — голос Такера дрожал, но в нём была и злость.       Королева медленно, очень медленно, повернулась к нему. Её золотые глаза сузились.       — Если бы я хотела, вы бы уже были в сотах. Но вы… разные. — Её взгляд скользнул по группе и остановился на Хариберте. — Этот… он похож на нас. Не телом, но сутью. Он тоже собирает, хранит, перерабатывает. Он мог бы понять.       Хариберт вздрогнул. Его крылья, обычно такие яркие, сейчас казались блёклыми, а лицо — бледным, как у мертвеца.       — Я… я просто лекарь, — сказал он. — Я лечу. А не…       — Лечишь? — Королева издала звук, похожий на смех — низкий, вибрирующий, от которого заныли зубы. — Ты делаешь то же, что и мы. Забираешь умирающее, чтобы дать жизнь новому. Разница лишь в масштабе.       — Мы не такие, — сказал Хариберт, и в его голосе впервые прозвучала твёрдость. — Мы не убиваем ради этого.       Королева смотрела на него долго. Очень долго. А затем её усики дрогнули, и она произнесла:       — Ты так думаешь. Но ты не знаешь себя. Не знаешь, на что способен. Возможно, здесь ты узнаешь.       Она отвернулась, и Сара почувствовала, как напряжение в зале спадает. Пчёлы, замершие было у стен, снова начали двигаться, но теперь их гул казался менее угрожающим. Королева издала короткий, щебечущий звук, и большая часть пчёл растворилась в глубине улья — они возвращались к своей работе, к сбору мёда и уходу за сотами. На месте остались лишь ближайшие стражи, те, кто следил за чужаками.       — Вы можете идти, — сказала Королева. — Или остаться. Выбор за вами. Но помните: лес не прощает слабости. И те, кто приходит сюда за золотом, редко уходят с ним.       — Мы уйдём, — быстро сказал Такер. — Сейчас же.       Но Королева уже не слушала. Она повернулась к стене с телами, и её внимание переключилось на что-то другое, недоступное их восприятию.       Они двинулись к выходу, и Сара шла последней. Она чувствовала на себе взгляд Королевы — не тяжёлый, не злой, а… изучающий. Словно та что-то в ней видела, чего не видели другие. И вкус мёда всё ещё стоял во рту — медный, сладкий, тошнотворный. И образ мёртвого слаада, разорванного и брошенного, стоял перед глазами.       На выходе, уже в свете дня, Хариберт остановился.       — Она права, — тихо сказал он. — Мы не знаем себя. Я не знаю себя.       — Заткнись, — оборвал его Такер. — Мы уходим. Пока она не передумала.       Но они не успели сделать и десяти шагов, как лес снова дрогнул. Земля под ногами ушла вниз, и мир перевернулся. Сара услышала крики, звон металла, и ощутила, как её тело летит в пустоту, а затем — удар, темнота, и снова крики.       Она пришла в себя на дне огромной ямы, которая секунду назад была поляной. Над ней нависала стена из переплетённых корней, и сквозь них пробивался янтарный свет. Сверху, с края обрыва, на неё смотрели пчёлы. Не все — только те, кого Королева оставила караулить. Сара насчитала их взглядом: тридцать семь. Достаточно, чтобы разорвать нас в клочья, если мы попытаемся выбраться.       Их глаза, тёмные и пустые, отражали её собственную фигуру, и в этом отражении она увидела себя такой, какой её видели они — маленькой, беззащитной, обречённой.       — Ловушка, — прохрипел где-то рядом Сода. — Они нас заманили.       — Нет, — ответил Хариберт. Его голос звучал глухо, словно из-под земли. — Это не они. Это лес. Он… он не хочет нас отпускать.       Сара попыталась встать, но ноги не слушались. Она оперлась на клинок и, превозмогая боль, поднялась. Вокруг неё, среди корней и грязи, барахтались остальные. Такер пытался отряхнуться, его очки сползли набок, обнажив глаза, полные паники. Саманта уже стояла, её фигура казалась неестественно прямой среди этого хаоса. Сода, бледный как смерть, прижимал к груди лютню, и на её струнах дрожали капли крови. Два эльфа-раба сбились в кучу, их лица были белыми, как мел.       — Выход там, — Саманта указала на противоположную стену ямы, где корни сплетались менее плотно. — Если мы сможем пробиться.       — Пробиться? — взвизгнул Такер. — Ты видела, что там наверху? Их сотни!       — Не сотни, — поправила Саманта. — Тридцать семь. Я посчитала. Остальные заняты своим делом — собирают мёд, ухаживают за сотами. Королева призвала только стражу. Но и этого достаточно.       Сверху донёсся звук — низкий, вибрирующий гул, в котором Сара узнала голос Королевы. Но теперь в нём не было спокойствия. Он был полон ярости.       — Она поняла, — сказал Хариберт. — Она поняла, что мы не те, за кого себя выдаём. Что мы… чужие.       — Мы и есть чужие, — прошипел Такер. — Всегда были.       — Нет, — покачал головой Хариберт. — Я… я мог бы быть своим. Она сказала. Я похож на них. Но я не хочу. Я не хочу быть таким.