Престол для Красной Звезды

      «Морская Девственница» вошла в порт Сибрайта под вечер. Солнце клонилось к закату, окрашивая грязные волны и обшарпанные причалы в тёплые, почти ласковые тона. Для тех, кто вернулся из ада Леса Смерти, этот свет казался насмешкой.       На причалах кипела обычная портовая жизнь: грузчики таскали тюки, торговцы перекрикивались, наёмники слонялись в поисках работы. Кто-то уже зажигал магические фонари — слабые сгустки света, парящие на столбах, которые отбрасывали дрожащие тени на мостовую. В воздухе пахло рыбой, смолой и дешёвым ромом. Город жил своей привычной, шумной жизнью, не подозревая, что его недавние гости прошли через ад.       Пока группа собирала скудные пожитки, Такер вёл себя странно. Он нервно озирался, то и дело поправлял очки, хотя они и так сидели идеально. Его руки, обычно такие уверенные, дрожали мелкой, едва заметной дрожью. Когда трап был спущен, он буквально сунул в руки Сары магическую сумку с остатками добычи, даже не взглянув на неё.       — Держи, — бросил он коротко. — Мне нужно кое-что проверить. Разберёмся позже.       Он не смотрел ей в глаза. Его взгляд метался по толпе, по рядам причалов, задерживался на тенях между складов. Не дав никому опомниться, он резко развернулся и растворился в толпе докеров. Только мелькнула его потрёпанная куртка, и всё. Хариберт проводил его взглядом, полным тревоги.       — С ним что-то не так, — тихо сказал он Саре. — Я никогда не видел его таким… испуганным.       — Он всегда испуган, — отрезала Сара, но в её голосе не было обычной уверенности.       Хариберт хотел что-то добавить, но вдруг замер. Его антенны дёрнулись, будто уловив какой-то звук, недоступный человеческому уху.       Именно в этот момент раздался крик.       Это был не крик ярости и не боевой клич. Это был вопль чистой, животной агонии, от которого у Хариберта кровь застыла в жилах. Крик разорвал привычный шум порта, заставив замолчать даже самых разговорчивых грузчиков.       Они обернулись.       Сода стоял в десяти шагах от них. Он сжимал правую руку… точнее, то, что от неё осталось. Там, где секунду назад была кисть, теперь висел лишь дымящийся, оплавленный обрубок. Плоть и кость будто испарились, оставив после себя чёрную, обугленную культю. Запах палёного мяса ударил в нос, и у Хариберта подступила тошнота — не от запаха, а от осознания: это не рана, это уничтожение. Ни одно обычное оружие не могло оставить такого следа.       Рядом с Содой стояла девочка. Лет семи-восьми, не больше. Белокожая, почти прозрачная, в чёрном, не по размеру большом плаще. Её глаза — огромные, чёрные, без белков — были широко распахнуты от любопытства. Она смотрела на свою маленькую ладонь, на которой ещё дымились остатки того, что секунду назад было рукой музыканта. На её лице не было ни тени раскаяния или страха. Только чистый, нечеловеческий интерес.       Рядом с девочкой стоял мужчина. Лысый, бледный, с лицом, вырезанным из мёртвого камня. Он не выражал ни единой эмоции. Его глаза смотрели сквозь мир, не фокусируясь ни на чём. Чуть поодаль застыл такой же мальчик — с безжизненным взглядом, какой бывает у стариков, переживших свои войны. Он не двигался, не моргал, просто был — как ещё одна часть этой жуткой, нечеловеческой троицы.       Вокруг, на причале, началось движение. Кто-то из грузчиков отшатнулся, выронив тюк. Женщина с корзиной рыб закрестилась, бормоча что-то о «порче» и «дурном глазе». Двое наёмников, стоявших у склада, переглянулись и, не сговариваясь, отошли подальше. Даже тени от магических фонарей на мгновение дёрнулись и замерли, будто тоже стараясь не привлекать внимания троицы.       Сара почувствовала это кожей. От этих троих не исходит ничего. Ни страха, ни злобы, ни даже холодного равнодушия. Только пустота. Абсолютная, звенящая пустота, которая не отражает ни мысли, ни эмоции, ни магии.       Рука Сары непроизвольно прижалась к груди — туда, где под рёбрами, казалось, пульсировало сердце.        — Что произошло?! — рявкнула Сара, обнажая клинок.       Сода застонал, падая на колени. Его лютня валялась на земле, струны жалобно звенели. Лицо музыканта было бледным, как мел, на лбу выступила испарина. Он трясся всем телом, но не от боли — от того леденящего ужаса, который, казалось, исходил от девочки.       — Она… — прохрипел он, с трудом ворочая языком. — Она просто протянула руку… хотела дотронуться до лютни… Я даже не успел…       — Настоятель местного приюта, — раздался холодный, безжизненный голос Саманты. Она появилась из тени склада, как всегда, бесшумно и неожиданно. Её глаза были прикованы к лысому мужчине. — Жуткий тип. Держись от него подальше.       Мужчина — Настоятель — не удостоил её даже взглядом. Он стоял неподвижно, как статуя, и только когда девочка потянула его за руку, медленно развернулся. Его движения были плавными, но в них не было жизни — только механическая, пугающая завершённость.       Он взял девочку за руку и повёл прочь. Девочка, уходя, ещё раз оглянулась на Соду. В её чёрных глазах мелькнуло что-то, похожее на разочарование. Будто её любимую игрушку сломали слишком быстро.       Мальчик молча последовал за ними. Трое фигур медленно растворились в толпе, и люди расступались перед ними, как вода перед носом корабля — инстинктивно, без слов, повинуясь какому-то древнему, животному страху.       Такер исчез за минуту до их появления. Случайность? Или его инстинкты, натренированные годами выживания, уловили угрозу раньше, чем разум?       Хариберт, не в силах больше смотреть, рванул к Соде. Его четыре руки замелькали с невероятной скоростью, но в его движениях не было обычной лёгкости. Он сдерживал панику. Одна рука сорвала с пояса флягу с целебным настоем — последнюю, ту, что он берёг для самых тяжёлых случаев. Вторая принялась лихорадочно рыться в сумке, выкидывая на землю пучки трав, пузырьки, бинты. Третья прижала край своего плаща к обугленной культе. А четвёртая легла на лоб Соды, и Хариберт сосредоточенно зашептал слова заклинания стабилизации.       — Держись, держись, — бормотал он, и его голос, обычно певучий, сейчас дрожал от напряжения. — Я здесь. Я не дам тебе умереть. Такер, прикрой!..       Он осёкся, осознав, что Такера рядом нет.       — Нужно в церковь, — сказала вдруг Саманта. Её голос, обычно бесстрастный, прозвучал твёрдо. — Это не простая рана. Это магия развоплощения. Я не смогу её исцелить, а обычные средства вызовут некроз. Нужны монахи-слоны, их сила иного порядка. Это единственный шанс.       Она встала так, чтобы прикрывать группу со стороны порта, её холодные глаза сканировали толпу, выискивая малейшую угрозу.       — Живо! — скомандовала она.       Они переглянулись. Хариберт, не колеблясь, подхватил Соду на руки, и все четверо двинулись прочь от порта.              Церковь Сибрайта встретила их запахом ладана, лечебных трав и древности. Массивное здание из тёмного камня больше напоминало крепость, чем храм. Внутри было тихо — не пусто, а наполнено мерным дыханием нескольких могучих тел.       Их встретили монахи-слоны. Огромные, серая кожа в морщинах, глаза смотрят с глубиной, накопленной веками. Один из них, самый старый, с седыми «волосами» на макушке, подошёл к Соде и бережно принял его из рук Хариберта.       — Больно будет, — произнёс он низким, рокочущим голосом. — Терпи.       Он возложил свой хобот на обрубок руки Соды. Хариберт, стоящий рядом, затаил дыхание.       Сначала Сода почувствовал жжение — такое, будто под обугленную кожу вливают расплавленный свинец. Но этот огонь быстро сменился иным, ещё более мучительным ощущением: внутри культи что-то заскреблось, задвигалось, словно сотни крошечных игл прорастали сквозь кость. Это росла новая кость — не так, как растут деревья или заживают раны, а так, как кристаллы растут в кромешной тьме подземелий, повинуясь неведомым законам. Сода закричал — не от боли, которую можно описать, а от ощущения, что его тело вспоминает, каким оно должно быть, и это воспоминание разрывает плоть изнутри. Вокруг его руки начало разливаться слабое, сероватое свечение — отголосок магии монаха, которая не исцеляла, а призывала саму идею конечности вернуться на место.       Старый монах не остановился. Его глубокие, почти чёрные глаза были полуприкрыты, а хобот оставался неподвижным, словно высеченным из камня. Сода чувствовал, как мышцы нарастают следом за костью — сухие, тугие, чужие, потом кожа, сначала тонкая, как бумага, затем всё плотнее, пока не покрыла новую кисть целиком.       Процесс длился около часа. Когда всё закончилось, на руке Соды красовалась совершенно новая кисть. Чуть бледнее другой, без шрамов, но вполне функциональная. Сода шевелил пальцами, и в его глазах застыло благоговение.       — Жить будет, — констатировал монах. Но вместо того чтобы уйти, он задержался и посмотрел на Соду долгим, испытующим взглядом. В его древних глазах, казалось, отразились все исцелённые им раны, все сломанные судьбы, которые он видел за свою долгую жизнь. — Лес отнял, а мы вернули. Но помни: новая рука — это новая плата. Ты заплатил болью. Но боль проходит. Вопрос в том, чем ты заплатишь за вторую жизнь.       Сода побледнел. Его губы дрогнули, но он не нашёлся, что ответить. Хариберт инстинктивно придвинулся ближе к другу, словно пытаясь защитить его от этих слов. Одна из его рук легла на плечо Соды.       Монах перевёл взгляд на Сару. Задержался на ней дольше, чем на остальных. Его огромные глаза, казалось, видели не лицо, а что-то за ним — ту самую холодную пустоту, что пульсировала в её груди. Сара не отвела взгляда. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, и впервые за долгое время она почувствовала не привычную пустоту, а тяжесть чужого внимания — весомую, почти физическую, будто монах заглядывал в ту самую бездну, которую носит в себе.       — Ты тоже в долгу, — пророкотал он, обращаясь к ней. — Только твой долг не перед нами.       Сара сжала рукоять меча.       — Я знаю, — сказала она глухо.       Монах медленно кивнул, словно подтверждая что-то, известное только ему, и тяжело зашагал вглубь храма.       Хариберт бросился к Соде, бережно взял его новую руку.       — Как ты? Пальцы слушаются?       Сода медленно сжал пальцы в кулак, затем разжал.       — Работает, — прошептал он осипшим голосом. И вдруг улыбнулся. — Спасибо, Хариберт. Ты привёл меня сюда.       — Я ничего не сделал, — Хариберт покачал головой. — Это они. Это чудо.       — Ты привёл меня к чуду, — упрямо сказал Сода. — Это не меньше.       Он сел, опираясь спиной о каменную стену, и посмотрел на свою лютню, которую Сара молча поставила рядом. Провёл пальцами по струнам — звук вышел чистым, ровным.       — Я остаюсь, — сказал он вдруг твёрдо. — С меня хватит приключений. Моя музыка здесь нужнее, чем ваши мечи. В тавернах, на улицах, в порту — везде, где людям нужно напомнить, что есть что-то, кроме боли и страха. Я буду играть. Если вам что-то понадобится — вы знаете, где меня найти.       Он перевёл взгляд на Такера, который всё это время стоял чуть поодаль, прислонившись к колонне. Тот пришёл в церковь спустя некоторое время после них — незаметно, будто и не исчезал вовсе. Но держался отстранённо, не вмешиваясь, только наблюдал. На лице его застыло странное выражение — смесь облегчения и тревоги. Пальцы Такера нервно постукивали по ремню — привычка, которую Сара замечала за ним в минуты, когда он просчитывал варианты.       Когда Сода произнёс свои слова, Такер криво усмехнулся, но ничего не сказал. Сара лишь кивнула — коротко, без лишних слов.       Они вышли из церкви, когда на улице уже стемнело. Хариберт огляделся, ища Такера, но того нигде не было.       — Снова исчез, — пробормотал Хариберт. — Что с ним творится? Сначала эти дети, теперь он… Весь город будто сходит с ума.       Сара не ответила сразу. Она смотрела на дверь церкви, за которой остался Сода с новой рукой и монахи-слоны, хранящие древнюю тайну.       — Придёт, когда будет нужно, — сказала она наконец. — Или не придёт. Это его выбор.