Престол для Красной Звезды

      Воздух в лавке «Алхимик» был густым, как сироп. На полках, тянущихся до потолка, громоздились тысячи склянок и банок. Клея стояла за стойкой, растирая в ступке что-то с резким запахом. Амалия, её жена, каталогизировала искрящиеся крылья лесных фей.       Звонок над дверью прозвенел. Клея подняла голову, скользнув взглядом по вошедшим: усталая Сара, бесстрастная Саманта и Хариберт.       — А, вернулись, — её голос прозвучал ровно. — Надеюсь, с чем-то интересным.       Сара молча положила на прилавок магическую сумку. Глухой, увесистый стук сказал сам за себя.       Вперёд выплыл Хариберт. Он чувствовал себя неуверенно, но Сара бросила на него короткий взгляд, и он понял: надо.       — Госпожа Клея, прелестная Амалия! — пропел он, раскрывая руки. — Мы принесли вам кое-что удивительное!       Амалия отреагировала первой. Она отложила крыло феи и подошла к стойке, её зелёные глаза сузились.       Хариберт погрузил руку в сумку и извлёк «Плод Душ». В полумраке лавки он выглядел зловеще: оболочка, похожая на бледную кожу, слабо пульсировала, а застывшие черты лица искажались в свете свечей.       Амалия замерла. Она протянула руку, но не прикоснулась, лишь водила пальцами в сантиметре от поверхности.       — Интересно… — прошептала она наконец. — Энергия сложная. Глубокая. Это магия преображения, поглощения… — Она подняла глаза на Хариберта. — Где именно на острове?       Хариберт замялся. Он покосился на Сару, но та на этот раз не качнула головой, а шагнула вперёд.       — На корабле-призраке, — сказала она прямо. — В трюме, среди тел команды. Этот «плод» вырос из их останков. Что это за магия, Клея? Кому вообще могло понадобиться выращивать такое?       Клея перевела взгляд на Сару, и в её обычно холодных глазах мелькнула искра профессионального интереса.       — Некроманты называют это «Сеятелем Плоти», — произнесла она, чуть понизив голос. — Говорят, такие вещи не создают специально — они вырастают там, где смерть была слишком долгой и мучительной. Где души не могли уйти, а тела — разложиться. Корабль, говоришь? Значит, команда умирала не один день.       Сара помолчала, вспоминая застывшее в немом крике лицо плода.       — Это опасно? Держать его здесь, в городе?       — Не опаснее, чем связка игольчатых спор, собранных неумелым травником, — Клея пожала плечами. — Я знаю, как с ним обращаться. А вот тому, кто его сорвал… я бы не советовала прикасаться к таким вещам без защиты.       Хариберт невольно отдёрнул руку и принялся нервно вытирать ладони о плащ. Клея перехватила этот жест и усмехнулась:       — Ладно. Всем, кроме бабочки, на выход. Переговоры приватные.       Саманта даже не шелохнулась. Клея бросила на неё короткий взгляд, почувствовала исходящий холод, и что-то в её лице изменилось, но она не сказала ни слова.       Саманта без единого звука выскользнула за дверь. Сара задержалась на мгновение, бросив на Хариберта короткий взгляд, в котором читалось: «узнай всё». Он ответил едва заметным кивком.       Когда дверь за ними закрылась, Амалия улыбнулась — тёплой, почти грустной улыбкой.       — Знаешь, я была принцессой. У себя дома, в другом мире. Моя раса… мы сосуществовали с деревьями, с самой жизнью. — Она вздохнула. — А потом меня закинуло сюда. Я отрезана от источника силы. Но способности остались.       Клея подошла к жене и молча взяла её за руку. В этом жесте было столько нежности, что у Хариберта защемило сердце.       — Она — моё чудо, — тихо сказала Клея.       Хариберт смотрел на них и чувствовал, как где-то в груди что-то дрогнуло.       — Я тоже не отсюда, — сказал он. — Я — эфемер. Из ответвления народа, которого называют феями. Я знаю, что значит быть чужим.       Амалия подняла на него глаза.       — Ты тоже потерял свой дом?       — Не дом, — Хариберт покачал головой. — Смысл. Моя раса… мы живём быстро. Воспоминания тают, как утренний туман. Мы помним только то, что важно здесь и сейчас. А я помню слишком много. Иногда мне кажется, что это проклятие.       — Или дар, — мягко сказала Амалия. — Помнить — значит, не дать уйти.       Клея откашлялась.       — Трогательно, — сухо сказала она, но в её голосе не было насмешки. — Но давай вернёмся к делу. Этот плод — редкость. Условия его формирования специфичны, а найти его прежде, чем животные Леса доберутся — задача не из лёгких. Сорвать с растения — и само растение гибнет. Пятьдесят тысяч золотых. Это честная цена.       Хариберт улыбнулся, но Сара шагнула вперёд, беря инициативу в свои руки:       — Там, где мы его нашли, были и другие. Меньше, слабее, но кое-что — рядом с ульем Королевы — наверняка стоит не меньше пяти тысяч за штуку. Мы можем стать вашими постоянными поставщиками, Клея. Если будем знать, что вы не занижаете цену.       Клея прищурилась, переводя взгляд с Сары на Хариберта и обратно.       — Пятьдесят тысяч за этот плод, — отчеканила она, — и по пять тысяч за каждый из тех, что у улья, при условии, что они в таком же состоянии. За остальную мелочь — стандартный тариф, около пяти сотен за всё. И вы дадите мне право первой покупки на всё, что принесёте с острова в следующий раз.       Сара кивнула Хариберту — теперь он мог торговаться не за цену, а за условия.       — Право первой покупки только на то, что мы решим продавать, — сказал он. — Идёт?       — Идёт, — Клея протянула руку, и Хариберт с готовностью пожал её всеми четырьмя.       Она быстро отсчитала монеты. Хариберт убрал их в сумку, чувствуя непривычную тяжесть.       Когда он уже собрался уходить, Амалия окликнула его:       — Хариберт. Будь осторожен. Лес Смерти не прощает тех, кто приходит слишком часто. И те существа, что обитают в его глубине… они голодны.       — Знаю, — тихо ответил он. — Я уже встречался с голодом.       Он вышел из лавки. На улице его ждали Сара и Саманта. Сара прислонилась к стене.       — Ну?       — Пятьдесят тысяч за Плод, — ответил Хариберт. — Ещё пять с чем-то за остальное. И право первой покупки.       — Неплохо для бабочки, — усмехнулась Саманта.       — Она сильная, — тихо сказала Сара, глядя на лавку. — Та, с зелёными волосами. Её магия… другая. И она знает о таких вещах, как этот плод, куда больше, чем говорит.       — Она была принцессой в другом мире, — пояснил Хариберт. — Друидкой. Отрезанной от своего леса, но не сломленной.       — Отрезанной, но не сломленной, — эхом повторила Саманта. — Это делает её опасной. И ценной.       Сара кивнула.       — Идём. Нам нужно закончить дела.              Остаток дня прошёл в хлопотах. В кузне Сара выбрала пару наручей из тёмной стали — металл отозвался лёгкой вибрацией. Холод коснулся запястий, но почти сразу сменился сухим, уверенным теплом — словно сталь узнавала тепло её рук, тех самых, что складывались в жест для заклинания на драконьем. Наручи легли на предплечья, пряжки защёлкнулись сами собой, и Сара почувствовала, как магия сгущается вокруг рук. Второй покупкой стало кольцо движения с сапфиром — едва она надела его, тело наполнилось непривычной лёгкостью. Хариберт приобрёл эссенцию, принимающую форму по воле владельца, и мифриловые экзокрылья, а Саманта — матовый чёрный шлем телепортации, который сел на неё идеально, будто ждал именно её.       Затем они переоформили «Морскую Девственницу» на имя Саманты — тощий чиновник Элвин Жаберс при виде покупательницы в чёрном шлеме даже не стал уточнять фамилию. Пять тысяч золотых госпошлины, и свидетельство перекочевало в руки новой владелицы.       — Мы купили себе дом, — тихо сказал Хариберт, когда они вышли из конторы, глядя на маяк, темнеющий на фоне заката.       Сара ничего не ответила, но уголки её губ чуть дрогнули.              На причале их уже ждал Такер. Он выглядел напряжённым, но деловитым — прежняя нервозность ушла, сменившись привычной маской собранности.       — Итак, — начал он, разворачивая мешок с монетами. — Плод Душ мы продали за пятьдесят тысяч. Те фрукты, что росли рядом с ульем, дали ещё по пять тысяч за штуку. Остальная мелочь — около пяти сотен. Итого пятьдесят пять с половиной тысяч. Делим на четверых. По тринадцать тысяч восемьсот семьдесят пять золотых каждому.       Хариберт, сидевший на корточках, вдруг поднял голову.       — Сара, а можно мне не всё золото? Я бы хотел взять тот плод, что мы нашли в конце. Сладкую статуэтку. Я очень люблю сладкое. А золото такое холодное.       Саманта, до этого молча стоявшая в стороне, вдруг шевельнулась. Её взгляд упал на статуэтку, потом на Хариберта.       — Ты тратишь пять тысяч золотых на мимолётное удовольствие, — произнесла она с ледяным спокойствием, в котором не было ни насмешки, ни осуждения — лишь констатация факта. — Глупо.       Она взяла свою долю и, не прощаясь, растворилась в толпе, бросив короткий взгляд на маяк.       Хариберт проводил её взглядом и, неожиданно мягко улыбнувшись, повернулся к Саре:       — Она не понимает. Удовольствие — это единственное, что не обесценивается. Золото украдут. Память о сладости останется.       Такер хмыкнул, но в его голосе не было насмешки.       — Твоя доля — около четырнадцати тысяч, — сказал он. — Ты хочешь променять треть на безделушку?       — Это не безделушка, — Хариберт прижал статуэтку к груди. — Это счастье. Ты не поймёшь.       — Счастье? — Такер хмыкнул. — Счастье — это когда у тебя есть золото, чтобы купить завтрашний день. Всё остальное — самообман.       Хариберт посмотрел на него серьёзно, без обычной игривости.       — Ты просто забыл, каково это — иметь сегодня, — тихо сказал он. — Мне не нужен завтрашний день. Мне нужен этот.       Сара посмотрела на него. В её глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание. Она коротко сжала его плечо — первый раз, когда она сама инициировала прикосновение.       — Ты странный, Хариберт, — сказала она, но в голосе не было колкости. Только усталое, почти нежное уважение. — Бери статуэтку в счёт своей доли. Остальное — золотом.       Хариберт просиял. Он с наслаждением облизал статуэтку и довольно зажмурился.       Такер, пересчитав монеты, сунул свою долю в кошель.       — Бывайте, — бросил он и быстро зашагал прочь. Но на секунду задержался, словно хотел что-то сказать, посмотрел на Сару, на Хариберта, на маяк — и передумал.       Сара и Хариберт остались вдвоём. Они медленно пошли по вечернему городу, где уже зажигались магические фонари, отбрасывая на мостовую дрожащие тени. Хариберт вдруг остановился у лотка с жареными каштанами. Молча протянул торговцу монету, взял горсть в бумажный кулёк и протянул Саре.       Она сначала отмахнулась, но он не убрал руку. Тогда она взяла один каштан — горячий, чуть подгоревший — и разломила его пополам.       — Ты куда теперь? — спросил он, глядя, как она жуёт.       — На маяк, — ответила она, вытирая пальцы о плащ. — Нужно всё записать. А ты?       — Я… — Хариберт задумчиво посмотрел в сторону тихого, зелёного района. — Пойду проведаю одну семью. Давно не видел.       Прежде чем уйти, он на мгновение повернулся к ней и добавил, немного смущённо:       — Знаешь, Сара… когда я только встретил тебя в таверне, я искал кое-кого. Ту, что оставила мне вот это. — Он коснулся зелёного крестика на своей шее. — Она ушла в Лес Смерти и не вернулась. Я думал, что иду туда за ней.       Он замолчал, и его антенны дрогнули — не от страха, а от какой-то глубоко спрятанной боли.       — Там, в трюме, среди тех… плодов, — продолжил он тихо, — я понял, что не боюсь умереть от лап монстра. Я боюсь умереть, не оставив после себя ничего, кроме пустых карманов. Эта музыка… — он кивнул в сторону, откуда ещё доносилась едва слышная мелодия Соды, — может, это и есть мой способ выжить. Помнить. Не дать уйти.       Он слабо улыбнулся и, не дожидаясь ответа, взмахнул крыльями и растворился в сумерках, оставив Сару наедине с догорающим закатом.              В ту же ночь Сара поднялась на вершину маяка. Старая башня встретила её запахом сырости и соли. Ветер завывал в щелях, и этот звук, тоскливый и бесконечный, казалось, въелся в сами камни.       Она не сразу начала писать. Сначала — обустроилась.       Меч лег на пол так, чтобы рукоять была в досягаемости вытянутой руки. Дневник — на расчищенный от мусора подоконник, рядом с огарком свечи, найденным в одном из закутков. Свой старый плащ она свернула и положила под голову — подушка была роскошью, которую она не могла себе позволить, но и не нуждалась в ней.       Она стояла у разбитого окна и смотрела, как внизу зажигаются окна — одно за другим, жёлтые точки, рассыпанные по бархату темноты. Где-то там горел свет в доме Амалии и Клеи. Где-то в таверне Сода перебирал струны, пробуя новую руку. Где-то Хариберт, сложив крылья, стоял у калитки знакомого дома, не решаясь войти.       «Я знаю этих людей не больше недели. А чувство такое, будто они были со мной всегда. Или это просто пустота внутри разыгралась, приняв желаемое за действительное?»       Она подошла к окну-бойнице, достала дневник, открыла на чистой странице. Долго смотрела на неё, не в силах написать ни слова. Слишком много всего было. Слишком много боли, страха, ярости и… странного, незнакомого чувства, которое она испытала, глядя на счастливое лицо Хариберта. Что-то, похожее на тепло. На надежду.       Она взяла перо и вывела — не факты, не сухую хронику дня, а то, что пульсировало под рёбрами и не давало уснуть:       «Деньги. Корабль. Снаряжение. У нас есть всё, чтобы начать сначала. Но я не чувствую себя в безопасности. Пустота внутри, кажется, стала только больше. И я боюсь, что для того, чтобы заполнить её, понадобится что-то посерьёзнее золота. Что-то, что уже смотрело на меня с причала».       Она закрыла дневник, спрятала его и, закутавшись в плащ, легла на жёсткое ложе. Её рука по привычке легла на рукоять меча.       Сон не пришёл сразу. Она лежала, вслушиваясь в вой ветра, и думала о том, что завтра начнётся новая жизнь. Но привычка ждать удара не отпускала.       Она заснула только под утро, когда первые лучи солнца уже начали окрашивать горизонт в бледно-розовый — такой, какой бывает на рассвете после долгой, бессонной ночи.       И во сне ей снова явилось море крови. Только теперь где-то на его берегу, едва различимый в алой дымке, кто-то стоял. И ждал.