Престол для Красной Звезды

      Подготовка началась затемно, когда «Морская Девственница» ещё только входила в порт. На борту царила та особая, нервная суета, какая бывает перед решающим боем — только вместо мечей и стрел у них были цепи, магические сумки и выверенные фразы для торга.       Дракона, всё ещё шипящего от боли и унижения, стянули дополнительными канатами. Хариберт, используя свои познания в алхимии, обработал его раны составом, приглушающим запах крови и успокаивающим зверя. Зелёный гигант лежал на палубе, его бока тяжело вздымались, а глаза, прикрытые мутной плёнкой, следили за каждым движением людей с усталым, вековым презрением.       — Он готов, — сказал Хариберт, отступая на шаг и вытирая руки о тряпицу. Голос его звучал глухо, без обычной певучести — сказывалась общая усталость. — До дворца дотерпит. Но надолго его не хватит.       — А дальше? — спросил Гимель, проверяя крепление цепей здоровой рукой. Раненое плечо он берёг, двигаясь осторожно, но повязка держала крепко.       — Дальше он не наша забота, — ответила Сара, хотя сама чувствовала, как эти слова царапают горло. Она стояла у фальшборта, глядя на огни Сибрайта, которые в предрассветной мгле казались россыпью тусклых, больных звёзд. — Граф сам решит, что с ним делать.       Она провела ладонью по рукояти клинка, проверяя, легко ли выходит оружие из ножен. Движение вышло чуть более скованным, чем обычно — ушибленные рёбра, стянутые эластичным бинтом, напоминали о себе при каждом резком повороте корпуса. Алый клинок тускло мерцал в ответ, и это мерцание успокаивало.       Гимель начищал молот до зеркального блеска, хотя оружие и так сияло, как в день обретения. Его движения были медленными, почти ритуальными — он не просто чистил, он настраивался, собирал себя в кулак перед тем, как войти в логово зверя.       — Не перестарайся, — заметила Сара, глядя на его старания. — Заблестит слишком — подумают, что ты хочешь продать и его вместе с драконом.       — Пусть думают, — буркнул Гимель, но тряпку отложил. — Главное, чтобы заплатили.       Хариберт, напротив, был в своей стихии. Он порхал по палубе, проверяя каждую пряжку на своём снаряжении, поправляя флаконы и ампулы на поясе, перекладывая их с места на место в поисках идеального баланса. Крылья, ещё не до конца оправившиеся после боя, трепетали, создавая лёгкий ветерок, который шевелил волосы и заставлял матросов коситься с опаской. Одно крыло он берёг особенно — край хитиновой пластины треснул, и он наспех заклеил его алхимическим составом, который теперь поблёскивал в свете фонарей.       — Не ёрзай, — сказала Сара, когда он в сотый раз поправил перевязь с луком. — И без тебя тошно.       — Это не ёрзанье, это страте-е-егия! — пропел он, но голос звучал выше обычного, выдавая напряжение. — Вне-е-ешний вид — это полови-и-ина успеха в перегово-о-рах! Они должны ви-и-идеть, что мы не просто уда-а-ачливые наёмники, а настоя-а-ащие победители! Украше-е-енные шрамами, но не сло-о-омленные!       — У тебя шрамов не видно под крыльями, — заметил Гимель.       — Это пото-о-ому что я их пря-а-ачу! — Хариберт картинно расправил плечи, но тут же поморщился — треснувшее крыло отозвалось болью. — Мужчи-и-ина должен быть зага-а-адкой.       Сара покачала головой, но уголок её губ дрогнул. Он прав в одном: мы должны выглядеть как победители. Если покажем слабость, Граф сожрёт нас заживо, даже не подавившись.       Саманта стояла чуть в стороне, у поручней, глядя на набережную, где уже собиралась толпа. Слухи о живом драконе разнеслись по Сибрайту быстрее чумы, и теперь у причала толпились зеваки, торговцы, мелкие воришки и те, кто хотел первыми увидеть чудо. В отсветах факелов их лица казались масками — жадными, любопытными, злыми.       Саманта была, как всегда, безупречна: одежда сияла чистотой, шлем телепортации закреплён на поясе, серебристые волосы струились по плечам. Но в её позе, обычно абсолютно расслабленной или готовой к движению, чувствовалась непривычная скованность. Не страх — Сара не видела в ней страха никогда. Скорее напряжение, как у хищника, заслышавшего шаги более крупного зверя на своей территории.       — Ну что, — сказала Сара, обращаясь ко всем, но задержав взгляд на Саманте чуть дольше. — Стратегия проста. Мы — победители. Мы несём Графу не трофей, а актив. Силу, которую можно использовать. Гимель, ты знаешь цены и награды. Хариберт, твоя задача — очаровать и смягчить, если что-то пойдёт не так. Твоя сладкая речь и алхимические штучки могут пригодиться, если Граф решит, что дракон стоит меньше, чем мы просим.       — А Саманта? — спросил Гимель.       — Саманта, твоё присутствие и молчаливая угроза будут лучшим аргументом, — закончила Сара, поворачиваясь к бессмертной.       Саманта медленно обернулась, и Сара увидела то, чего не замечала раньше: её лицо, обычно являвшее собой образец бесстрастного спокойствия, было напряжённым. Глаза метнули быстрый, почти неуловимый взгляд в сторону верхнего города, где угадывались контуры графской цитадели. В этом взгляде было что-то, чего Сара не могла прочитать — то ли старая боль, то ли холодная, выверенная ненависть.       — Я не пойду, — произнесла Саманта. Её голос, обычно ровный и металлический, прозвучал тише, но с такой неоспоримой, ледяной твёрдостью, что Хариберт, поправлявший крыло, замер на полуслове.       Повисло молчание. Гимель опустил молот, и оружие глухо стукнуло о палубу.       — Что? — выдохнул он. — Почему? Ты же… без тебя…       — Не могу, — отрезала Саманта. Она не стала оправдываться, не стала искать слов. Просто констатировала факт, как если бы сообщала, что не может летать или дышать под водой.       Сара прищурилась.       — Объясни, — потребовала она, без злости, но и без права на отказ.       Саманта задержала взгляд на Саре, будто взвешивая, сколько можно сказать. Затем её взгляд скользнул по Гимелю и Хариберту, оценивая, можно ли говорить при них.       — У меня есть нерешённые вопросы. С нынешним Графом. Или с теми, кто стоит за его троном. — Она говорила медленно, с нехарактерной осторожностью, словно каждое слово могло стать ловушкой. — Когда-то, ещё до того, как я стала той, кем стала сейчас, я служила при этом дворе. Долго. Слишком долго. И мой уход не был мирным. Если я переступлю порог его дворца, меня узнают. Магическая защита, поставленная на кровь, сработает мгновенно. И тогда… — она слегка наклонила голову, — договориться о продаже дракона станет нашей наименьшей проблемой.       Хариберт присвистнул, его крылья нервно вздрогнули.       — О-о-о-хо-хо… — протянул он, и в его голосе впервые за долгое время не было слащавости. — Значит, ты не просто приключе-е-енка с интересным прошлым. Ты — персона нон грата в высших кру-у-у-угах. Что же ты такое сделала? Украла что-то? Убила кого-то?       — Это не касается текущей миссии, — холодно парировала Саманта, и в её тоне впервые зазвучала резкость. — Достаточно знать, что моё появление сорвёт сделку и поставит под удар всех. Я останусь здесь. Буду наблюдать. И если что-то пойдёт не так… — она положила руку на шлем телепортации, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на стальную усмешку, — у вас будет преимущество неожиданности с тыла.       Гимель почесал затылок, явно расстроенный. Без бесстрастной, подавляющей ауры Саманты его расчёт на психологическое давление рушился.       — А если нас попытаются обмануть? Или прижать? Они почуют слабину.       — Тогда вы сделаете то, что умеете лучше всего, — ответила Саманта, и в её голосе прозвучала уверенность, которую Сара редко слышала. — Сара будет холодна и непроницаема. Хариберт — обаятелен и невыносим. А ты, Гимель, будешь тем, кто знает цену. Этого достаточно.       Сара молча анализировала.       — Хорошо, — кивнула Сара. — Остаёшься. Но ты на связи. И ты — наш страховой полис. Если через два часа после нашего входа не будет сигнала — действуй на своё усмотрение. — Она посмотрела на шлем телепортации, потом в глаза Саманте. — Но без геройства. Если что-то пойдёт не так — вытаскивай нас, но не лезь сама. Ты нужна нам живой.       Саманта почти незаметно кивнула, и напряжение в её плечах чуть спало. Это было признание её ценности не как бойца, а как стратега и скрытой угрозы. Как того, кто знает, когда нужно нанести удар, а когда — ждать.       — Будьте осторожны, — сказала она, и в её голосе, обычно таком ровном, проступила странная, почти человеческая теплота. — Граф любит игры, где фигуры не догадываются, что они на доске. Не дайте ему переиграть себя.       — Не дадим, — ответила Сара и, развернувшись, направилась к сходням.       Она по привычке поправила повязку на рёбрах — ту, что наложил Хариберт после боя. Бинт держал крепко, но ушиб всё ещё давал о себе знать тупой, ноющей болью при каждом шаге. Волдыри на предплечье, смазанные прохладной мазью, почти не беспокоили — алхимик знал своё дело.       — Ты как, идти сможешь? — спросила она Гимеля, заметив, что он снова прижимает раненое плечо.       — Смогу, — ответил он, хотя лицо его всё ещё было бледнее обычного. — Хариберт своё дело знает. Яд вывел почти полностью.       — Вот и славно, — пропел Хариберт, поправляя заклеенное крыло. — Будем надеяться, что Граф оценит наш героический вид, а не посчитает нас за шайку инвалидов.       — Главное, чтобы он оценил дракона, — сказала Сара. — Остальное приложится.       Они двинулись к сходням: Сара, Гимель, Хариберт — и величественный, пленённый зелёный дракон, чьё шествие по улицам Сибрайта к дворцу Графа должно было стать спектаклем, утверждающим их мощь. Они шли, ощущая отсутствие белой тени за спиной. Это было непривычно — словно они лишились части собственной защиты — и заставляло быть настороже вдвойне.       А Саманта, оставшись на палубе, растворилась в складках тени у грот-мачты. Её бессмертный взгляд неотрывно следил за удаляющейся процессией. Она не сомневалась в их силе. Но она знала тёмные залы графского дворца и то, что в них обитает, куда лучше. И её пальцы, лежащие на холодном металле шлема, слегка дрожали — впервые за очень долгое время.       ***       Особняк Графа возвышался над Сибрайтом не как дом, а как утверждение власти. Это была не грубая крепость, а изощрённая смесь местного тёмного камня с привнесённой изысканностью: витые колонны, стрельчатые арки, цветные витражи в высоких окнах, изображавшие аллегории Торговли, Войны и Тайны. Даже в предрассветных сумерках особняк жил своей, скрытой от посторонних глаз жизнью — в его окнах мерцали огни, из закрытых дверей доносились приглушённые голоса, а в воздухе пахло дорогими благовониями, а не рыбой и смолой, как в порту.       У резных ворот, выкованных из тёмного железа и инкрустированных серебром, стояло нечто, нарушающее привычную картину. Паланкин — утончённое, почти воздушное сооружение из тёмного, отливающего синевой дерева, с занавесками из узорчатого шёлка. По бокам висели серебряные колокольчики, которые тихо позвякивали даже без ветра, и этот звук, тонкий и навязчивый, врезался в мозг.       Паланкин несли четверо рослых мужчин в одинаковых синих халатах, расшитых золотыми драконами, с непроницаемыми лицами. Они казались не людьми, а деталями механизма. Только глаза их, пустые и чёрные, следили за процессией с холодным, безразличным вниманием.       — Гости, — тихо процедил Гимель, кивнув в сторону паланкина. — Не наши. И явно важные. Граф любит такие связи.       Сара мельком взглянула на носилки и на мгновение задержала взгляд на вышитых золотых драконах. Таких она ещё не видела — ни в порту, ни на рынке. Явно издалека. Но удивления не испытала — в Сибрайте кого только не встретишь. Демоны, эльфы, бабочки-целители — экзотика здесь была нормой.       — Держимся вместе, — сказала она, не оборачиваясь. — Никакой импровизации. Только то, что мы обсудили.       Их встретила личная охрана Графа — люди в тёмных, без опознавательных знаков латах, с короткими алебардами. Лица скрывали глухие шлемы, и только глаза — холодные, оценивающие — скользнули по процессии с едва уловимым интересом. Увидев дракона, они напряглись, их руки, сжимавшие древки, побелели.       Дракон, почуявший враждебность, издал низкое, предупреждающее ворчание — негромкое, но такое, от которого воздух в груди сжимается. Охранники инстинктивно отступили на шаг, алебарды взметнулись вверх.       — Только двое, — сказал старший. Его голос, искажённый шлемом, звучал как скрип ржавой двери. — Чудовище и насекомое остаются здесь. С ними будет достаточно наших людей.       Хариберт сладко вздохнул, приземляясь рядом с головой дракона. Он опустился на корточки, и его крылья, расправленные, переливающиеся всеми цветами радуги, создали вокруг него ореол света, заставивший охранников снова отступить.       — Не волну-у-уйтесь, — пропел он. — Я усыплю его, если он начнёт ску-у-учать. Или если кто-то сделает глупость. — Его антенны изящно дрогнули в сторону охраны.       Старший что-то неразборчиво пробурчал, но спорить не стал. Он жестом приказал своим людям освободить проход.       Сара и Гимель обменялись взглядами и прошли под высоким порталом. Массивные двери с глухим стуком закрылись за их спинами, отрезав шум улицы, крики зевак и тихое, злое шипение дракона.       Внутри особняк поражал не столько роскошью, сколько контролем. Дорогие, но приглушённые ковры гасили шаги. На стенах висели мрачные портреты предков, чьи глаза, казалось, следили за каждым движением, и карты с отметками, больше похожие на схемы сетей влияния, чем на географические объекты. Воздух пах воском, старыми книгами и едва уловимым благовонием, перебивающим любые другие запахи.       Их проводила горничная — женщина средних лет с лицом, вырезанным из камня, и безупречно прямой спиной. В её ушах покачивались серьги с крошечными черепами из чёрного дерева. Она привела их в небольшой, но богато обставленный зал ожидания, смежный с кабинетом Графа.       — Подождите, — сказала она без интонации и исчезла, закрыв дверь бесшумно.       Сара сразу приложила ухо к резной деревянной перегородке. Кроме неразборчивого гула — низкого бархатного голоса и тихих, вежливых реплик на странном, певучем языке — она не уловила ничего. Стены и двери были сделаны так, чтобы слова не утекали наружу. Даже щели между досками залиты воском, а в углах комнаты тускло мерцали руны — магическая заглушка.       Она отступила, раздражённо сжав губы. Гимель стоял у камина и холодно оглядывал комнату. Его поза была расслабленной, почти ленивой, но глаза фиксировали каждый выход, каждый предмет, каждую тень.       — Расскажи, — тихо приказала Сара, подходя ближе. — О нём. Всё, что знаешь. Без эмоций. Только факты.       Гимель медленно перевёл на неё взгляд.       — Граф Сибрайта, — начал он так же тихо, его слова падали, как отмеренные гирьки. — Настоящее имя известно немногим. Он не местный. Приплыл лет пятнадцать назад с большим кораблём, большой командой и ещё большим кошелём. Выкупил долги старого правителя, а потом тот исчез. Официально — уплыл искать счастья на востоке. Неофициально — его кости уже давно кормят рыб на дне.       Он помолчал, прислушиваясь к гулу за дверью. Голоса стали громче, затем снова стихли.       — Он — город. Не метафорически. Он владеет портовыми пошлинами, сдаёт в аренду доки, выдаёт лицензии на сбор плодов. Он же устанавливает правила для всего остального. В том числе для того, что происходит в тени. Чёрный рынок — это его заповедник. Он не торгует там врукопашную. Просто берёт процент. И обеспечивает неприкосновенность. Пока тебя игра устраивает.       — А если не устраивает? — спросила Сара, хотя уже знала ответ.       Гимель метнул короткий взгляд в сторону кабинета.       — Тогда ты становишься либо предупреждением для других, либо удобрением для гигантских папоротников в его зимнем саду. Говорят, он их коллекционирует. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Он прагматик. Жестокий, но не садист. Жестокость — для демонстрации. Основной его инструмент — договор. И он никогда не нарушает его условий. Зато мастерски их составляет. Подпишешь что-то не глядя — потом локти кусать будешь.       — Почему ты его не ненавидишь? — спросила Сара напрямую. — Если он всё контролирует, включая тех, кто кинул тебя с Такером.       Гимель усмехнулся, и в его усмешке впервые прозвучала горечь.       — Ненавидеть бурю или прилив — глупо. Ты учишься их предсказывать и использовать. Он — сила природы. Несправедливая? Да. Но предсказуемая в своей жадности и любви к порядку. С ним можно иметь дело. Если ты точен, полезен и не лезешь в его личные дела. — Он кивнул в сторону стены, за которой шли переговоры. — Как эти гости. У него таких связей по всему миру. Сибрайт под ним — не дыра, а узел в огромной сети. И наш зелёный друг для него не просто трофей. Это валюта. Знак того, что мы — новый интересный актив в этой сети. Он будет торговаться за нас так же, как торгуется за дракона.       Сара переваривала информацию. Этот портрет совпадает с предостережением Саманты. Человек, опутавший весь город невидимыми нитями, для которого живой дракон — разменная монета в большой игре. И мы, сами того не желая, стали частью этой игры.       Внезапно гул голосов за дверью сменился резкими, обрывистыми нотами. Сара не разобрала слов, но интонации были ясны: спор, гнев, провал переговоров. Дверь кабинета с силой распахнулась, ударившись о стену так, что щеколда звякнула, а руны в углах комнаты на мгновение вспыхнули ярче.       Первыми вышли две фигуры, от которых в комнату будто ворвался запах горячей пустыни и ярости.       Львицы. Высокие, величественные, в лаконичных, но явно мастерских доспехах, подчёркивающих мощь их плеч и бёдер. Их густые гривы, цвета тёмного золота и охры, были туго заплетены в боевые косы, украшенные серебряными кольцами и перьями хищных птиц. На поясах висели изогнутые, словно когти, клинки, и от каждого движения они издавали тихий, звенящий звук. Лица — гордые, с высокими скулами и жёсткими подбородками — были искажены молчаливым, но понятным гневом. Жёлтые глаза, суженные до щелей, метали искры. Они вышагивали тяжело, целенаправленно, словно сдерживая желание крушить всё на пути.       За ними, в арке двери, появилась третья. Существенно меньше ростом, стройнее, но от неё исходила такая концентрация негодования, что воздух, казалось, звенел. Молодая львица в изящном чёрном платье, больше похожем на доспех из шёлка и бархата, с вышивкой, которая при движении переливалась, как живая. Её более короткая, ухоженная грива была убрана назад, открывая безупречные черты лица и острые, как бритва, уши, подёргивающиеся от гнева. На шее висел амулет из чёрного металла, в котором пульсировал багровый свет.       Сара засмотрелась. Не просто экзотичные — по-настоящему красивые, той хищной, опасной красотой, которая завораживает и предупреждает одновременно. Она отметила, как слаженно двигались старшие львицы, прикрывая младшую, как блестели их кольца в свете камина, как переливалась вышивка на чёрном платье. Никакой мистики, никакого «зова крови» — просто эстетическое восхищение, которое она редко позволяла себе вслух.       Молодая львица на мгновение остановилась, и её взгляд — раскалённый, полный презрения — скользнул по Саре и Гимелю, но словно не увидел их, как не замечают мебель или пыль на дорожке. Затем она резко двинулась вперёд, её спутницы сомкнули ряды, и все трое тяжёлой, гневной поступью направились к выходу.       Когда они миновали зал ожидания, одна из старших львиц прошипела что-то на гортанном, зверином языке, и молодая, не оборачиваясь, ответила, одним словом, в котором было столько яда, что у Сары заныли зубы.       В наступившей тишине, пахнущей теперь ещё и чужим, звериным запахом — горячей шерстью, потом и чем-то сладковатым, — появилась горничная.       — Его светлость ожидает, — произнесла она ровно, как будто только что не пронеслись три урагана в львином обличье. Она жестом пригласила их в кабинет, и Сара, переглянувшись с Гимелем, шагнула вперёд.       Кабинет Графа был обшит тёмным деревом, и даже огонь в камине, горевший ярко, не мог разогнать сумрак, который, казалось, жил здесь своей, древней жизнью. Декор был небогат, но каждая вещь — массивный письменный прибор из слоновой кости, статуэтка из чёрного нефрита, изображающая свернувшегося дракона, старинная карта на стене с пометками, сделанными рукой хозяина, — говорила о деньгах, потраченных не на показ, а на власть. За массивным столом из чёрного эбенового дерева, инкрустированного перламутром, сидел человек.       Граф Сибрайта не был стар. Ему можно было дать и сорок, и шестьдесят — его лицо, вытянутое, с острыми скулами и глубокими морщинами у рта, было лишено возраста, как у человека, который видел слишком много, чтобы стареть по-обычному. В его глазах, холодных серых, как зимнее море, не было ни гнева, ни радости — только усталая, всезнающая насмешка. Он не предложил сесть. Он просто ждал, сложив пальцы домиком и глядя на них из-под полуопущенных век.       Инициативу взяла Сара, сделав шаг вперёд.       — Мы привезли вам актив, ваша светлость, — начала она, опуская формальности. Голос её звучал ровно, без лишних эмоций. — Живой, разумный зелёный дракон. Взрослая особь. Сила, которую можно демонстрировать, использовать или продать в десять раз дороже. Мы хотим знать — сколько.       Граф медленно сложил пальцы перед собой. Ногти на его руках были идеально отполированы, а на мизинце левой руки блестел перстень с печаткой, на которой был вырезан тот же знак, что и на паланкине львиц.       — Зелёный, — произнёс он с тонким интересом знатока. — Наиболее коварный и изворотливый из истинных драконов. Мастер лжи и манипуляций. Интеллект, обёрнутый в ядовитую чешую. — Он сделал паузу, и его глаза блеснули. — Вы убили его выводок?       — Нет, — чётко ответила Сара. — Выводок отпущен. По условиям договора, который обеспечил его покорность.       На лице Графа на долю секунды мелькнуло что-то — не разочарование, а скорее раздражённая переоценка. Он видел в выводке не просто детёнышей, а потенциальный дополнительный товар, будущих слуг или заложников. Отпустить их — значит проявить сентиментальность или глупость, что в его глазах было почти одинаково.       — Жаль, — сухо констатировал он. — Это снижает его ценность. Взрослая особь упряма, полна дурных привычек. Её придётся ломать. А ломать дракона — дорогое удовольствие. Клетки, корм, усмирители, магические ошейники… Всё это стоит денег, которые вычитаются из цены.       — Он уже сломлен, — парировала Сара. — Не физически, но его воля приняла условия. Он будет служить тому, кто обеспечит безопасность его потомству. Это более надёжный крючок, чем клетка. А его знания о Лесе, его хитрость, его способность дышать кислотой — разве это не стоит дороже, чем просто шкура и кости?       Граф смотрел на неё, и в его глазах вспыхнул азарт торговца, видящего достойного противника. Он откинулся в кресле, и его пальцы забарабанили по столу — не нервно, а ритмично, словно отсчитывая такт.       — Пятнадцать тысяч, — сказал он. — И ни монетой больше. За эти деньги я покупаю не только дракона, но и ваше молчание об условиях сделки. И его надёжную доставку в подготовленный вольер. Согласны?       Сара обменялась взглядом с Гимелем. Сумма была колоссальной — даже после вычета доли Саманте и Хариберту, это было состояние, позволявшее не работать несколько лет. Но она чувствовала, что могла бы выторговать больше.       — Семнадцать, — сказала она.       — Пятнадцать, — повторил Граф, и в его голосе не было и тени сомнения. — Или вы уйдёте с пустыми руками, а я найду другого продавца. В Сибрайте много охотников за драконами. Или вы забыли?       Львицы. Они тоже что-то предлагали — и получили отказ. Сара вспомнила их злые глаза, гордую поступь. Граф умел ждать. И торговался жёстко.       — Согласны, — кивнула она.       — Деньги получите у казначея на выходе, — отрезал Граф, уже берясь за бумаги.       Но на пороге Сара обернулась.       — А гости? Те, что были до нас. Кто они?       Граф, всё ещё пребывая в хорошем расположении духа от удачной сделки, отрывисто хмыкнул.       — Гирос. Легионеры с пустынными амбициями. Требовали, чтобы Сибрайт поставлял им плоды из Леса Смерти. Бесплатно. В обмен на защиту и преференции на своих рынках. — В его голосе прозвучало презрение. — Они думают, что пустынные львы могут диктовать условия здесь, на море. Ошибаются.       — Совсем не ценят чужой труд, — заметила Сара, больше чтобы что-то сказать, и тут же пожалела об этом.       Граф поднял на неё взгляд, и его лицо снова стало непроницаемым.       — Ваше мнение, мисс, никто не спрашивал. Деньги — на выходе. Не задерживайтесь.       Они вышли, оставив графа в его кабинете, уже, вероятно, просчитывающего, как монетизировать зелёное чудовище, что теперь будет томиться не в лесу, а в клетке из золота и политических интриг.       В приёмной Сара остановилась, чувствуя, как тяжело бьётся сердце. Она посмотрела на дверь, за которой только что шёл торг. Пятнадцать тысяч. Дракон продан. Теперь он — чужая проблема, а у нас есть золото. Но внутри, под рёбрами, ворочалось что-то ещё — то ли сожаление, то ли странное, непривычное чувство выполненного долга.       — Идём, — сказал Гимель, и в его голосе не было торжества. Только усталость.       Она кивнула и шагнула к выходу. На улице их ждал Хариберт с драконом, и толпа зевак, и новые, ещё не начавшиеся игры. А где-то в порту уже разворачивались три львицы, унося с собой обиду и невыгодное предложение. В Сибрайте пахнет не только морем и рыбой, но и новыми бурями.