Пламенный полумесяц

Если бы был кто-нибудь Подобный мне В этом мире Мы могли бы провести всю ночь За разговором, здесь, в хижине. Рёкан

      Когда Кэмури была совсем маленькой, сбегая со скучных занятий с учителем, она часто приходила тайком к отцу в его «большое логово» — маленький домик, созданный специально для ковки оружия, в котором он прятался от внешнего мира… и иногда от самой девочки. Заглядывая в прорези, маленькая Кэмури Кадзиясики ждала того самого момента, когда отец начнёт плавить сталь, придавая ему определённую форму, структуру и свойства. Она тихонько приоткрывала дверь, чтобы её никто не услышал, пробиралась за угол, в своё укромное местечко, сделанное из дерева и стали, которая так и не смогла стать подходящим оружием, садилась на корточки и наблюдала за работой отца.       Тецуя Кадзиясики никогда не отвлекался, полностью отдавая себя своему делу. Только в этом месте девочка могла смотреть на отца без страха, не ждя от него лишний раз оскорблений или рукоприкладства. Кэмури любила его, как может только любить ребёнок, которому только-только исполнилось семь лет. И всё же никогда не понимала, почему же он так к ней относится, словно она… пустое место. Ей так хотелось хоть раз получить от него похвалы… хоть раз увидеть довольную улыбку на его лице, обнесённом сажей и пеплом. Но никогда не получала ничего, кроме криков и недовольных возгласов, чтобы «лишний раз не смела сделать и шага из своей комнаты». Маленькой и пыльной, в которой нельзя было даже протолкнуться. В которую даже немногочисленные слуги не заглядывали.       Отец был известным в деревне Цумаго кузнецом, который пользовался популярностью у жителей и которого нанимали к себе достопочтенные самураи, под чьим клановым покровительством находились территории. Несмотря на то, что поселение не было полно ремесленников, а скорее являлось «домом» для гонцов, приезжавших из Киото в Эдо и обратно, отец Кэмури смог выбиться в люди и приобрести землю за счет верности кузнечному делу и знаменитому мастерству, хлынувшему за границы деревни. Господин Кадзиясики ковал мечи быстро, с особым усердием, выполняя заказы и никогда не отменял их, берясь за любую, даже самую сложную и кропотливую работу. Он каждый день проводил в кузне, выходя лишь съесть немного риса и попить воды. Работал настолько много, что никогда почти не отдыхал, выделяя себе лишь три часа на то, чтобы разобраться с финансами и поговорить со слугами. И почти никогда не удосуживался встречаться со своей дочерью. Она могла не видеть его неделями, хотя они жили под одной крышей. Тецуя даже переселился в другое крыло, подальше от неё, но маленькая девочка неизменно продолжала к нему тянуться, как насекомое к цветку. А отец продолжал бежать от неё, как от огня, с которым, что ирония, постоянно работал.       Господин Кадзиясики подошёл к наковальне, закрепляя нагретый металл для отработки, взял чугунный молот и принялся бить по стали уверенными ударами. Звуки были настолько резкими, что Кэмури невольно дрогнула и сжалась ещё сильнее, прижимая к голове фиолетовый платок, скрывающий почти полностью её макушку. Тем не менее она радостно поглядывала на сталь, расплавленную и раскаленную под языками пламени. Огонь всегда очень сильно её привлекал. Он словно подзывал её подойти ближе и потрогать его. Ей нравился терпкий запах дыма, который шёл из печи. Ей нравилось, как отец брал и смешивал металлические сплавы, делая из них различные украшения, а не только одно оружие. Ей безумно нравилось, как господин Кадзиясики работал с молотом, а потом, заканчивая придавать нужную форму катане, опускал её в холодную воду, откуда выходил пар и шипение.       Кэмури тысячу и тысячу раз видела, как отец делает оружие, украшения… И сама она желала хоть раз прикоснуться к этому делу, попробовать себя в кузнечном ремесле, зная, что и как делать, ведь запомнила все шаги, которые нужно соблюсти в ковке. Она мысленно представляла себе весь процесс и ещё, как занимается с мечами, полируя катаны и сшивая из продубленной кожи рукояти. Воображение рисовало полнейший успех и счастье на лице отца, если бы он увидел, на что она способна. Может тогда он навещал бы её чаще? Может тогда бы они обедали вместе? Но… никогда за все годы она так и не притронулась к молоту, ни разу не разогрела печь, ни разу не попробовала сделать сплав или избавиться от шлака.       Девочки никогда не должны заниматься кузнечным делом. Не женское это дело. Да и отец, который с рождения не обращал на неё внимания и всячески игнорировал, ни в коем случае бы не подпустил её к стойке, не дал был почувствовать тяжесть молота и понять кузнечное искусство. Господин Кадзиясики лишний раз даже не выпускал её на улицу. А учителя, которых было всего-то двое, занимали почти весь день, обучая философии, музыке, игре на различных инструментах, искусству разговоров и поэзии. И в эти «женские уроки» никак не могло втиснуться кузнечное дело.       Кэмури сморгнула слезу, покатившуюся из правого глаза. Ей было так обидно, что никто не воспринимает… никто не понимает по-настоящему желаний девичьего сердца, что от этого она часто плакала по ночам. Но на утро девочка не давала себе и шанса захныкать. Отец не любил, когда она издавала много шума.       Ещё немного посмотрев на огонь, маленькая девочка начала видеть в нём пляшущие искры и огненные цветы…       Это был всего лишь сон.       Поднявшись с пастельного футона, уже молодая девушка начала быстро собираться, зная, что совсем скоро её позовут на кухню. Работа для неё начиналась с самых первых лучей солнца. Она даже не остановилась, чтобы обдумать сон, приснившейся ей сегодня. Кэмури привыкла к тому, что к ней постоянно являются призраки прошлого. Желания, так и не исполнившиеся в детстве, приходили к ней в сумраке ночи, превращаясь в кошмарные грёзы. Потряхивая головой, Кэмури сняла с себя ночную тунику и надела дневное кимоно поверх нагадзюбана, призванное запечатлеть на себе всю грязь и разводы от всевозможной еды, напитков… и так далее. Девушка несколькими движениями рук сделала себе пучок, воткнула туда единственную мамину заколку, на одном конце которой было сделано маленькое солнце с лучами, обвитыми маленькими рыжими бусинками, стремящимися вниз к самому полу. Натянув белые таби застегнув их на крючки вокруг щиколотки, девушка выбежала из своей маленькой комнаты с одним единственным окном и помчалась тихонько на кухню, пытаясь не столкнуться ни с одним из своих… отцовских с мачехой слуг.       Особняк Кадзиясики, в котором они жили, был двухэтажным, и на то время он считался одним из самых новых прогрессивных построек в два этажа. На первом расположились слуги, огромный зал для приёма гостей и трапез, и кухня. На втором уже были личные покои семейства. Отец не только хорошо умел работать с металлом, но и отлично строил дома, понимая, что и как делать. Лишь единожды посоветовавшись с жителями из деревни, он сам построил всё с нуля, обеспечив домочадцев комфортным проживанием, а бабушка и дедушка без лишних забот доживали свой век, не волнуясь, что сырость станет их вечным непобежденным врагом. Бабушка и дедушка жили справа от Кэмури, и делили средней величины комнату, из которой нередко доносились звуки музыки… и ругани. Они часто ссорились, потому что уж очень хотели жить по-отдельности, но тем не менее это было лишь их старческой прихотью. Они бы никогда не переехали в другую комнату. Младшая сестра жила в отдельной просторной комнате, в которой умещались все вещи и в которой частенько убирались слуги, с искренней заинтересованностью заботясь о покоях маленькой госпожи. С маленького балкончика всего в полметра в ширину открывался вид на лес, стоящий прямо у входа в поместье, и на горный хребет Кисо, вершина которого обнесена снегом. Чудесный и завораживающий вид. Кэмури хотела хоть раз побывать в этой комнате, даже не жить, но её никто не послушал… не услышал, как и всегда. Младшая сестра была важнее, она являлась настоящей гордостью семьи в отличие от старшей. У господина и госпожи Кадзиясики было больше комнат, а точнее две: одна служила их совместной, точнее отцовской, а другая была полностью в распоряжении женщины. Мачеха же преимущественно жила в одной комнате с отцом, которая была намного просторнее, отличаясь более богатым убранством, чем у младшей сестры. Здесь, по рассказам других слуг, было всё сделано для удобства госпожи Кадзиясики. Она оборудовала для себя кабинет, закупила и расставила предметы искусства с поразительной точностью для созерцания. Которые также нередко приходилось чистить от пыли. Во второй её комнате было то же самое только в большем количестве. Она обожала роскошные вазы, глиняные скульптуры, картины, на которых изображались сюжеты из древности, связанные с богами и духами. Но только вот комната мачехи не выходила на потрясающие красоты природы, как у бабушки с дедушкой, и у Кэмури, и ей это очень не нравилось. Со стороны отца же тоже, как и у сестры, открывался вид на гору и лес. В отличие от всей семьи, занимавшей столь прекрасные покои, девушка глядела в маленькое окошко через льняную ткань, которая не позволяла никому увидеть её фигуру с внутреннего двора.       Кэмури с сожалением подумала, пока спускалась на первый этаж, что нужно было бы пригласить к ним в дом нового повара. Но с тех пор, как её младшая сестра, Аямэ, отравилась каким-то несвежим овощем, мачеха настолько разозлилась, что отказывалась от всех способных кандидатур.       Госпожа Сакура Кадзиясики устраивала скандалы, от которых у отца болела голова, на этой почве, сетуя о том, что бедная младшая дочь «заболела» от отравы, которой её накормил повар. Никаких других поваров больше в доме не было. Ведь Аямэ вновь может пострадать от рук чужих людей. Прекрасный цветок особняка Кадзиясики не должен проходить через это вновь. С тех самых пор госпожа назначила Кэмури — поваром. Странное решение, ведь женщина её презирала, собственно, как и все остальные в этом особняке. И теперь девушка вставала спозаранку, чтобы приготовить завтрак, а чтобы слуги её не видели, оставляла на полу рядом с сёдзи. Примерно так она делала и обеды, и ужины. И никто не приглашал её разделить трапезу. Никто даже не удосуживался узнать принимала ли сама Кэмури пищу. Но она уже к этому привыкла.       Сегодня к завтраку нужно было подать лёгкие закуски и чай. Кэмури принялась за приготовление риса и начинок к онигири, в которые планировала положить побольше рыбы, как любила хозяйка поместья. Подложила поближе листы нори и принялась через некоторое время, когда рис был полностью готов, закладывать начинку. Потом взялась за тамагояки, добавляя туда немного перца для отца и младшей сестры, которые любили всё острое и обязательно пробивающее на пот. Скрутив в рулет и нарезав на тонкие полоски, она подошла к сёдзи, переложила всё на подносы и тихонько постучала три раза, знаменуя завершение готовки. А потом спохватилась и вспомнила, что не заварила чай. Как хорошо, что ей предоставили горячую воду. Как только она оказалась в помещении, здесь уже было всё готово для готовки. Оставалось только сделать завтрак и всё. Слугам было велено избегать её, так что выйти и вскипятить воду в кузне она не могла без особого разрешения. Старшая дочь вообще редко покидала особняк, а иногда ей разрешали выйти во внутренний двор погреться на солнце. Если она хотела погулять, то могла выходить уже под вечер, чтобы пройтись по лесу. Её расписание настолько жёстко контролировали, что у неё не было ни друзей, ни знакомых. Ни с кем не поболтаешь, кроме родни, которая лишь отдаёт указания… Кэмури заваривала зелёный чай с мятой почти каждый день, потому что он освежал отца и был полезен для нервов мачехи. Потом она вынесла чайник с несколькими тяван, которые достались им от бабушки в наследство и с которыми часто проводили чайные церемонии. Вновь постучала три раза.       Кэмури услышала, как слуги передвигаются неспешными шагами, вроде бы тихо, но не настолько, чтобы стать полностью бесшумными. Они забрали еду и чай, оставляя её в тишине и полном одиночестве. Одиночество было её постоянным спутником, который единственный не осуждал, не обвинял и не критиковал. Кэмури исполнилось семнадцать, и она уже давно должна была покинуть отчий дом, но из-за… кое-каких обстоятельств она не могла выйти замуж. Ни один жених бы не стал брать её в жёны, и в этом, как выражалась матушка, была её вина. Поэтому она стала позором, не найдя достойного и богатого мужа, поэтому никто из слуг не кланялся ей и не принимал всерьез. Пустое место. Великое несчастье, случившееся с домом Кадзиясики. К Аямэ уже многие в деревне сватались, хотя ей только исполнилось тринадцать лет. Все восхищались её недюжинными талантами и красотой.       Кэмури кинула в рот рисовый шарик, который сделала для себя, присев на пол, сложив ноги и выпрямив спину, как учили. Отпив немного чая, она почувствовала, как на языке разливается приятный вкус мяты.       К ней вдруг постучались.       — Кэмури, — прошелестел голос одного из слуг за сёдзи, — вас зовёт госпожа Кадзиясики.       Девушка насторожилась, застыла, будто бы почуяв неладное. Мачеха никогда не утруждала звать её к себе, а во время завтрака уж тем более. Кэмури медленно встала, оставляя пищу на полу не съеденной, сдвинула сёдзи в сторону и направилась к своим родным. Слуги уже и след простыл. Она усиленно размышляла, почему же матушка решила пригласить её к ним. За все четырнадцать лет они ни разу не принимали еду вместе. Кэмури чувствовала, как дрожат руки от волнения, как сердце стало чаще биться, гоняя кровь по сосудам. Вдруг… вдруг они наконец-то захотели изменить своё отношение к ней? Может, сегодня тот самый день, когда семья полюбит девушку? От этих мыслей Кэмури пошла чуть быстрее в главный зал. Ей бы так этого хотелось.       Когда она вошла, слегка пододвинув очередные сёдзи, и прошла внутрь, то сразу же увидела всю семью в сборе. Отец, восседающий на подушке в главе столика, даже не смотрел в её сторону. Его взгляд тёмных глаз был направлен в окно, в котором не было ничего интересного, не считая нескольких деревьев. Он был худым, но очень крепко сложен, а ещё руки у него были огромными: сказывалась работа с металлами. Острые черты лица прибавляли ему стати, а прямой нос к довершению ко всему сделал из него удивительного красавца. Каштановые волосы отца поредели и среди них появились седые, прямо как у бабушки с дедушкой. Те, скорее всего, ушли либо на улицу, во внутренний дворик, погреться на солнце, либо спать, так как были уже очень стары.       По правую сторону от отца сидела женщина, возненавидевшая Кэмури, как только пришла в дом Кадзиясики. Госпожа Сакура обладала поистине чудесной красотой, под стать своему не менее изысканному имени. Она была эталонной красавицей в деревне благодаря своей бледной коже. Все, кто когда-либо бывал в Цумаго, восхваляли её внешность, говоря ей, что она похожа на снизошедшую с небес богиню. Её чёрные, как воронье крыло, волосы, были заплетены в чудную причёску, из которой выглядывали несколько шпилек с искусственными цветами. А взгляд столь же тёмных глаз вперился в Кэмури и та, вспомнив, где сейчас находится, пала на колени, подобно слуге. Поклонилась столь низко, почти касаясь носом пола, и молилась, чтобы мачеха не обратила на её заминку внимания. Сакура, как и каждый последующий день, одевала красочные кимоно, которых у неё было в избытке. Сейчас она носила яркое красное кимоно с узором из певчих птиц, вьющихся над хризантемами и колокольчиками. Она держала чашку, наполненную чаем, и презрительно смотрела на девушку, не смевшей поднять головы. Женщина молчала.       Слева от отца сидела и Аямэ, которая, как и мать, была очень симпатичной девушкой. Она, естественно, больше всего походила на госпожу Кадзиясики, являясь её точной копией. Распущенные тёмные волосы, как смоль, спускались с плеч и опускались ниже лопаток. Черные, как ночь, глаза так сильно привлекающие молодых самураев и ремесленников. Каждый, кто когда-либо в них смотрел, влюблялся безоглядно. Её светлая кожа сверкала на солнце и была подобна нежному шёлку. Но не только глаза были её козырем: фигура и лицо также неотвратимо влияли на других. Хрупкость позволяла ей никогда не браться за тяжёлый труд. Младшая сестра никогда не брала в свои чистые руки грязную тряпку, даже ни разу за всю жизнь не протёрла и маленькой пылинки. В своих прекрасных, как и у матери, кимоно она была ещё более уязвимой, как ваза из коллекции старшей госпожи. А лицо, которое имело правильные черты, всегда сияло доброжелательностью, как это казалось с первого взгляда. Но зная характер, перенятый сестрой от матери, Кэмури никогда не верила в искреннюю улыбку Аямэ. Сейчас младшая сестра лишь скучающе поглядывала на поднос, на котором уже не было еды, и обмахивала себя веером с изображёнными на нём журавлями. Её сегодняшнее кимоно было белого цвета с ветками, на которых, как и каждой весной, цвели лепестки сакуры. Она, повторяя за отцом, не обращала внимания на появление Кэмури. Как и на то, что она раболепно встала на колени.       — Кэмури, — медленно протянула её имя мачеха, всё ещё держа чашку с чаем. Она переводила взгляд то на падчерицу, то на чашку, — подними голову, — обманчиво нежно проговорила женщина, опустив на неё снисходительный взгляд.       Девушка с испугом выполнила приказ, поглядывая на матушку с осторожностью, ощущая, как дрожат коленки. Она сильно боялась эту женщину: раньше госпожа позволяла себе поднять на неё руку, когда та что-то делала самостоятельно, без разрешения.       — Ты можешь говорить, дорогая, — улыбнулась одними алыми губами Сакура, оставаясь при этом холодной, как лёд. Женщина давала ей разрешение, потому что, если бы Кэмури заговорила без него, то получила бы по лицу.       — Благодарю, госпожа Кадзиясики, — спокойно пролепетала и вновь поклонилась девушка, опуская голову до пола. Мечты, которые она лелеяла, когда бежала сюда, были разбиты.       — Сегодня мы опробовали твой чай после приёма пищи, — начала вроде как издалека мачеха, смакуя каждое слово, словно сладости привезённые из столицы.       Кэмури следила за ничего не выражающим лицом матушки и чувствовала, что оно лишь таким кажется. Сакура никогда не отличалась большим терпением или снисходительностью. Того повара, что посмел «отравить» дочь семейства Кадзиясики, она лишила рук, сказав, что такому невнимательному человеку и ужасному повару, они не нужны. «Всё равно не умеет ими правильно пользоваться» — сказала мачеха тогда, лишь пожав плечами. Других слуг она по малейшей провинности била; оставляла без рук и ног; тем, кто смел подслушать её разговор с кем бы то ни было из семьи по случайности, отрезала уши; некоторые отплатили за болтливость языками. И всех слуг выводили на это посмотреть, на сам процесс: кричащие в агонии люди, и другие, что рубили им важные части тела, из которых вытекало много крови… Даже Кэмури принуждали глядеть из подготовленного на этот случай укрытия на этот кошмар. Конечно, убийств на территории особняка не происходило, но кто бы знал, насколько далеко зайдут наказания, придуманные Сакурой. И Кэмури боялась, что госпожа Кадзиясики может выплеснуть на неё весь свой гнев.       — Вам не понравилось, госпожа? — наконец спросила девушка, окончательно устав от этого затянувшегося молчания. Нервы были натянуты до предела.       — На вкус этот чай был отвратительным, — скрипнула зубами женщина, изменившись в голосе. Он стал звонким и надменным, и девушка невольно зажалась ещё больше, пытаясь превратиться в маленькую мышь и сбежать отсюда.       Кэмури вновь сложилась пополам, положив полностью лоб на пол, не смея даже поднять глаза на разъярённую женщину.       — Прошу простите меня, госпожа! — начала умолять она, зажмурив глаза. Ей не хотелось лишаться конечностей, без которых она никогда не сможет притронуться к кузнечному молоту. Куда уж там… без рук и ног она не будет нужна собственному отцу. — Я виновата! Дайте мне шанс исправить ошибку и сделать вам новый чай.       — Сначала… — матушка начала вставать из-за столика, расправляя своё кимоно.       Кэмури отчётливо слышала каждый шаг и шорох кимоно, издаваемый женщиной. Мачеха без лишних слов подошла к ней, а потом остановилась рядом. Она стояла неподвижно.       —… попробуй его на вкус, — перевернув чашку, Сакура вылила весь горячий, как будто заново вскипячённый чай на голову падчерицы. Резко и так безжалостно.       Жидкость обожгла макушку, намочив фиолетовый платок на голове. Горячие капли потекли со лба и по носу, стекая на пол и делая его мокрым. Девушка готова была взвыть от боли душевной и физической, но не могла позволить себе такую роскошь. Она должна сдержать вопль, иначе понесёт потом ещё более серьезное наказание. И всё же было так неприятно: голову огрели кипятком, от которого точно останутся ожоги.       — Скажи мне… дочь, — последнее слово хозяйка особняка произнесла без всякого желания и охоты. Оно было лишь для отца, который всё также находился в зале. — Ты согласна, что чай действительно омерзительный?       — Да, госпожа Кадзиясики.       — Что же тогда ты понимаешь, что за такую ужасную ошибку должна понести наказание, — в свою очередь с прежней улыбкой и пренебрежительным тоном сообщила ей она. — Я уже на последнем месяце беременности, а ты заставляешь меня страдать перед родами и пить столь противные на вкус напитки.       — Да, госпожа Кадзиясики, — тихо пробормотала девушка, с горечью облизывая пересохшие губы.       Сакура вновь забеременела от отца и по прогнозам прорицателей и врачевателей должен был в этот раз родиться сын. Отец так долго этого ждал… Сына он хотел ещё в те времена, когда был женат в первый раз. Именно сын наконец-то станет наследником его кузнечного дела, именно он будет преемником накопленного мастерства. Сакура в первый раз подарила ему дочь, Аямэ, и он сильно расстроился по этому поводу, хоть и относился к ней лучше, чем к Кэмури. Аямэ не была уродом и позором семьи, у неё не было каких-то выходящих за рамки «особенностей»… Тецуя любил свою вторую дочь гораздо больше, чем первую, неудавшуюся. Подходил срок и Сакура вот-вот должна была родить. Был приглашён личный врач семейства Кадзиясики, который расположился на первом этаже, настаивая на том, что он тоже лишь слуга этого дома.       — Что скажешь в своё оправдание? — безразлично кинула мачеха, наконец вернувшись на место по правую руку от отца. Она передвигалась вальяжно и грациозно, хоть ей и было тяжело с таким огромным животом.       — Я приготовлю вам новый чай с вашими любимыми травами, — прикрыв глаза, предложила падчерица, мечтая о том, чтобы та согласилась и в конце-концов отпустила её на кухню.       — Нет, не желаю до родов пить твою дрянь, — хмуро отозвалась женщина, не заставляя Кэмури должно ждать. — Ты будешь наказана по всей строгости, как провинившаяся слуга, — жёстким голосом сказала госпожа, отчего у девушки похолодело на душе. — Думаю, пятьдесят ударов палками будет достаточно. Потом будешь свободна.       Если бы Кэмури могла уронить челюсть на пол, то это произошло бы в тот же миг, как был объявлен приговор. Она с изумлением и искренним страхом поглядела в ликующие лицо мачехи, понимая, что её ждёт настоящая пытка, а не наказание. Старшая дочь не верила своим ушам, ощущая, как страх сжимает её в своих холодных объятиях. Пятьдесят ударов палками. Она просто завтра не встанет, не сможет ходить, и будет поистине чудом, если вообще сможет двинуть хотя бы кончиком пальца. Так били и за более ужасные проступки. А тут за то, что она подала плохой чай, ей предстояло пережить столько ударов… Кэмури слышала, как бешено бьется её сердце. Она готова была заплакать и вымолить о пощаде, но не стала. Всё равно не услышат. Девушка больше не поднимала головы, безэмоционально вперив взгляд в пол. От неё больше не требовалось слов. Вообще ничего. Она тихо поднялась и ещё раз поклонилась госпоже Кадзиясики, которая подозвала слуг, которые в мгновение ока взяли девушку под руки и повели из зала прямо на улицу. Кэмури в последний раз с искоркой надежды покосилась на отца. Может быть, сейчас он спасёт её? Но этого не случилось: глава семьи продолжал вглядываться в деревья, словно и не видя развернувшейся сцены прямо перед ним. Ему было всё равно.       Это больно резануло по сердцу девушки. Она отвернулась, больше не надеялась на помощь отца, покинула вместе со слугами зал, которые вели её во внутренний дворик. Они быстро прошлись по особняку, минуя остальных слуг, которые её не заметили, даже скорее не узнали. Она настолько редко появлялась среди других членов семьи, что они, наверное, просто забыли о её существовании. «Единственная прекрасная дочь Кадзиясики» — так назвали младшую сестру Кэмури и среди слуг, и в деревне. Никто ничего не знал о старшей дочери… Обув сандали, они вышли на улицу.       Оказавшись во внутреннем дворике, её заставили присесть на колени и животом прилечь на стойку, крепко связав руки по обе стороны о противоположные друг другу палки, чтобы она не могла лишний раз дернуться. Девушка приготовилась к пытке, расслабив всё тело, сжав зубы так, чтобы попытаться не прикусить от боли губы и не прокусить язык. Послышались шаги слуг, готовящихся наносит удары толстыми и сухими палками. Они принесли пятьдесят штук и встали на позиции. Один держал Кэмури так, чтобы она даже не пыталась убежать, если верёвки порвутся от адреналина в крови и дикого желания сбежать отсюда, а другой должен был бить так, чтобы от удара палка сломалась.       Первый удар последовал неожиданно, и Кэмури шумно выдохнула носом, когда сиюминутно почувствовала, как горит место на спине, где только что побывала палка. Весь воздух чуть не вышел из легких. Но она выдержала этот удар только благодаря тому, что поддерживала постоянное размеренное дыхание. Но, не успев очнутся от первой палки, за ней последовала вторая, третья, четвертая, пятая…       С каждым ударом становилось всё труднее дышать, потому что лёгкие горели от напряжения; труднее смотреть, так как в глазах окружающий мир двоился и троился, а ещё мешали дурацкие слёзы, полившиеся с пятнадцатым ударом. Кэмури дрожала от непрекращающихся, непрерывных ударов, сжимая зубы до боли и скрипа. Её тело изнывало от ударов, которые чувствовались всё отчётливее, потому что расслабиться в таком состоянии было невозможно. Девушку медленно покидала осознанность и выдержка. С двадцать пятым ударом Кэмури отчаянно закричала, срывая голос до хрипотцы.       А потом ей в рот протолкнули комок ткани, который она сразу же зажала. Старшая дочь кричала в тряпку, а её заглушённые и хриплые вопли были слышны только слугам, молчаливо выполнявшим приказ своей госпожи. Кэмури уже не считала, сколько раз по ней прошлись палкой. Она каждой клеточкой тела ощущала удар, перемещающийся по всему организму, как разряд молнии. Девушка молила богов, чтобы это поскорее закончилось… чтобы эти мучения в итоге исчезли. Ей казалось, что боль стала сильнее, а тело съеживалось резвее, скручиваясь в агонии. Она уже не пыталась открыть глаза, видя перед собой непроглядную тьму. Ей хотелось потонуть в этой темноте, чтобы больше никогда не выходить на свет.       Потом удары прекратились, но Кэмури этого не заметила, продолжая держать в руках кляп и лежать на стойке. Она не могла очнуться: спина вибрировала от перенесённого стресса; кожа ныла от ударов и горела, словно её расплавили в печке отца, как сталь. Кэмури не двигалась какое-то время, пытаясь прийти в себя. Слуги точно расскажут мачехе, что она кричала и плакала, когда её били. А она вновь будет потешаться… Девушка неуверенно попыталась встать на ноги, но боль пронзившая всю спину, пригвоздила её обратно. Она судорожно выдохнула, восстанавливая дыхание, за которым не сумела как следует проследить. После пятой попытки, оперевшись на стойку, Кэмури поднялась нетвёрдо на ноги. Голова кружилась. Спина ни на секунду не забывала о себе напоминать.       Кэмури на мгновение задумалась: куда ей пойти. Она не могла со спокойной душой вернуться к себе в комнату и лежать там. Вряд ли девушка вообще способна подняться на второй этаж. Чувствуя, что в любой момент могла свалиться без сил, она приняла единственное решение, которое только пришло на ум. Кэмури взглянула на ограду, которой было обнесено поместье, и, еле переставляя одну ногу за другой, поплелась к ней. С каждым шагом всё сложнее было держать равновесие. Поэтому девушка часто спотыкалась, но не особо волновалась за то, что упадёт. Все её мысли сейчас крутились вокруг спины, которая никак не успокаивалась.       Она достигла ограды спустя долгие минуты, наконец найдя то, на что можно было облокотиться. Кэмури медленно присела, практически полностью ложась на сырую землю, и начала пробираться сквозь кусты, растущие рядом со стенами. Старшая сестра достигла желаемого — маленькой дыры в стене, которую так никто и не обнаружил за столько лет. Она была ещё совсем маленькой, когда нашла её, и тогда впервые собралась в приключения по лесу. Это был первый побег из клетки, в которую её заточил отец. И с тех пор, когда никто не видел, она пробирались сюда, просачиваясь за стену, чтобы поиграть, побродить, вслушиваясь в птичье пение.       Кэмури пришлось ползти одними руками, протискиваясь сквозь засохшие и затхлые листья. Но тяжелые усилия, от которых пот попадал на глаза, обернулись успехом: ей удалось выбраться на свободу. Снова уперевшись об стену, молодая девушка поднялась, предельно аккуратно зашагав в сторону бурно растущих деревьев. Она держалась все время за стенку, чтобы было легче переносить боль.       И вот показалась первая сосна, к которой девушка заспешила, да так рьяно, что забыла, что она ранена. Вообще нужно было вернуться и обработать раны, но Кэмури отчего-то не тянуло переступать порог дома. Она совершенно не хотела вновь встретиться с матушкой или с сестрой, которая не преминет возможности над ней поиздеваться. Или отца, безразличие которого просто добьёт её окончательно.       Лес встретил её чириканьем каких-то неизвестных птиц. Она сразу поняла, где сидит каждая маленькая птица, прислушавшись к их столь милой и безмятежной трели. Кэмури слабо улыбнулась, взаимно приветствуя лес. Она пошла дальше, не разбирая дороги и не глядя назад. Только вперёд. Деревьев становилось всё больше, чем глубже она уходила в лес. Запахи и звуки рассказывали ей много историй, даже лучше, чем это делали люди. Она слышала, как жужжат дикие пчёлы, как пахнет их мёд, хотя ни тех, ни других собственными глазами не видела. Чувствовал, как приятно после дождя пахли травы. Хотелось взять корзину и немедленно собрать их всех на опушке. Девушка всегда хорошо слышала, как шумят звери, и всегда успевала скрыться от них в каком-нибудь овраге. Даже сейчас она убедилась по запаху и слуху, что никто её не побеспокоит.       Лес всегда казался намного ближе, чем люди живущие под одной крышей. Среди людей было трудно стать своей, нужно было притворяться и прятаться, опасаясь каждого действия того или иного человека. В лесу было совершенно по-другому: звери никогда не задумываются, чтобы напасть на тебя; никто не пытается тебя унизить или смешать с грязью при каждом удобном случае; никто не вредит кому-то без лишней надобности, потому что в животных нет жестокости, есть только инстинкты и примитивные потребности в пропитании; никто не побьёт тебя за малейший проступок…       Кэмури резко остановилась, взвыв от боли, кольнувшей тело.       Разве мачеха и отец когда-нибудь позволили бы, чтобы Аямэ избили? Никогда. Они бы тут же убили этого человека самым изощрённым способом. Разве они бы позволили себе побить её самим? Нет. Аямэ была нежным и замечательным цветком, которого даже мыть было разрешено не каждому. Родители никогда не стали бы избивать её, уродуя тем самым кожу и ломая внутри. Они даже слова дурного в её сторону не говорили. Потому что Аямэ — человек. Прекрасный, идеальный во всём, чудесный человек, которого будут любить, даже, когда будет совершать ошибки, и неважно какие: глупые, случайные, смертельные…       Почему Кэмури хуже? Ах, да, потому что она лишь отродье, порождённое в случайной и очень странной связи отца с женщиной, которая скрыла от него кое-что очень важное. Бельмо на глазу у всех, которое из раза в раз втаптывают, уничтожают, как человека, ломают, будто думают, что от этого она точно умрёт.       Кэмури села на холодную землю рядом с деревом и крайне осторожно откинула голову, привалившись к нему спиной, а после подняла взгляд в небо. Ей надоело бесцельно бродить, да и ноги очень устали, как и всё тело, которому срочно требовался отдых. Раны уже не так сильно саднили, но всё же приносили дискомфорт.       Почему люди так её ненавидели?       Ответ напрашивался сам собой: из-за матери. Та оставила в наследство очень заметную особенность, которая и по сей день мешала жить среди людей.       Кэмури подняла руки, морщась от неприятных ощущений. Она развязывала платок, вплетённый в причёску для надёжности, чтобы никто не мог его смахнуть. Наконец девушка сняла фиолетовый платок, впервые за столь продолжительное время, прочувствовав, как волосы от легкого ветерка двигаются на макушке.       Через мгновение её нечеловеческие ушки поднялись вверх, давая ей возможность полностью слышать. Кэмури почесала рукой свои лисьи уши, наслаждаясь такой редкой возможностью. Она редко выпускала их из платка, потому что ей строго запретили когда-либо снимать его на людях. Кэмури постоянно чувствовала себя неполноценной из-за этого: уши потели в платке, чесались, их хотелось выпрямить, чтобы не мучаться от неудобства. Но увы, это было под большим запретом. Даже когда девушка купалась, она не могла насладиться и полностью размять ушки, ведь ей на водные процедуры давали совсем немного времени.       Лисьи уши и отсутствие нормальных человеческих говорило о том, что она не человек. Точнее человек, но лишь наполовину. И другая половина была её проклятием, преследовавшим всю жизнь. Невозможно полюбить нечеловека, а тварь, которая в любом удобном случае может полакомиться глупым человечком? И правда, невозможно. Кэмури так сильно ненавидела себя, что в какой-то момент перестала смотреть на себя в зеркало. Она уже и не помнила, как выглядит, даже не пыталась вспомнить. У неё были каштановые, как у отца волосы, и на этом всё… Ей настолько были ненавистны эти уши, что она пыталась их отрезать. И однажды она решилась, держа нож прямо рядом с основанием. С намерение отсечь раз и навсегда, но лишь пустила кровь. Кэмури страдала от своего сверхественного происхождения и больше всего на свете мечтала стать обычной. Ей хотелось завести приятные знакомства, найти мужа, который бы понравился родителям… Но больше всего она хотела хоть раз в своей недолгой жизни увидеть радость отца за неё. Хоть раз в жизни увидеть улыбку, которая будет дарована только ей.       Боль от палок была не так страшна. Её можно стерпеть. Но она меркла по сравнению с тем, что никто никогда на этой бренной и греховной земле не полюбит Кэмури…       Из глаз снова полились противные солёные слёзы, обжигая кожу, а нос заложило, отчего девушке пришлось дышать через рот. Она закрыла глаза, думая, что так остановиться поток слёз.       Кэмури не помнила, в какой момент звуки леса убаюкали её. Она отключилась слишком быстро, даже не поняв, что случилось. А когда проснулась вокруг была темень, и если бы не её обострённые чувства, то она бы не смогла увидеть тут ничего, даже собственных вытянутых рук. Ее развитое зрение выхватывало контуры окружающего леса.       Она не страшилась тьмы, не боялась леса в ночное время суток, чувствуя себя здесь на своем месте, нежели в особняке Кадзиясики. Спина всё ещё страшно болела, а кровь впиталась в юкату, которую, к несчастью, не отстираешь. Эти безрадостные мысли заставили вспомнить, что она не может оставаться на улице и должна вернуться в особняк. Девушка подняла голову, направляя взгляд на полумесяц, вышедший из-за облаков к ней навстречу. Полумесяц сверкал, кружа со своими подружками звёздами по небу. Она ненароком залюбовалась. И всё же глаза вновь слипались, требуя вновь окунуться в мир грёз.       А потом Кэмури всем своим существом почувствовала, как совсем близко от неё кто-то бродит… Нет. Идёт прямо к ней. Сжавшись спиной в дерево и пискнув, девушка хотела подняться, но ноги не думали слушаться, становясь ватными. Силы покинули её ещё тогда, когда она только присела рядом с деревом. Кэмури задрожала всем своим естеством, ощущая, что к ней движется не просто зверь, а настоящий ужасный хищник… От него ужасно пахло кровью, даже скорее воняло. И это существо настолько сильно её напугало, что Кэмури просто не могла справиться ни с сердцем, готовящимся выпрыгнуть из груди, ни с мыслями, мечущимися в голове. Она сейчас умрёт? Девушка с ужасом подумала, что кровожадный зверь не оставит такую слабую жертву в живых. Она не хотела умирать… А хотя, какой ей прок от существования, в котором не было смысла? Однако… вот так просто Кэмури не хотела сдаваться, но даже не успела что-либо сделать…       Из тёмного куста показалась фигура чем-то очень сильно напоминающая самурая. У мужчины с длинными волосами было фиолетово-черное кимоно и черные длинные хакама с белым… похоже Ува-оби, которые носили самураи в эпоху феодальных войн, а на поясе крепилась катана. Чуть получше рассмотреть этого страшного незнакомца, который источал смертоносную и даже слишком кровожадную для человека ауру, не получилось. Кэмури очень сильно устала и хотела спать, отчего с каждым разом открывать глаза становилось всё сложнее. Аура незнакомца невероятно подавляла, противиться ей было невозможно.       Но этот мужчина не очень-то к ней и спешил, наверное, знал, что она даже двинуться с места не может и побежать тоже. Спасения не предвиделось. Он был таким высоким и от него чувствовалось столько силы… Кэмури никогда не встречала таких удивительных людей, источающий такую всепоглощающую ауру. Если быть точнее она вообще редко общалась с людьми.       — Скажите, господин самурай, — заговорила девушка, чувствуя, как связки напрягаются и начинают болеть. Ей так хотелось выпить воды. — Я умру?       Но самурай ничего не ответил, продолжая медленно двигаться к ней. Тогда Кэмури закрыла глаза, ощущая, что он подошёл совсем близко. Кажется, готовился её убить… Она улыбнулась, даже не заметив, как сердцебиение замедлилось, а страх прошёл.       — Господин самурай, перед тем, как вы меня убьете, — проговорила девушка, и незнакомец, по всей видимости, заинтересованный её вопросом, решил послушать, что она скажет. — Скажите, я действительно похожа на демона?       Кажется, этот вопрос странным образом подействовал, и больше не двигался, не пытался её убить. Он просто стоял и смотрел на неё, а когда она разлепила глаза, обнаружив, что ещё цела и невредима, то совершенно запуталась. Мысли перепутались, а сама девушка лишь непонимающе глядела в спину уходящему человеку с длинными волосами, заплетёнными в хвост. Он, не оборачиваясь, дошёл до кустов, из которых неожиданно появился. А потом вдруг остановился перед ними, даже и не думая разворачиваться к ней полностью, чтобы она увидела его лицо.       — Нет.       Такой простой ответ на вопрос сначала не достиг ума Кэмури. Собственно, ей было не до всех этих глубоких раздумий. Веки тяжелели, будто боролись с земным притяжением. Девушка сонливо глядела на самурая, пытаясь его окликнуть, но он, не моргнув глазом, исчез. А Кэмури в одночасье провалилась в тревожный сон, в котором слышала повторяющийся из раза в раз сильный и ледяной голос, говорящий ей «нет».