Пламенный полумесяц

      Мохнатые ушки зашевелились от холодных капелек, падающих на них с пасмурного неба, которое по каким-то неясным причинам хмурилось на этот мир. Приложив несколько больше усилий, чем требовалось, Кэмури разлепила глаза и встряхнула головой, отчётливо ощущая, как тело заныло от неожиданного пробуждения. Было так странно чувствовать прохладный воздух, обволакивающий её, как одеяло, на коже. Тем не менее спина и вся нижняя часть туловища определённо онемела от того, что она просидела в одном положении всю ночь. От осознания девушка чуть было не подскочила на гнущиеся ноги. Она провела в лесу всю ночь!.. Это ужасное откровение повергло её в шок, поэтому она лишь сильнее задрожала, борясь с тем, чтобы не думать, что будет с ней, когда она вернётся домой. Кэмури осмотрелась: вокруг неё просыпалась вся опушка; медленно выползали еле различимые насекомые из укрытый, прячась от лёгкого дождика за примятыми травами; листья шевелились, управляемые ветром, кружащие в завлекательном танце; редкие птицы переговаривались между собой, видимо потешаясь над девушкой за её наивность. В целом, лес выглядел так же, как и вчера, когда она в него вошла. Ничего не изменилось… А что собственно должно было поменяться?       Кэмури наконец оторвалась от наблюдения за лесом и сосредоточилась на другой цели: нужно было обязательно подняться. Ноги затекли, находившись в одном положении всю ночь, и от этого возникли некоторые трудности, которые не позволили ей сразу же встать. Девушка глубоко вздохнула и рывком, опираясь на дерево, ставшее незамысловатой кроватью, поднялась на ноги, всё-таки не устояв и покачнувшись. От такого резкого движения у неё закружилась голова, но она не дала себе упасть вновь: дерево надёжно поддержало, как старый товарищ.       Закусив губу до боли, Кэмури впервые в своей жизни поддалась секундной злости… на себя. Как можно было так опрометчиво поступить: прийти в такое место, так ещё и ночь в нём провести? Она сгорала от стыда и негодования на саму себя. Неужели вчерашняя боль сильно повлияла на разум, и её инстинкты самосохранения дали слабину? Нет. Ей просто хотелось побыть в одиночестве, подальше от людей, которые постоянно унижали и вредили… Кэмури постояла ещё немного, приходя в себя и смотря на «обиженное» небо, которое вгоняло своими поблекшими красками в уныние. А потом, когда ощутила, что может без проблем двигаться, отправилась обратно… домой. Лес всегда был для неё «другом», поэтому даже будучи маленькой девочкой она находила путь назад без каких-либо трудностей. Так и в этот раз.       Кэмури медленно ковыляла, хоть и пыталась ускориться, но этому мешали затёкшие конечности, а ещё спина. Она не могла определить, насколько сильно ей вчера досталось, но по ощущениям повреждения были не только внешние, но и внутренние. Издав невесёлый смешок, девушка задумалась, какие ещё наказания она получит от мачехи и сестры, когда вернётся в особняк. Они всегда привередливо цеплялись к ней по-любому поводу, даже когда матушка ещё не ходила беременной.       Ещё раньше… когда Сакура пришла в дом семьи Кадзиясики, она с первого взгляда возненавидела Кэмури. Просто за одно лишь существование. Узнав о её позорном секрете, казалось, ненависть женщины достигла абсолюта. Мачеха не упускала ни единой возможности, чтобы не напомнить об этом самой падчерице. Сакура заставляла её делать работу слуги, и даже сверх этого, отчего девушка валилась от усталости и просыпалась выжатой, как лимон на следующее утро. Кэмури привыкла и к тяжёлому труду, и к оскорблениям, решив всё сносить в молчании и покорности, опустив послушно взгляд в деревянный пол. Даже злости не хватало на женщину, хозяйничавшую теперь в семейном гнёздышке. Всё равно госпожа никуда не денется, потому что отец сделал её женой и полюбил после того…       Кэмури отмахнулась от этих мыслей, посчитав их незначительными. Она не обращала внимания на необычайно густой лес, на буйство красок этим летом, которое было весьма прохладным в отличие от прошлых. Видимо, боги пожелали дать им немного дождя, и засухи, к счастью, не предвиделось в ближайшие недели. Когда девушка была в этом поистине родном лесу раньше, она часто ходила к речке, играла с корнями деревьев и наблюдала за животным миром. Но настоящее сильно придавило её: поручения матушки были настолько тяжелым бременем, что девушка перестала радоваться обычным пустякам; не ощущала вкуса еды, даже если она была вкусной; бесцельно проводила свои дни в комнате, пялясь в потолок и предаваясь мечтам, забиравшим её в сонное царство. Она не могла заниматься ничем, кроме сна, потому что ей не давали рукописей, предполагая, что незачем учиться той, кто всё равно не выходил во внешний мир. Отец дал ей чудесное образование, которое продлилось до четырнадцати лет. Но после этого мачеха вмешалась, убедив всех, что Кэмури совершенно взрослая, а полученные знания нисколько не помогли ей стать чуточку более значимой для семьи. После этого дня и до сегодняшнего девушка с лисьими ушами ни разу не коснулась ни одной книги. Она довольствовалась тем, что запомнила все прочитанные ранее от корки до корки, но жалела, что не могла изучить новые. Ей не давали рисовать, хоть она и обладала некоторыми способностями к этому предмету. У неё получалось делать неплохие картины, которые вызывали искреннее восхищение у учителей. В музыке и стихосложении она была не столь искусна и успешна, но получала на свои старания удовлетворительный кивок. Однако и музицировать ей запрещалось, потому что так бы она могла помешать заниматься и сосредотачиваться младшей сестре. Стихосложения же стали запретной темой, как и книги, к которым девушке не давали коснуться даже кончиком пальца.       Кэмури от воспоминаний зажмурилась, пытаясь затолкнуть горечь подальше. Она её сглотнула, проглатывая точно так же, как обычно проглатывала унижения. Когда-то давно она подарила один из своих рисунков новой жене отца, когда она только поселилась в их доме. Маленькая девочка пришла в покои Сакуры и протянула бумагу, на которой нарисовала птиц и пионы, сказав, что матушка похожа своим благоуханием на них. Кэмури ждала, что новая жена посмотрит на её рисунок, и примет его, как и её саму в роли своей дочери. Девочке так недоставало материнской любви, которой была лишена с самого рождения. Она нуждалась в заботе и внимании мамы сильно, как и все дети в её возрасте. И всё, чего хотела тогда Кэмури, это лишь капельку снисхождения, которое так и не смогла получить от отца. Однако… мачеха поглядела на её рисунок безразлично и холодно, а в следующую секунду раздался звук рвущейся напополам бумаги. Кэмури окоченела, с непонятными чувствами наблюдая за тем, как её труды разрывали в клочья. Сакура уничтожила подарок, а потом сказала, чтобы больше та никогда в жизни не приносила ей что-нибудь столь жалкое и ужасное. После этого случая Кэмури больше никогда не бралась за кисть, не смотрела на рисунки, не прикасаясь к этому занятию ни разумом, ни телом.       Девушка ещё немного прошлась и надела на голову платок, заставив уши покорно сложиться и не двигаться. Она наметила себе незамысловатый план действий: вернувшись в свою комнату, постарается осмотреть и прочистить раны, потом по первому зову домочадцев спуститься и будет выполнять обыденные обязанности. По ощущением оставался час до рассвета, а это означало, что она успеет вернуться, и никто не заметит, как девушка где-то пропадала всю ночь. Она считала, что такое вполне может сработать, а и если нет… то кому было дело, что делала Кэмури? Никто до сих пор не интересовался её жизнью.       Старшая дочь через некоторое время всё же добралась до стен дома, прошлась до дырки, через которую вышла в лес, и занырнула в неё, молясь всем богам, чтобы её не обнаружили в таком положении. Благо никого на улице не оказалось, и она с надеждой бросилась ко входу в дом, бесшумно, на цыпочках пробираясь к своему надёжному убежищу. Казалось, что все слуги ещё спали, а это означало, что никто не видел, как она не вернулась ночью в свою комнату. У Кэмури от радости зашевелились ушки под платком, но она заставила их успокоиться, как и себя саму. Она ещё не достигла спасительной опочивальни.       Поднимаясь на второй этаж, девушка старалась шагать туда, где под ногами не скрипнуло бы древко. К счастью, за все годы, которые ей пришлось провести в тени, скрывая существование, Кэмури научилась становиться бесшумной и безмолвной, как призрак. Она наконец оказалась на втором этаже, огляделась по сторонам, убеждаясь, что все сёдзи сдвинуты и что никто не стремился выйти из них к ней навстречу. Кэмури с той же осторожностью направилась к дальней комнате, в которой с детства жила. Она уже видела цель, которая становилась всё ближе с каждой секундой. И девушка позволила себе расслабиться и с наслаждением выдохнуть, ведь её ночная вылазка вновь осталась незамеченной.       Не успела старшая дочь пройти мимо сёдзи младшей дочери, как те полностью с глухим звуком раскрылись. Кэмури со страхом повернула голову, увидев Аямэ в ночной юкате с недобрым блеском в глазах, и застыла прямо перед тем, как сделать очередной шаг. Девушку прошиб холодный пот, спина заныла ещё сильнее, а в горле появились какие-то спазмы, не позволяющие издать ни звука. Аямэ стояла и смотрела на неё с удовлетворением, которое только могла испытывать от страха, который испытывала в этот момент Кэмури. Младшая сестра наклонила голову набок, отступив на шаг, а потом её голос, подобный лепестку розы, прорезал образовавшуюся тишину:       — Кэмури, сестрица, проходи, — пригласила девушку в свою комнату певучим шепотом, в гостеприимном жесте протягивая руку.       Старшая сестра дрогнула в неуверенности, оглянулась по сторонам, боясь, что кто-нибудь выйдет и заметит их, а потом всё же двинулась вперёд, принимая приглашение младшенькой. Кэмури инстинктивно потянулась к концам платка, прижимая их посильнее к голове.       — Ты не пожелаешь мне доброго утро, сестрица? — обманчиво дружелюбно поинтересовалась младшая дочь семейства Кадзиясики.       — Доброе утро, молодая госпожа, — спохватилась Кэмури, делая не низкий, но поклон, который бы удовлетворил сестру, продолжая сжимать платок до белых костяшек. Она не могла обращаться неофициально ни к мачехе, ни даже к собственной сестре. И хоть Кэмури тоже являлась членом семьи Кадзиясики, девушка не имела никаких прав, как остальные домочадцы. И обращение к ней звучало иногда даже хуже, чем к слуге.       Аямэ, в отличие от всех живущих в особняке, не знала об ужасном происхождении своей сестры, но это не мешало ей повторять за матерью и оскорблять её при удобном случае. Младшая сестра чувствовала себя хозяйкой положения, а потому вальяжно прошлась по своей прекрасной, как и она сама, комнате, присаживаясь на пол. Её хищный взгляд путешествовал по лицу старшей сестры, и она презрительно прищурилась, когда увидела кровь и грязь на юкате Кэмури. Аямэ помотала головой, фыркая.       — Ты выглядишь хуже бедняка, сестрица, — выплюнула она мелодичным голосом, сморщившись от омерзения. — Какая же ты неопрятная и вонючая, как собака. Лучше бы тебе построили будку на улице, тогда у нас в доме было гораздо чище.       Слова младшей сестры ранили посильнее, чем мачехи. Несмотря на различия, существовавшие между ними, они родились от одного отца и были семьей, но от этого крепкие и надёжные чувства в Аямэ не поселились.       Кэмури же помнила, как заглядывала в спокойное лицо спящего младенца, которого иногда успокаивала своим слабым и не сильно музыкальным голосом, напевая неясную мелодию из собственного детства, чтобы убаюкать. Аямэ часто в младенчестве плохо спала, и девушка приходила успокаивать её, когда никто не мог этого сделать. И, естественно, в тайне, под покровом ночи. Помня о том, какой была сестра беззащитной и чудесной малышкой, Кэмури просто не могла принять образ, который видела перед собой каждый раз, когда та чуть подросла. Кэмури не раз разбивало это сердце. Сестра выросла и без особого повода стала относиться к ней столь же нетерпимо, сколь и мать. И всё же она заставила себя забыть об этих воспоминаниях сейчас… Девушка с каштановыми волосами не позволяла себе сесть и не говорила с младшей сестрой, боясь получить наказание и за это. Она ждала, пока ей позволят говорить.       — Скажи мне, Кэмури. — Аямэ не обременяла себя уважительным обращением к ней, даже несмотря на то, что девушка была старше. — Почему ты всё ещё здесь?       Казалось, этот вопрос разрешал ей наконец высказаться, и тем не менее Кэмури не осмеливалась заговорить, потому что действительно не знала ответа. Сестра глядела на неё беспощадно, собственноручно уничтожая последние крохи, что остались от гордости старшей сестры. Девушка потупилась в пол, не представляя, какие слова можно выдавить из себя и какие та сочтёт хорошим ответом. Кэмури никогда не думала, почему действительно оставалась в этом доме. По какой причине она не пыталась сбежать отсюда, даже пока гуляла по лесу? Почему продолжала терпеть унизительное отношение? Кэмури хорошо знала ответ на этот вопрос, а потому, не задумываясь, мысленно проговорила его. Потому что ей некуда было идти. Кэмури совершенно не знала, куда податься с таким происхождением, как у неё. Ни один человек не принял бы в свой дом…       Кицунэ, хоть и наполовину.       Никто бы никогда не стал относится к лисе с добротой или снисхождением, боясь того, что может принести её присутствие рядом с человеком. Отец боялся оставаться с ней наедине, мачеха и сестра не терпели её общества, избегая и наказывая всевозможными способами… только бы она была подальше и не пыталась с ними сблизиться. Никто не хотел быть рядом с девушкой, страшась последствий и того, что с ними может случиться. А вдруг она задумает запутать и убить их, как знаменитые сородичи? А вдруг захочет выпить из них кровь, душу, сожрать сердце или печень, обгладывая кости?       Вот только они не знали, что Кэмури никогда не чувствовала таких животных потугов, что ни разу в жизни не ощущала потребности в чьём-то сердце или печени. Девушка вообще живому существу вред не могла причинить, даже беспомощную бабочку, запутавшуюся в паутине, выпускала на свободу или раненую птицу выхаживала у себя в комнате, а потом отпускала. Она бы не позволила себе причинить вред близким. Но те настолько сильно укоренили в своем сознании образ «хитрой кицунэ, желающей их сожрать», что они и не думали менять устоявшееся мнение. А Кэмури уже и не пыталась переубедить… Так что девушка не сомневалась, что как только люди узнают о том, кто она, то сразу же ополчаться и постараются всеми силами избавиться от лисицы наполовину. А ей не хотелось умирать. Не хотелось быть пойманной или закованной в цепи, сидящей в клетке…       — Я не знаю, молодая госпожа, — она соврала осознанно, зная, что тайна не должна быть раскрыта. Кэмури боялась, что ненависть сестры обрушилась бы на неё новыми волнами, которые были бы гораздо мощнее прежних. Её бедное сердце сжалось от осознания всего этого.       — Видимо, ты всё ещё нужна матушке и достопочтенному отцу, — Аямэ сверкнула глазами и хмыкнула, прикрывая рот частью своей юкаты. — Но на их месте я бы продала тебя подороже в дом ойран или ещё куда-нибудь. Ты всё равно отвратительно справляешься со своими обязанностями, а так бы приносила немного пользы. Мы бы могли выручить деньги на меня и моё приданное. Может всё-таки предложить этот вариант матушке…       От произнесённых слов у Кэмури перехватило дыхание и пересохло во рту. Она просто не представляла себя в роли ойран, ей было бы отвратило находиться в столь низком статусе. К тому же… девушке было не по себе от того, что какие-то люди будут посягать на неё… в прямом и переносом смысле. Или в роли раба, хотя её положение сейчас от этого ничем не отличалось. Но здесь она хотя бы жила среди знакомых стен, а рядом стоял лес, в который девушка могла сбежать, чтобы выплакаться обрести внутреннее равновесие. Она поспешила сесть на колени и уткнуться лбом в пол, как и вчера в главном зале.       — Прошу вас, молодая госпожа, не говорите столь жестокие слова! Я обещаю исправиться и больше не делать такие глупые ошибки, — голос девушки звучал отчаянно и подрагивал от боли, искрящейся в груди. Она поддалась вперёд и подняла взгляд на Аямэ, которая оставалась неподвижной, будто статуя божества. Её приподнятые губы сложились в довольной и красивой усмешке. — Сжальтесь…       — Жалкая дура, — высокомерно прошипела младшая сестра, отворачивая голову, не желая смотреть на фигуру, склоняющуюся для неё. — Однако не об этом я хотела поговорить с тобой.       Кэмури с воодушевлением ожидала, что скажет Аямэ, успокаивая подскочивший пульс размеренным и глубоким дыханием. Младшая сестра не стала подкидывать матушке идеи, и это звучало, как самое настоящее благословение. А если она отвлеклась, то точно не будет потом поднимать этот вопрос в большом зале. Кэмури радовалась, наклонив голову в пол, чтобы младшая сестричка не увидела её выражения лица. Но не долго всё складывалось так удачно.       — Где ты была сегодня ночью? — с невероятным любопытством в голосе задала вопрос Аямэ.       Кэмури медленно подняла испуганный взгляд на сестру, и тут же услышала собственные учащённые удары сердца. Младшая дочь каким-то образом заметила отсутствие девушки, и это было очень тревожным звоночком. Старшая сестра вновь задышала, но теперь тихо, на сей раз восстанавливая утерянное спокойствие. И всё же Кэмури волновал один вопрос: как сестра узнала о том, что она уходила? Никто не догадывался про дырку в стене, а это значило, что Аямэ караулила её весь день здесь, чтобы, как только та вернулась, вновь поиздеваться над ней. Другого варианта просто не возникало. Кэмури мысленно посетовала на себя, что вчера осталась в этом лесу, а надо было вместо сна вернуться сюда. Она попыталась придать своему виду немного уверенности, которой в реальности никогда не существовало и заговорила:       — Я уходила в лес, потом вернулась в комнату, — сказала полуправду старшая дочь, не желая врать собственной сестре. Аямэ, конечно, не заслуживала такого отношения, но Кэмури испытывала к ней добрые чувства, которые за столь долгий период издевательств и насмешек, не изменились. — Сейчас я вновь была на улице. Мне разрешено выходить туда, пока все спят.       Казалось, что эти слова, брошенные Кэмури, смогут убедить Аямэ в невиновности сестры. Несмотря на то, что наполовину лисичка пыталась говорить правду, ложь у неё выходила намного лучше и красноречивее. Всё-таки скорее это было частью натуры самой Кэмури. Кицунэ — природные обманщики. И девушка переняла эту черту от своих родичей, но нисколько ею не гордилась, предпочитая не использовать, а то и вовсе подавлять в себе всё, что связывало с лисьим происхождением. Кэмури ненавидела себя больше, чем мачеха или сестра… А потому никогда не обращалась ни к способностям ко лжи, ни к каким-либо другим скрытым талантам, считая их проклятием, даже скорее, недугом. К сожалению, от такой болезни, постигшей её, не существовало никакого лекарства.       Тем не менее младшая сестра нисколько по виду не поверила в попытку девушки оправдаться. Аямэ иронично подняла бровь и изобразила на лице лёгкое недоумение, граничащее с… взволнованностью. Но эти чувства были лишь маской, которую та нацепила для представления в своей комнате. Кэмури насторожилась, лихорадочно придумывая, что ещё можно было придумать в качестве аргумента к такому нахальному самоуправству.       — Тебя не было в комнате, — улыбнулась с ехидством младшая госпожа дома Кадзиясики, делая взгляд более ожесточенным и оценивающим одновременно. — Я повторю вопрос: где ты была?       — Госпожа… — у Кэмури не было прав на ошибку, но она ошиблась, так ещё и столь глупо. Она попыталась что-либо сказать… хоть что-нибудь, что могло бы помочь выкрутиться перед Аямэ, но слова застряли комом в горле. Однако сестра резко подняла ладонь, призывая её к молчанию.       — Послушай, моя дорогая глупая сестра, — обратилась к ней с нежной манерой, за которой скрывалась угроза. — Не думай, что я настолько невнимательна, и не замечу твоего отсутствия. Я не видела, чтобы ты переступила порог своей комнаты. И я всю ночь просидела здесь, ожидая твоего возвращения после наверняка «невероятных» ночных приключений…       — Молодая госпожа, вы ошибаетесь. Я находилась в комнате… — не успев договорить фразу тихим шепотом, девушка пропитала её липким и грязным враньём. Осмелевшая Кэмури почувствовала, что голос даже не дрогнул.       — Хватит лгать, идиотка! — её голос был готов выскочить за сёдзи и разбудить остальных, живущих в особняке. Но сестра быстро подавила крик. Аямэ выровняла выражение лица на безразлично-нейтральное. — Я знаю это, и ты никак не сможешь оправдаться передо мной. Поэтому следующий вопрос: что ты там делала?       — Просто гуляла, — сразу же ответила Кэмури, уняв дрожь от слов сестры моментально. Она старалась не смотреть ей в глаза, боясь, что в любой момент из неё вырвется мученический вздох.       — Неужели? — захлопала тёмными глазами младшая дочь, как двумя драгоценными камнями. Она вновь скрыла рот за рукавом юкаты, со скептицизмом во взгляде смерив старшую сестру. — А мне кажется тут дело в другом. Ты встречалась в лесу с мужчиной, да?       Кэмури открыла рот от удивления, глаза округлились, став похожими на два блюдца, и у неё тут же в голову полезли непрошеные воспоминания о том, кого она встретила в лесу прошлой ночью. Вдруг в мыслях появился образ самурая, от которого у неё пробежали мурашки по коже… Жаль, что она не смогла увидеть его лицо. Однако девушка хорошо запомнила это фиолетовое кимоно, остроконечные длинные волосы, отливающие алым, и меч, который хотелось подержать в руках, и узнать, кто его сотворил. А ещё запах мужчины… был просто отвратительным. Неизвестный самурай пах кровью, плотью, костями и смертью, от него воротило дух и хотелось неминуемо сбежать на край света, лишь бы тот не достал. Самурай не вызвал в ней ничего, кроме искреннего страха и граничащего с ним неподдельного любопытства. Кто он? Зачем был в том лесу? Почему его запах не был таким, как у других людей? Кэмури не могла никак собраться с мыслями, ведь они неуклонно возвращались к той ночи. К уверенной поступи самурая, который чуть её не убил. Но самое странное в этой встрече то, что после её неожиданного вопроса, он отступил. Кэмури вновь и вновь прокручивала в голове этот чёткий и ясный ответ: «нет». Она не похожа на демона, в которого её облачили родственники. Самурай видел уши, но по какой-то причине ответил отрицательно.       Почему? Почему из всех людей только он сказал «нет»?       Но сейчас она не должна об этом думать. Помедлив немного, Кэмури собралась с силами и метнула в сестру покорный взгляд.       — Молодая госпожа, поверьте, я просто гуляла по лесу. У меня нет никого, с кем бы я могла встретиться там, особенно в ночное время суток. — Естественно, был непонятный и опасный самурай, который всё ещё мог находиться в лесу, но Кэмури бы побоялась испытывать судьбу вновь и встретиться с ним там… во всяком случае, безоружной. Не то, чтобы она вообще когда-либо держала в руках меч или владела искусством фехтования, но с каким-либо тяжелым предметом всяко лучше, чем с голыми руками да мокрыми тонкими ветками под боком.       — Лжешь, — категорично обвинила она, и Кэмури вспомнила, что, несмотря на копирование матери, Аямэ всего лишь ребёнок с очень сильным желанием доказать свою правоту. Она всегда была упёртой, как ослица.       — Нет, я нисколько не вру, — всего-навсего подтвердила очевидное Кэмури, удивляясь бурной фантазии младшей сестры. Как ей только могла прийти такое в голову? — Вы же знаете, что у меня нет друзей, как у вас.       — Что ж, я согласна с тобой, — неохотно кивнула Аямэ, всё-таки согласившись с последним аргументом, а потом вновь расцвела в хитроумной улыбке. — У такой вонючей и грязной девушки, как ты, просто не может быть достойного жениха.       Слова младшей сестры кольнули тонкую и оголенную грань души, которая ничем не могла быть защищена, отчего Кэмури лишь понуро опустила плечи. Ни один мужчина, и из этого списка просто не существовало исключений, не станет принимать в своём доме кицунэ, даже если та не хочет причинять ему вреда. Девушка горько осознавала, что мужа ей никогда не найти, потому что ни один мужчина не доверит своё сердце хитрой лисице. Отец уже сделал это раньше и поплатился. А у неё не было и шанса. От этого Кэмури печалилась сильнее, ведь даже здесь от неё для семьи не было никакого проку.       — Тем не менее я не могу выпустить из внимания, что ты можешь гулять так… долго, — с искреннюю озабоченностью к данной проблеме изъявила Аямэ, слегка пошевелившись на своем месте. — Это противоречит правилам, которые установила матушка. А я не могу допустить, чтобы она окончательно расстроилась из-за твоей вольности.       — Молодая госпожа, я бы никогда не посмела нарушить правила достопочтенной госпожи Кадзиясики, — вновь склонилась в поклоне Кэмури, выражая полное благоговение к мачехе. Она ненавидела эти дурацкие правила, которых должна придерживаться: кланяться, разговаривать с разрешения и только с почтением, не перебивать, делать всё, что прикажут… Но из-за сложившихся обстоятельств не могла высказывать мнение открыто и свободно. Сестра бы тут же влепила пощечину.       — Мне нисколько не интересно твоё мнение, Кэмури, поэтому попридержи язык за зубами, — пригрозила младшая дочь, яростно посмотрев на неё. Под таким взглядом все слуги в поместье дрожали от страха, потому что дочь была не менее жестока, чем мать. Хотя её пытки были куда изощрённее. — Я решила, что расскажу матушке о твоих гулянках по ночам.       От страха Кэмури впилась ногтями в ладони, почувствовав, как они расцарапали мозолистую кожу. Резкая, но терпимая боль отрезвила сознание, и девушка смогла собрать по крупицам собственную смелость. Страшно было даже представить, что в таком случае сделает с ней мачеха. У неё была абсолютная власть над этим особняком, никто даже и не думал оспорить все решения, принимаемые госпожой Кадзиясики. Кэмури мрачно опустила голову и коснулась лбом пола, с печалью в душе понимая, что её дни были почти сочтены. Если матушка не жалела девушку до этого дня, то после жалобы Аямэ не станет жалеть и дальше. Кицунэ тоскливо размышляла, какие же ей предстоит выдержать наказания? Сакура точно приказала бы, чтобы старшую дочь забили палками, а счет увеличили до ста или до ста пятидесяти…       — Однако, у меня на тебя другие планы, — внезапно заявила младшая сестра, прорезая невеселые мысли старшей.       Девушка издала судорожный вздох, не сдержавшись, и подняла слегка голову. Она не верила своим ушам. Видимо, и зрение, и слух сейчас подводили её, заменив реальность галлюцинацией. Кэмури внимательно поглядела в лицо сестры, не обремененное неровностями или дефектами. Аямэ прожгла её взглядом, в котором не осталось ни капли сострадания. Не выдержав, девушка побледнела и вздохнула вновь, ведь надежда на то, что сестра просто так смилуется над ней тлела с невероятной скоростью. Полукровка кицунэ долгие минуты раздумывала: если бы их жизни сложились по-другому, стала бы сама Кэмури так вести себя с сестрой? И пока не могла найти ответа, да не успела, потому что младшая дочь наконец нарушила тишину:       — Уверена, ты задаёшься вопросом, почему я вдруг изменила решение, — высокомерно произнесла она, незамедлительно продолжив. — Как ты помнишь, достопочтенные родители решили заключить брак между мной и наследником семейства Бусида, который является потомственным самураем. Мы — их ближайшие союзники, и это бракосочетание только укрепит взаимоотношения с нашими родами. Поэтому я должна буду переехать к своему будущему мужу в поместье, но, к сожалению, не было известно, когда это произойдёт. Тем не менее недавно я узнала, что это случиться после того, как матушка родит и немного восстановится. А рожать матушка уже будет на следующей неделе… Но это не важно, потому что у меня есть к тебе предложение, от которого ты не сможешь на сей раз отказаться.       Кэмури поражалась тому, насколько её сестра хорошо разбирается во всех перипетиях их семейных дел. Она из-за своего статуса в особняке никогда не имела допуска к решению проблем или вопросов, и только могла догадываться о том, сколько же отец ведёт дел за пределами особняка Кадзиясики. Несмотря на то, что ей хотелось окунуться в дела и помочь семье, мачеха, как собственно и отец, считали, что она недостойна такой чести. Но до неё всё же долетали слухи от слуг о том, что семейство Бусида подчиняется напрямую даймё в провинции Хитати, очень известному роду Мацудайра, который славился одним из видных представителей — первым сёгуном новой династии, Токугавой Иэясу. То, что такие люди решили обратить внимание на обычное семейство кузнецов, говорило, что они были впечатлены мастерством отца и желали прибрать к рукам все его таланты, чтобы никаким другим семьям не достался такой алмаз. Бусида действительно заключили договор с Кадзиясики и надеялись не только породниться с семьёй, но и приобрести монополию на оружия, изготавливаемые отцом. Кэмури хорошо понимала, что такое соглашение невероятная удача для всех, особенно для отца, а ещё, что расстроить замужество было бы ужасной, просто кошмарной ошибкой, которая предвещала самые неожиданные последствия. Такое предложение нельзя было отклонить, иначе их семья могла бы навлечь гнев даймё. Посмотрев вновь на сестру краем глаза, девушка поняла, что Аямэ говорила серьёзно: через несколько недель она переедет в провинцию Хитати и вряд ли… они увидятся вновь.       — Дорогая сестра, это значит, что вы скоро покинете нас, — с грустью проговорила Кэмури, на мгновение забывая, что обращаться к Аямэ можно было только официально и без слова «сестра». Потому что она ненавидела, когда старшая дочь так её называла.       Младшая сестра подлетела к ней так быстро, что Кэмури даже зажмуриться не успела; не осознала и того, когда нежная ладонь сестры ударила её, отчего моментально появилась боль, расползающаяся по щеке. Кэмури приложила охладевшие пальцы к лицу, чувствуя, как та пульсирует от боли. Наверное, останется след от рук младшей сестры. Старшая сестра удивлено взглянула на Аямэ, в лице которой плясали ярость и злость, не похожие ни на что, что девушка видела раньше. Младшая дочь выдохнула и вернулась на место, с изяществом присев на мягкую подушку.       — Ты не имеешь никакого права назвать меня сестрой, — выплюнула без сожаления Аямэ, сверкнув тёмными глазами в неё. — Но это правда. Я скоро уеду. — Несмотря на тот гнев, который лился из сестры водопадом, она принимала действительность. — Однако… ты поедешь со мной.       Кэмури изумлённо втянула носом воздух, резко подняв туловище в вертикальное положение, отчего у неё заболела спина. Она сморщилась от боли, но тут же обдумала слова сестры. Аямэ не могла забрать её с собой к мужу, так как никто не должен был узнать о секрете дома Кадзиясики. Кэмури не хотела подставлять отца, мачеху и сестру, у которой должно было сложиться хорошее будущее в семье Бусида. А это значило, что она никогда в своей жизни не сможет покинуть особняк. Если другие люди узнали бы о Кэмури, то их семью навечно заклеймили позором.       — Но я не могу… — взволнованно прошептала полукицунэ, с мольбой смотря на сестру, чтобы та передумала и отказалась от этой идеи.       — Это не тебе решать, — отрезала Аямэ, махнув рукой на сёдзи. — Ты поедешь со мной, как моя личная служанка, даже муж не сможет мне возразить насчёт этого. Ведь у меня нет личных слуг в отличие от матушки и отца. Ты же будешь прислуживать мне до конца своих дней и никогда не обретёшь ни собственного дома, ни мужа, ни детей. А я буду наблюдать за тем, как ты будешь стареть и покрываться морщинами, — с удовольствием, смакуя сказанное, промолвила младшая сестра. — А теперь возвращайся в свою комнату. Я поговорю с матушкой об этом.       Кэмури обречённо вышла из комнаты Аямэ и поплелась в свою, стараясь идти на цыпочках. Войдя, она тихонько закрыла сёдзи и скатилась в пол, пряча в руках своё измученное лицо. Девушка так устала от того, что все в этом доме стараются задеть её за живое. Она уже и не помнила, когда в последний раз в своей жизни слышала ласковые слова или чтобы хоть кто-нибудь попытался сделать приятное. Или просто, чтобы никто не трогал…       В голове случайно всплыл ночной незнакомец с его ледяным ответом. Он был таким чётким, словно он даже не сомневался в её вопросе. Кэмури задумчиво прокрутила его образ, запах и звук голоса, надеясь, что она когда-нибудь встретит самурая, что она в любом случае узнает его, потому что такого человека невозможно забыть. И она задаст ему единственный вопрос:       «Почему вы не считаете меня чудовищем, господин самурай?»       Кэмури почувствовала, как сдерживаемые до сих пор слёзы, скатились из глаз и медленно потекли к подбородку. Она устала. Ей нужно было выплакать всё, что скопилось за все эти дни. И Кэмури позволила горьким чувствам взять над собой вверх.

***

      Кэмури с подносами в руках и лежащими на них тарелками, в которых находились рис и унаги, политый кислым соусом, и чашками, наполненными вкусным жасминовым чаем, поднялась и постучалась в древко к бабушке и дедушке. Ей открыли почти сразу же, и она очень осторожно вошла в комнату, в которой было не так уж много вещей по сравнению с комнатой мачехи, положила подносы на маленький столик перед уже сидящими напротив стариками. Они, что было странным, решили лично попросить Кэмури приготовить и принести им поесть в покои. Она не могла ослушаться и сделала всё в соответствии с их вкусами: дедушке нужно было добавить побольше соуса, а бабушка любила вкусить чуть больше риса. Старики сидели и поглядывали на неё с безразличными лицами, в которых однако виднелась капелька интереса.       — Как твоя спина, Кэмури? — спросила как бы невзначай бабушка, Чинетсу Кадзиясики. Её седые волосы были заплетены в причудливый пучок. А лицо было хоть и полным морщин, но живым и строгим, как у отца. Она была очень крепкой дамой и поговаривали, что могла с легкостью свалить навзничь горного оленя. В её глазах ониксового цвета никогда не затухал огонь.       — Нашла у кого интересоваться здоровьем, Чинетсу, — ворчливо пробурчал дедушка, зыркая на Кэмури с той же неприязнью, с которой смотрели все в этом доме. Ивао Кадзиясики когда-то очень давно передал кузнечное дело в руки своего единственного выжившего и талантливого сына. Он был уже старым и лысым, и не мог продолжать дело кузнеца. В свое время Ивао не был так знаменит, как сын, но нисколько не завидовал его успеху. Дедушка был благодарен, что Тецуя не забыл о них с бабушкой, и что решил взять заботу о старших членах на себя. Кэмури замечала сходства сына с отцом, но поражалась ещё и тому, что и сама была на них похожа. Как бы то ни было, дедушка тоже относился к первой своей внучке не лучше своего сына.       — Замолчи, дряхлый старик, а лучше съешь свою порцию риса, — в ответ на его реплику в приказном тоне и с силой бросила бабушка Чинетсу, сложив брови домиком. Если кто и считал, что в их семье именно мужчины пользовались авторитетом, то это было не совсем так. Чинетсу Кадзиясики являлась полноправной хозяйкой этого дома до прихода мачехи и вступления в наследство отца. Даже такого непробиваемого человека, как Ивао, она строила, и тот даже слова не мог ей сказать.       — Всё в порядке, о-баа-сама. — Когда Кэмури выплакала всё, что у неё было, то решила заняться своими ранами, оставленными палками. Она порыскала в ящичках и нашла какие-то старые мази на основе трав. Кое-как превозмогая боль, девушка намазала банку мази на спину, полностью израсходовав её. Эффекта ещё не чувствовалось, но прохладная мазь приятно ощущалась и пахла на коже. Поменяв старую одежду на новую, Кэмури обрадовалась: ткань новой юкаты была холодной и легкой на ощупь. А ещё она была нежно голубого цвета и на ней были расшиты несколько узоров, состоящих из прямых линий. Эту юкату она получила как раз от бабушки когда-то давно, и перед приходим сюда Кэмури решила её надеть. Так что полу-кицунэ хорошо себя чувствовала, хоть и опустошение, царившее в душе так и не прошло. — Приятного аппетита.       Кэмури поспешила поклониться и выйти из комнаты, чтобы и дальше выполнять свои обязанности, но бабушка одним слабым движением руки остановила её. Девушка застыла на месте, не зная, куда себя деть, а старички тем временем приступили к еде, не обратив внимания на недоумение внучки.       — Надеюсь, эта глупая женщина наконец родит нам внука. Иначе от неё действительно не было никакого проку, — проговорила Чинетсу, закинув в рот риса с унаги. Кэмури слабо улыбнулась, продолжая стоять, ведь ей не разрешили сесть: бабушка очень жирно намекала на Сакуру, которую невзлюбила с самого первого взгляда.       — Как ты можешь так говорить о нашей невестке? — недовольно вспылил дед, треснув не сильно по низкому столику. — Сакура-сан обучена манерам, всегда обходительно к нам относится и заботится о нашем благополучии не хуже сына. А ещё она красива, как сама богиня, и носит под сердцем долгожданного наследника семьи Кадзиясики.       Всю свою речь дед приправлял активными жестикуляциями, его ноздри раздувались, а изо рта во все стороны летели рис и капал соус. Бабушка с невероятной выдержкой смотрела на это всё, словно не замечая слов Ивао, и продолжила уплетать пищу.       — Мне кажется, ты забыл, где она была до прихода в семью, — через некоторое время заговорила бабушка, доев и отложив пустую тарелку на поднос. Она налила себе и дедушке чай, повернув голову к Кэмури. — Ты забыл, мой муж, что Сакура работала в доме ойран? И мы приняли её только потому, что она уже носила под сердцем ребёнка нашего сына.       Кэмури потянулась рукой ко рту, стараясь скрыть удивление, которое испытала от того, что узнала такую позорную правду о второй жене отца. Сакура во всём идеальная, но оказалась женщиной, что раньше развлекала людей. И она не была одобрена бабушкой, что говорило о том, что Сакура находилась в доме не по всеобщему согласию. Кэмури отчего-то почувствовала себя странно: теперь получалось, что их положение с Аямэ нисколько не отличались… Нет, всё же различия присутствовали. Аямэ оставалась человеком, происхождение матери которой можно было скрыть молчанием. А вот происхождение Кэмури не скроешь, ведь уши по волшебству не могли исчезнуть.       — И что? — с вызовом посмотрел на неё дедушка Ивао, а потом скосился на стоявшую рядом внучку. — Сакура-сан хотя бы не скрывала своего происхождения и не врала нашему сыну в отличие от этой твари, что породила Кэмури.       Сердце Кэмури сжалось от оскорблений в сторону матери. Она никогда не думала о ней ни плохо, ни хорошо. Если эта женщина и существовала, то Кэмури просто не хотела с ней встречаться и как-либо контактировать. Мать оставила её в этом ужасном месте и никогда не заботилась о своей дочери. Но всё же от таких жестоких слов дедушки она почувствовала укол обиды.       — Я бы посмотрела на тебя, когда бы ты увидел меня в объятиях другого мужчины. — Чинетсу нисколько не отреагировала на выпад, отчего дедушка не выдержал, встал, задев Кэмури плечом, и ушел из комнаты.       В ней остались только внучка и бабушка, которая умиротворенно потягивала жасминовый чай из чашки. Она дернула головой в сторону девушки и холодно процедила:       — Этот придурок ушёл, поэтому ты можешь сесть на это место и выпить его чай, — предложение Чинетсу Кадзиясики было приятно с большим энтузиазмом.       У бабушки было странное отношение к ней, которое отличалось от других в этой семье. Чинетсу не оскорбляла Кэмури, хоть и бывало, конечно, когда та была не в настроении; она не заставляла её убираться в их с дедушкой комнате; не пыталась придираться к словам или как-то обидеть, как сестра; не игнорировала её существование, как делал отец. Бабушка вообще редко с ней разговаривала, пытаясь, как и все, избегать, но если они и говорили, то она не повышала голос, а общалась с внучкой ровно, не принуждая Кэмури говорить официально с ней или кланяться каждую секунду. И тем не менее Чинетсу с осторожностью поддерживала связь с Кэмури, но всё-таки без предубеждения, как у всех остальных.       Кэмури медленно притронулась к чашке, отпив немного из неё. Приятный обжигающий напиток потёк по горлу, согревая его. Кэмури от удовольствия хотела взлететь на небо, потому что это был её самый любимый сорт чая. Она вновь взглянула на бабушку внимательным взглядом. Та спокойно пила чай, смотря в открытые окна на столбы деревьев во внутреннем дворе. Эта задумчивость была так знакома, словно передавалась поколениями в семье Кадзиясики. А потом бабушка тяжко вздохнула, ставя чашку на стол.       — Хотелось бы мне никогда не выходить замуж за твоего деда, Кэмури, — откровение так внезапно родилось изо рта Чинетсу, что девушка поперхнулась чаем.       — Но я думала вы любите друг друга, о-баа-сама, — слабым голосом полным неуверенности поделилась мыслями Кэмури, увидев во взгляде бабушки какую-то неуловимую тоску. Старшая дочь никогда однако не видела, чтобы бабушка и дедушка проявляли к друг другу заботу или смотрели с теплотой именно так, как глядят друг на друга возлюбленные. И хотя она ничего не знала о любви, но вряд ли люди орут друг на друга или оскорбляют, если искренне любят.       — Я никогда не любила этого жестокого и глупого человека, — сожаление так и сквозило в голосе у старушки, а в идеальной осанке появился недостаток. Кэмури хотелось как-то утешить женщину, но та не дала ей даже слова сказать. — Я любила другого.       Кэмури не знала, что ответить на эти слова бабушки. Но могла предположить, что быть женой человека, к которому ничего не чувствуешь, тяжелая пытка, и она не представляла, какого это — так жить. Однако бабушка и бровью не повела, хоть и выглядела бесконечно печальной, говоря это признание внучке.       — Всю свою жизни я любила одного самурая, с которым работала на очень уважаемого человека, — Чинетсу остановилась взглядом на глиняном чайнике и доверительно продолжила, отчего любопытство девушки лишь росло. Она не знала о таком прошлом бабушки, и вряд ли та с кем-нибудь этим делилась. — Мы с ним были практически неразлучны, потому что работали в паре. И дни, проведенные рядом с ним, были самые счастливые.       — Почему же вы расстались? — никак не могла понять старшая дочь, с недоверием смотря на старушку. Та же лишь покачала головой, призывая к молчанию своим стальным взглядом.       — Семья выдала меня замуж за другого без моего согласия, — голос Чинетсу дрогнул на мгновение, но она быстро взяла себя в руки. — А ещё они ненавидели семью моего возлюбленного, но больше всего семья терпеть не могла глупое, по их мнению, ремесло, которым они занимались на протяжении всей жизни.       — Какое ремесло? — уточнила Кэмури, подняв бровь. На ум пришло только какое-нибудь ремесло, связанное с уборкой помоев или продажей безделушек.       — Мой любимый, как и я, охотились… на демонов.       Кэмури медленно проморгалась, не ожидавшая такого поворота событий. Тем не менее она не была изумлённой, наоборот, слова Чинетсу показались ей весьма интересными. Она решила послушать бабушку, несмотря на то, что сказанное звучало как бредни сумасшедшего. Кэмури не могла представить, что демоны из мифов и легенд могли существовать, но и отрицать это, споря в комнате старших семьи Кадзиясики, было бы очень невежливо.       — И вашей семье это не нравилось? — спросила девушка, подначивая замолкнувшую старушку продолжать. Та оживилась наконец и тотчас заговорила безукоризненным тоном:       — Моя семья была против того, чтобы породниться с семьей, так называемых, истребителей демонов. Они в тайне заключили договор с кузнецами Кадзиясики, и когда всё уже было решено, я вышла замуж за наследника, бросив дело охотника. — Бабушка рассказывала о собственном кошмаре так, словно это происходило не с ней. Она глядела куда-то мимо Кэмури, окунувшись в воспоминания. — Но я не переставала любить моего милого возлюбленного. И твой дедушка… наверное, он до сих пор страдает от того, что я люблю другого, а не его. — Вот чем была обусловлена такая реакция Ивао на слова Чинетсу. Вот почему он так разозлился. — Ты не представляешь даже, насколько это больно: принадлежать одному, но любить совершенно другого. Была бы моя воля, и я бы никогда не ушла от охотников в семью.       — Мне очень жаль, о-баа-сама. — Кэмури прониклась этой историей, что-то в груди у неё сильно сдавило, а в глазах начали собираться слёзы. Бабушка жалела о том, что пришла в эту семью. И, видимо, она бы никогда её не полюбила, и Кэмури понимала, почему. Сострадание лилось из неё ключом, но бабушка пресекла это движением руки и жёстким взглядом, который на сей раз был осмысленным, избавившимся от пелены воспоминаний.       — Самураи из числа охотников на демонов часто посещают эти земли. Я надеялась когда-нибудь, что он будет гостить на этих землях… но он так и не появился, хоть я все эти годы его ждала, — ровно заявила Чинетсу, допивая последнюю чашку чая.       А в голове у Кэмури вдруг задвигались шестеренки: вдруг тот самурай, которого она видела ночью, приходился родственником бабушкиному возлюбленному или хотя бы знал того в лицо? Значит, она могла выяснить, почему тот так и не навестил бабушку. А ещё Кэмури чувствовала кожей, как Чинетсу страдала и желала хоть что-нибудь узнать о мужчине, которому отдала своё сердце. В её голове вдруг появился странный и очень опасный план, который мог стоить ей наказания. Кэмури поставила чашку со стуком, обращая на себя внимание старушки.       — О-баа-сама, вчера ночью я видела самурая в лесу… из окна госпожи Кадзиясики, когда приносила ей успокаивающий и согревающий чай. — Она быстро придумала легенду, чтобы не выдавать своего своевольное путешествия за стены. Конечно, бабушка бы не сказала ничего отцу, но в плохом настроении она могла разболтать всё, что и кому угодно. — Если вы дадите мне разрешение, то я смогу выйти из дома и найти его, расспросив про вашего возлюбленного. Я хорошо запомнила, как он выглядит и быстро справлюсь с этой задачей.       — Хм, — бабушка хмыкнула, подставив подбородок под руку. Она размышляла долгие минуты, отчего уверенность и надежда на то, чтобы выйти отсюда у Кэмури лишь таяла. Однако Чинетсу наконец вынесла окончательный вердикт. — Хорошо, разрешаю.       Кэмури образованно заулыбалась, но тут же покашляла, делая свое лицо вновь ровным и спокойным.       — Как его зовут?       — Кэзухиро Ренгоку, — сразу же ответила бабушка, мечтательно вздыхая. — Мой любимый столп пламени.       — Столп пламени? — протянула девушка, не совсем понимая, что имеет в виду Чинетсу.       — Если встретишь самурая, то спроси у него: любит ли Кэзухиро свою добрую возлюбленную, Чинетсу Ватанабэ, до сих пор? — Полностью проигнорировала вопрос Кэмури старушка, а потом злобно на неё посмотрела, словно избавляясь от оцепенения. — А теперь ступай и возвращайся к своей работе.       Кэмури взяла подносы и уже потянулась к выходу, как голос бабушки, резко догнавший её, заставил остановиться:       — Ожогов со вчерашнего у тебя и правда нет.       Девушка потрясённо застыла, а потом и правда задумалась на мгновение: никаких ожогов не осталось, во всяком случае, она их не чувствовала. Что это могло значит…       — Чего застыла?! — громким голосом, не терпящим возражений, разразилась Чинетсу. — За работу.       Кэмури вышла, решив оставить эти мысли о пролившимся на голову кипятке на потом.