Степной пожар / 燎原

Канун Лунного Нового года. Это была ночь семейных встреч, и свет, лившийся из каждого окна, был мягким и теплым. Тао Сяодун, добравшись до дома, открыл дверь, и ароматный запах тут же ударил ему в нос. Двое детей сидели на диване, ели фрукты и смотрели телевизор. Услышав его возвращение, они оба посмотрели на дверь, и один из них с улыбкой приветствовал его «Гэ». Он называл их детьми, потому что именно такими они казались. На самом деле оба были старшеклассниками в возрасте шестнадцати и семнадцати лет — подростками, уже не совсем маленькими. «На улице холодно?» — спросил светлокожий мальчик, одетый в шерстяную пижаму и с толстыми носками на ногах. Он подошел к Тао Сяодуну, который протянул ему руку, чтобы мальчик смог её потрогать. Он пощупал ладонь, двигаясь к тыльной стороне, прежде чем воскликнуть: «Ого, как холодно». Тао Сяодун забрал руку. Он положил её задней частью на руку другого человека и, переобувшись в домашние тапочки, невозмутимо сказал: «Это еще терпимо». Мальчик сжал руку Тао Сяодуна, согревая ее, а затем повернул голову, чтобы сказать другому человеку, все еще сидящему на диване: «Давайте поедим пельменей». Темноволосый мальчик на диване, ответив согласием, встал и направился на кухню. Это был дом Тао Сяодуна. Его семья. В общем, их было только трое. Рядом с ним сидел его младший брат Тао Хуайнань. Он был довольно тихим мальчиком; очень бледный, очень худой и всегда с послушным и безмятежным взглядом в глазах. — Он был красивым слепым мальчиком. В то время как мальчик, готовящий пельмени на кухне, был подобран Тао Хуайнанем в возрасте восьми лет. Мальчик вырвал у Тао Хуайнаня термос с горячим молоком, его нижняя часть тела была оголена в ледяных глубинах зимы, обнажая кожу, покрытую черными и синими пятнами. Но он схватил термос слишком сильно, пролив молоко на Тао Хуайнаня. Это была зима, когда умерли родители Тао Сяодуна и Тао Хуайнаня. Тао Сяодун отправлял прах обратно в их родной город, бедную, но живописную деревню. Он провел там свое детство, но Тао Хуайнань впервые оказался в деревне. Тао Хуайнань был поражен тем, что его молоко выхватили и пролили на него. Он не мог видеть другого, но знал, что рука, которая стукнулась об него, была ледяной и грубой. Сзади крестьянин средних лет отчитывал другого, но в его словах не было ни капли извинения. Кто-то нашел пару брюк для этого голозадого мальчика, опасаясь, что он потеряет фамильные драгоценности из-за холода. Тао Хуайнань в это время прислушивался к бессвязному гомону голосов вокруг себя и мог слышать стук зубов мальчика из-за холода. Он снял туфли и пнул их в его сторону. Другой мальчик был еще ниже его. Глаза Тао Хуайнаня не могли сфокусироваться, он просто смотрел куда-то вперед. Он приподнял подбородок и заговорил гнусавым от простуды голосом. «Надень их». Затем Тао Сяодун отнес Тао Хуайнаня в помещение, чтобы надеть другую пару обуви. — Какие пельмени ты приготовил? — Тао Хуайнань выпрямился за обеденным столом. Тао Сяодун все еще разговаривал по телефону в другой комнате, и Тао Хуайнань спросил об этом у Чи Чэна, которой принес пельмени. Чи Чэн поставил тарелку и ответил: «C бараниной». Тао Хуайнань потянулся, чтобы взять один их, но тот оттолкнул его руку. — Я уже помыл руки, — нахмурился Тао Хуайнань, баюкая тыльную сторону ладони. Чи Чэн повернулся и пошел на кухню, чтобы приготовить еще пельменей, сказав при этом: «Ты обожжешь себе кончики пальцев». С только что сваренных пельменей шёл пар. Тао Хуайнань перестал настаивать на том, чтобы прикасаться к ним, но несколько коротких ребер на соседней тарелке уже были взяты им. Тао Сяодун пошел помыть руки, когда закончил звонить, и случайно вернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как Тао Хуайнань пытается потихоньку прикоснуться к пельменям. Смеясь, он повернул голову, чтобы сказать в сторону кухни: «Ку-гэ». Чи Чэн ответил на прозвище. «Ш-ш-ш», — обратился Тао Хуайнань к своему брату, чтобы тот не рассказывал о нем. Итак, Тао Сяодун повернулся в сторону кухни с улыбкой на губах: «Не забудьте налить немного уксуса». — Я уже сделал, — сказал Чи Чэн. — О, теперь я вижу. Тао Сяодун сел. По сути, так они праздновали канун каждого Лунного Нового года; двое детей и один взрослый, символически поджигающие петарды и поедающие пельмени. Только вот запускать фейерверки и петарды в центре города в последние годы запретили, и у двух мальчишек стало на одно развлечение меньше. В прошлом году, так как они не смогли повеселиться с петардами, Тао Хуайнань сидел на диване, хорошо себя ведя, после того, как доел пельмени. Чи Чэн хотел отвести его вниз и тайно запустить несколько, но его остановил Тао Сяодун. В их сообществе было управление имуществом, которое постоянно патрулировало территорию, и он не хотел никому доставлять проблем. После этого Чи Чэн вытащил Тао Хуайнаня на балкон и распахнул все окна. Холодный порыв ветра, хлеставший их по лицам, тут же создал ощущение, будто они на улице. Тао Хуайнань был тепло одет, даже в шарфе и шапке. Чи Чэн держал его за руку, направляя ее, чтобы сжать зажигалку, выполняя движения, необходимые для зажигания фейерверка. Зажигалка щелкнула. Через несколько секунд рядом с ними раздался грохот. В это время Тао Сяодун был в гостиной и испугался шума, думая, что двое мальчишек что-то подожгли. В конце концов, когда он вышел проверить, Чи Чэн поднял голову и приложил палец к губам. Он не знал, когда это произошло, но Чи Чэн перенес сабвуферы на балкон и подключил их к своему телефону. Когда Тао Хуайнань щелкал зажигалкой, он проигрывал звук на телефоне. Тао Хуайнань не знал, что задумал Чи Чэн, но ему все равно было весело. Он все равно мог слышать только звук, поэтому дуэт в приподнятом настроении играл на балконе чуть больше часа. А Тао Сяодун, облокотившись об балкон, наблюдал за ними чуть больше часа. В этом году Тао Сяодун не собирался позволять этим двум детям, которые были довольны даже этими дешевыми развлечениями, устроить такой фальшивый фестиваль. Доев пельмени, Тао Сяодун сказал им: «Оставьте посуду, мы можем убрать её завтра. Идите одевайтесь». Тао Хуайнань по-совиному моргнул: «Куда мы идем?» Тао Сяодун уже взял в руки пальто. Надев его, он сказал: «Меньше разговоров, больше дела». Чи Чэн быстро оделся, а затем пошел помогать Тао Хуайнаню, завернув его в пуховик и надев для него шапку и перчатки. К этому моменту они были похожи на хорошо налаженный механизм; им потребовалось всего две минуты, чтобы собраться. В эту ночь Тао Сяодун вел свою машину, везя двух братьев и петарды, набитые в багажник, с кольцевой дороги скоростной автомагистрали. Многие люди запускали фейерверки на окраинах города, и небо пылало, когда они покидали внутренние районы. Тао Сяодун тоже любил играть с фейерверками, когда был маленьким, но он уже вырос. Заботы тяготили его разум, лишая настроения для таких удовольствий. В последующие годы он, казалось, потерял интерес ко многим вещам, которые раньше ему нравились. Тао Сяодуну было тридцать четыре года. Он был художником. Но он не считал себя таковым. Когда другие хвалили его за это, Тао Сяодун всегда качал головой и смеялся над собой, говоря, что он всего лишь бизнесмен. Он был одним из первых людей в стране, которые прыгнули в тату-индустрию. В свое время он был одним из первых художников-татуировщиков, представляющих Китай, получивших награды на международных тату-конвенциях, несмотря на свой юный возраст. Он принял эту профессию как рыба в воде, став виртуозом в своем ремесле, его работы легко приносили десятки тысяч за каждую работу. Тао Сяодун был постоянно занят. Казалось, он не брал выходных в году, но Лунный Новый год был перерывом, который он себе позволял. Каждый год в этот период он находил время, чтобы отпраздновать новый год с Тао Хуайнанем. Тао Сяодун часто говорил в интервью для журналов: «Не называйте меня мастером; Я также не художник. Меня даже нельзя считать ремесленником. Я просто гонюсь за большими деньгами. Мои татуировки испорчены вонью меди. Я интриган и болтун, все ради зарабатывания денег. Так что не делай из меня больше, чем я есть на самом деле. Я ничего не делал для торговли. Я делаю это только для себя». Многие обвиняли его в эгоизме. Тао Сяодун никогда этого не отрицал. Однако его определение «эго» по сравнению с другими, по-настоящему эгоистичными художниками-татуировщиками в индустрии, было немного более узким — он просто жил в реальности, поэтому его «эго» твердо стояло на ногах в этом материалистическом мире. — Мы запускаем петарды или фейерверки? — спросил Тао Хуайнань, зажигая фитиль под руководством Чи Чэна. Чи Чэн сказал: «Фейерверк». «Ой?» — Тао Хуайнань был доволен, — Мне нравится фейерверк. — Это пустая трата денег. Ты все равно ничего не увидишь. — Тогда ты можешь быть моими глазами. Тао Хуайнань улыбнулся, на самом деле не обращая внимания на его слова. — Этот фиолетовый, — сказал Чи Чэн. — Я тебе не верю. Как фейерверки могут быть фиолетовыми, если они все красные и зеленые, — сказал Тао Хуайнань, слушая, как рядом с ним один за другим взмывают в небо фейерверки. Чи Чэн поднял голову и посмотрел в небо, говоря ему: «Он действительно фиолетовый». Тао Сяодун услышал их разговор и усмехнулся, а затем пошел достать еще немного из машины. Когда он вернулся, они все еще обсуждали красный, зеленый и фиолетовый фейерверки. Чи Чэн сказал: «Теперь он синий». Тао Хуайнань ответил, все еще улыбаясь: «Я тебе не верю». Он сказал, что не верит Чи Чэну, и тот больше не пытался. Итак, Тао Сяодун выступил от его имени: «Он действительно синий. Он не блефует». — Ха, вы просто объединились против меня, — засмеялся Тао Хуайнань, тоже поднимая голову, чтобы вместе с ними посмотреть на небо. Над головой снова и снова вспыхивали фейерверки, яркие голубые вспышки ослепляли глаза. Тао Сяодун погладил голову Тао Хуайнаня. На мальчике была шляпа, поэтому он погладил ткань его шляпы. — Мне нравится этот запах, — фыркнул Тао Хуайнань, обращаясь к Чи Чэну. Чи Чэн взглянул на него, но не произнес ни слова. Он опустил голову и оторвал полоску от использованной картонной трубки. Сажа все еще пачкала бумажную подкладку. Он помахал им перед носом другого. Тао Хуайнань еще дважды глубоко вздохнул, прежде чем рассмеяться: «Люди подумают, что мы сумасшедшие». С багаником, полным петард и фейерверков, Тао Хуайнань отлично провел время. Уже рассвело, когда они возвратились домой. Тао Сяодун дал каждому из них большой красный конверт, пожелал им обоим счастливого нового года, а затем удалился в свою комнату, чтобы принять душ и отдохнуть. Два мальчика тоже приняли душ и легли спать. Только за те несколько часов, что они ели пельмени и запускали фейерверки, у Тао Сяодуна накопилось несколько сотен непрочитанных уведомлений на его телефоне. Не считая обычных поздравлений с Новым годом, были еще десятки рабочих сообщений. На одни он отвечал выборочно, а остальные игнорировал. Он действительно слишком устал; он практически потерял сознание в тот момент, когда его голова коснулась подушки. Это могло быть из-за вдыхания запаха сажи всю ночь, а могло быть и из-за мощной атмосферы празднования Нового года. В эту ночь Тао Сяодун увидел сон. Ему снилось его детство, как он буйствовал со стайкой глупых деревенских детишек. После гуляний он приносил с собой полный карман маленьких неразорвавшихся хрустящих шариков и швырял их в окна людей, в колодец и в замерзший коровий навоз. Затем искры попали на его штаны, чуть не взорвав весь карман, полный хрустящих шариков, чуть-чуть не долетев до него. Когда он вернулся домой, его отец снял хлопчатобумажные штаны, которые теперь были покрыты прожженными дырами, жестко отшлепал его, покрыв всю его задницу пятнами красного, зеленого и фиолетового цветов. На лице Тао Сяодуна была каша из слез и соплей, его вопли сотрясали небо и землю, как свинью на убой. Его отец ругал его, избивая и спрашивая, не волнуют ли его две ноги, которые у него выросли; если этот карман с потрескивающими бомбами взорвется, этой пары ног больше не будет. В Тао Сяодуна был вбит мятежный дух. Он напряг шею и завопил во все горло: «Ну и что, если я потеряю ноги! Мне не нужно, чтобы ты заботился обо мне! Все, что ты делаешь, это бьешь меня; ты не мой отец! У меня нет такого отца, как ты!» Его отец злобно усмехнулся от его слов, хотя было трудно сказать, действительно ли он сошел с ума или был на грани срыва. В любом случае, эта пальма больше никогда не опускалась. Мать торопливо успокаивала отца со стороны, боясь, что он снова начнет. Послав последний пинок ему в зад, отец сказал: «Поторопись и проваливай, маленький чертенок!» Тао Сяодун подтянул штаны и зарылся в нагретую постель. Одеяло, на которое он размазал свои сопли, было сдернуто его матерью, которая шлепнула его еще раз. Некоторые дети были рождены, чтобы шалить; даже если они снесут дом, они будут возмущены тем, что не проделали дыру в небе. Тао Сяодун, часто переносивший на себя всю тяжесть этой жестокой любви, стал еще более нераскаявшимся. Канун Лунного Нового года был сменен Праздником Весны, и старое прошло, чтобы приветствовать новое. Засыпая с мечтой о прошлом, пробуждаясь в новом году.