не влюбляться (по возможности)

В силу своей профессии Ген много чего знал о ханахаки. У него было много фанаток и фанатов, которые, не имея чётких границ между реальностью и собственной выдумкой, влюблялись в него и приходили на устраиваемые шоу и публичные мероприятия, кашляя лепестками цветов с первых (и не только) рядов. Все они говорили, что безумно влюблены в него, что готовы на всё ради ответного взгляда, на что Ген только криво улыбался. Образ, создаваемый им на публику, определённо был хорош: смешливый, искусный профессионал, он флиртовал и разговаривал полунамёками, поддерживая иллюзию загадочности и магии. Они не могли любить его настоящего, потому что он сам не всегда понимал, где кончается юноша-Асагири Ген и начинается менталист-Асагири Ген. Так что и подход был соответствующим: поплачутся – и пройдёт само, когда надежды не оправдаются. Ханахаки в их мире работало не то что бы странно, но (по крайней мере, у Гена точно) вызывало вопросы. Цветы росли в лёгких как-то неравномерно и выборочно: люди могли быть влюблены взаимно, однако бутоны прорастали лишь у одного, пока о чувствах не говорилось напрямую. Как выбирался счастливчик, решивший побыть цветником, никто не знал. Правительство тратило миллионы и миллиарды, спонсируя учёных не только в Японии, но и по всему миру, чтобы выявить закономерность, люди тратили львиную долю своего дохода на пожертвования в эту отрасль – в ответ звучало растерянное «пока ничего не можем сказать». В прочем, поражённые любовью умирали редко: так или иначе, большая часть любила взаимно, а те, кого отвергали, со стопроцентной вероятностью выбирали операцию по удалению цветов. Можно, конечно, было избавиться от предмета воздыхания: убийства случались, но не часто. По закону такое преступление без промедления каралось смертной казнью, а шило на мыло никто обменивать не хотел. В конце концов, потеря чувств в современном мире – не такая уж и трагедия; без них в какой-то степени было легче и проще, да и надежда на изобретение «вакцины» не угасала несмотря ни на что. Ген тихо смеялся про себя: его ханахаки интересовало в последнюю очередь. Ещё будучи ребёнком, насмотревшись на страдающих взрослых, он решил для себя, что влюбляться на собирается (по возможности). Отчасти из-за этого Асагири и выбрал свою профессию: поняв, что изучение психологии поможет ему лучше владеть собой и своими эмоциями, он с головой окунулся в увлекательное занятие да так там и остался, построив неплохую карьеру. Из всей этой цветоплясной лабуды ему нравилось лишь одно: цветы, прорастающие в лёгких, были любимыми цветами возлюбленного. Это казалось Гену довольно романтичным и заслуживающим внимания. Только какого чёрта цветы росли в непредназначенной для этого среде – оставалось для него загадкой. Да ладно бы просто пытались прорасти, так нет же – лёгкие становились своеобразной клумбой, в которой цветочки расцветали пышнее, чем в удобренной почве. Почему-то этот вопрос никого не волновал. Гена, собственно, он только выводил на «хи-хи», потому что столько вопросов у него не вызывали даже точные науки вроде физики и химии. Проще было не думать вовсе, чем он прекрасно и занимался. Ему дарили много цветов. После выступлений, перед ними и даже во время, на приёмах и светских мероприятиях, в ресторанах и просто на улицах. Влюблённые в него люди приносили в прозрачных полителеновых пакетиках окровавленные лепестки, как бы говоря: на, посмотри, что ты наделал, бесчувственная скотина, но Ген только отмахивался: всё было не то. Ну, скажите на милость, какой к чёрту пион или гордения? Или, что ещё хуже, розы – как они могли быть его любимыми цветами? Большей глупости он не слышал, кажется, никогда. Всё шло прекрасно ровно до момента окаменения. Он не влюблялся и влюбляться не собирался примерно ближайшую жизнь. Возможно (но только возможно) в душе Ген всё же был тем ещё романтиком, даром, что любимым занятием после работы (если он, конечно, не умирал от усталости) он считал чтение романтической бульварной прозы и сёдзё-манги. Его волновали трепетные касания пальцами спустя триста страниц похлеще главных героинь, он не сдерживался от тихого писка, когда герои, краснея, целовались (обязательно под дождём и ночью), и катался по кровати в короткой истерике после сцен признания в любви. Ну, ему действительно это нравилось: сам-то он решительно был настроен оградить себя от подобного в реальной жизни. Своего рода это было восполнением недостающего, но Ген, конечно же, этого не признавал: перспектива признаться в чём-то подобном пугала его не меньше, чем цветы в груди. Он сидел в камне долгие три с половиной тысячи лет, то проваливаясь в сон, то просыпаясь от него с тоскливой мыслью «ну когда уже». Что когда – он сам толком не знал: хотелось то ли помереть от скуки, то ли выбраться из сдавливающих оков. Возможно, именно поэтому Ген в итоге и поседел – тот, кто много думает, обречён на раннее старение. Не то что бы он думал много и думал по делу, вовсе нет, но занять-то себя надо было. Когда Асагири, полуголый, в одной Цукасовской накидке, увидел высеченную надпись, что-то в нём дрогнуло. В голове отчётливо пронеслось тудум, и на своём веку Ген впервые пришёл в первозданный ужас. Какой тудум, судорожно думал он, хватаясь за сердце, не надо нам никаких тудумов. В любовь с первого взгляда он не верил (с поправкой на книги, естественно), а с первой надписи – тем более. Да и что вообще представляла собой эта надпись? Буквально парочка выдолбленных цифр – и всё. Его никогда не возбуждали цифры, он математику не любил со средней школы и пользовался приобретёнными знаниями только тогда, когда ему выплачивали зарплату (и то в последнее время весь мир стремительно двигался к полному переходу на банковские карты: там за тебя и считали, и расписывались, и даже не высказывались лишний раз по поводу и без). Но эти цифры – дата – были особенными, и Ген чуял это нутром. Сенку, так, кажется, звали парня, оставившего их по пробуждении, фигурой был интригующей. Выживал, по рассказам Цукасы, буквально один, пытался воскресить науку, при этом о друзьях пёкся не меньше, чем о всяких опытах. И считал. Беспрерывно, не отвлекаясь на сон и другие мысли. Как это вообще возможно (нет, Ген, конечно, мог не спать и по трое суток во время турне, но тут, на минуточку, счёт вёлся на несколько тысяч лет) – Асагири так и не понял, но восхитился от души. Поймав себя на том, что, засыпая, он всё ещё думал о Сенку, Ген вздрогнул и снова словил тудум. Стало даже страшно на секунду – совсем он крышей поехал в этом камне, но тут же переубедил себя: Сенку действительно был исключительным человеком, иначе реагировать на него не имело смысла. Наутро Цукаса позвал его для важного разговора. Без лишних слов выдал хаори и подождал, пока Ген переоденется в кустах неподалёку. Выглядел он неважно: какой-то бледный, с синяками под глазами, растрёпанный и несчастный до жути. – Сенку мёртв, я убил его собственными руками, – начал Цукаса тихо. Ген фыркнул: за вчерашний день он наслушался этого сполна. – Мне нужно убедиться, что он действительно умер. – Без проблем, – подмигнул Ген. – Ты так часто о нём говоришь. – Он – угроза для того общества, которое я хочу построить, – Цукаса привалился бедром к огромному валуну и уткнулся в шкуру носом, закашлявшись. – Или ты просто влюблён в него, – усмехнулся Асагири быстрее, чем понял, что умудрился ляпнуть и кому. Цукаса посмотрел на него дикими глазами загнанного зверя и что-то там рыкнул себе в шерсть, прерываясь на очередной приступ кашля. Хёга, стоящий неподалёку, метнул в Гена копьё, горя праведным гневом: нельзя было смущать лидера на глазах у подчинённых, это, в конце концов, рушило весь выстроенный авторитет. Асагири ланью метнулся в сторону и уже от леса прокричал, что решит проблему и придёт с развед данными быстрее, чем Цукаса сумеет сплести венок из выкашлянных цветов. Ему очень повезло с тем, что у Хёги не было второго копья. До деревни Ишигами он дошёл быстро, думая, как такой человек, как Цукаса, умудрился так влипнуть. Почуяв знакомый запах варёной лапши, Ген остановился, продумывая, как бы незаметно смешаться с толпой, при этом обозначив своё присутствие. Есть хотелось нещадно, поэтому он решил действовать по наитию и под шумок умыкнул тарелку рамена. Вкус был отвратительный, но Ген умял полпорции за милую душу, параллельно выискивая знаменитого Сенку. Нашёлся тот быстро – Ген прыснул в кулак, подавившись обедом: причёска Ишигами выглядела как лук-порей, чем и выделяла учёного из толпы. Ну, и горящий взгляд алых глаз безусловно притягивал внимание. Наверное, в своё время он, этот несчастный Сенку, наслушался шуток про лукоголового – Гену на секундочку стало его жалко. – Колы бы, – протянул он на пробу. – Сейчас в самый раз. Сенку посмотрел ему прямо в глаза, и, о господи, Ген понял, что влип не хуже Цукасы, в то же мгновение. Ему буквально угрожали перерезать глотку, если он дёрнется, сделав неверное движение, а он с такой жадностью вглядывался в лицо напротив, что самому стыдно стало. Сенку был красив и до ужаса привлекательным, а когда его рот открылся и выдал что-то вроде: – Спокойно, он мой современник, – Ген едва ли не заскулил. Даже голос у того был хорош. Беспомощно, словно слепой щенок, он сидел и растерянно моргал, не зная, что делать с внезапной лавиной обрушившихся на него чувств. С ним такое было впервые: сердце бешено билось, заходясь в агонии, ладошки потели, а вокруг образа Сенку витали воображаемые цветочки, похожие на капусту. Он словно был в романе про любовь с первого взгляда, собравший всевозможные клише и активно их использующий. О боже, нет, взмолился Асагири про себя. О боже, да, ехидно ответил ему внутренний голос, когда Сенку, щурясь, подошёл к нему ближе и проговорил насмешливо: – Ну что, шпион, сдаваться будешь? Для тебя всё, что угодно, дорогой. Конечно, он так не сказал: в конце концов, Ген был уважаемым менталистом не только за красивые глаза. Держать себя в узде он умел и пользовался развитой и оточенной способностью время от времени. – Продамся только за бутылку колы, – вместо этого улыбнулся он и подумал, что первый вариант звучал даже лучше. Возможно, он не был так хорош в держании лица, возможно, всю сознательную жизнь он льстил себе, чтобы игнорировать позорные моменты вроде этого, не подрывая самооценку. Сенку усмехнулся и пожал ему руку. – Договорились: ты – могила. – Скорее ты, – на панике пробормотал Ген, плавясь от тёплого прикосновения. Ладони у Сенку были грубыми, видно, что рабочими, но горячими и дурманящими разум. Именно такие ладони были в его фантазиях, когда он читал очередной роман и пытался визуализировать написанное. Сенку тупо смотрел на одуревшего от счастья менталиста, а потом рассмеялся. У него был приятный грудной смех, в который не стыдно было бы и влюбиться, но последний гвоздь в крышку гроба забила брошенная невзначай фраза: – А ты мне нравишься, болтолог. С этого момента Асагири Ген окончательно влюбился в Ишигами Сенку.

***

Как хорошо, что этот придурок, Магма, решил прирезать его втихаря. Лучшего расклада и быть не могло: Сенку, обеспокоенно хмурясь, склонялся над ним, щупая лоб. Близость будоражила, и пока прикосновения не отдавались болью в лёгких (а это, на минуточку, было неизбежным, потому что Ген, чёрт возьми, действительно втрескался в Ишигами по самое не могу всего лишь за пару минут) Ген намеревался взять от жизни и ненужных чувств всё. – Мы договорились на бутылку колы, помнишь? – проговорил он по слогам, боясь, что его речь будет непонятна. Избежать серьёзного ранения в целом удалось, но общая слабость из-за эмоциональных потрясений никуда не делась. Сенку, видимо, боясь, что тот не до конца примкнул к ним, решил достать ему с неба звезду. Ну, Гену нравилось так думать: зажженная на крыше хижины лампочка светила только для него, как и взгляд алых глазах, насмешливо смотрящий из-под ресниц. Романтичная натура Асагири вопила в агонии: он тебе не просто звезду достал, он её создал, вались ему в ноги и расцеловывай руки, дурак, чего ты ждёшь. Она вообще много чего вопила, Ген предпочитал её игнорировать, но глубоко в душе был согласен на все десять миллиардов процентов. Так что – после такого – кола, определённо, была лишь поводом завязать разговор. – Помню, помню, ты только очухайся побыстрее, болтолог. Или пугать людей у тебя входит в привычку? – Я хоть сейчас готов на подвиги идти. Не стоило так переживать, Сенку-чан, лучше поспи: у вас сегодня был насыщенный день. – Как только ты уйдёшь – так сразу, – пообещал Ишигами и склонился к костру, подбрасывая сухих веток. Ген залюбовался им. Всё же Сенку был дьявольски прекрасен: несмотря на отсутствие мускулов и накачанного тела, было в нём что-то такое, что заставляло уверенно сказать: да, хочу. То ли острый профиль, то ли выражение лица в целом, а, может, даже эти странные рубиновые глаза или уверенная поза – Гена пугал тот факт, что он через двадцать часов знакомства был готов умереть за этого парня с улыбкой на губах. – Я полежу ещё немного, потом пойду, – промямлил он негромко, смущённый собственными мыслями. – Звёзды сегодня… красивые. Сенку поднял задумчивый взгляд в плотный потолок и хмыкнул: – Вот теперь думай, а правда ли ты здоров, или всё же Магма отшиб последние мозги? Отсюда не видно звёзд, Ген. Он наклонился, чтобы сменить холодную повязку и проверить, плотно ли забинтован раненый бок. Гену нравилось думать, что так он проявляет заботу: в конце концов, за тех, кому учёный мог довериться, Сенку не пожалел бы ни сил, ни жизни. Блуждая по телу лёгкими прикосновениями, Ишигами невольно нагнал на него дрёму: Ген почувствовал непреодолимое желание свернуться калачиком поплотнее и проспать до самого утра, подмяв под себя чужую руку. – Ты просто не туда смотришь, Сенку-чан, – пробормотал Ген, улыбаясь.

***

Цветы настигли его рядом с лагерем Цукасы. В горле запершило, лёгкие зажгло, и Ген привалился к дереву, стараясь отдышаться. Во рту образовался какой-то неуловимо знакомый привкус, но непривычные, новые ощущения захватили все его мысли, и он просто молился на то, чтобы не умереть здесь, в кустах, так и не защитив Царство Науки. Первый раз влюбился – и вот вам какое дерьмо, да что с тобой не так, Ген? Сосчитав до десяти и простучав кулаком по груди, он заставил себя успокоиться и сосредоточиться на ощущениях. Да, было больно, но вполне терпимо: Ген читал, что так будет только во время приступов, поэтому оставалось только подождать, чтобы всё прошло само. Куда больше его волновал вкус, засевший во рту вместе со слюной: противный и совсем нецветочный, он нервировал и раздражал не только рецепторы, но и геново самообладание. – Помни, милый, нервные клетки не восстанавливаются, – сказал Ген сам себе, поглаживая ладонью по разноцветной макушке. – Надо просто выкашлять скопившееся в лёгких и посмотреть, какие цветочки любит Сенку-чан. Легче было сказать, чем сделать: больше всего на свете Ген ненавидел находиться в уязвимом положении, а именно таковым оно сейчас и являлось. Встав на колени, подальше от дороги, чтобы, не дай бог, его не обнаружили патрулирующие воины Цукасы, он склонился к земле и пальцами полез в горло, провоцируя рвотный рефлекс. У него никогда не получалось вызвать рвоту таким образом, зато приступ кашля автоматически обеспечивался. Зажмурившись, он чувствовал, как вместе с вязкой слюной по влажным стенкам горла скользит оно – то, чего Ген боялся всю жизнь. Ну, надеюсь, это не что-то ядовитое или шипастое, флегматично подумалось ему. Ради Сенку-чана он готов был потерпеть и это, и какие-нибудь пионы или тюльпаны. Вместо предполагаемых нежных лепестков перед ним вывалилось зелёное нечто, отчасти напоминающее траву, но слишком толстое и сочное. С минуту Ген тупо пялился на крупный стебель, даже пару раз тыкнул в него пальцем, убеждаясь, что это действительно его: оно было влажным и всё в слюне, так что сомнений не оставалось. В недоумении Ген сплюнул, отхаркиваясь, рот вновь заполнился знакомым вкусом, более ярким и отчётливым, и тут до него дошло. – Серьёзно, Сенку-чан? Грёбанный лук-порей? Да это же даже не цветок! Ген, честно, не знал, что ему следовало бы сделать: рассмеяться или расплакаться. Лучше бы он кашлял Венериной Мухоловкой, ну ей богу.

***

Доклад Цукасе был воспринят на «ура». Хёга довольно поглаживал своё копьё, что-то приговаривая себе под нос, Укё хмыкнул и спрятал хитрый взгляд под фуражкой, а Цукаса, кажется, вздохнул с облегчением. – Как же я устал все блюда есть с луком, – пожаловался он вслух, качая головой. – Это сводит с ума, знаете ли. Каждое утро начинается с порея: порей в чае, на ладонях, в лёгких – в общем, катастрофа. Я Сенку спрашивал, мол, почему лук-то, что, в детстве недодразнили, а он гордо так – люблю и всё тут. Из лесов ему разных цветов вместе с Тайджу натаскал, смотри, говорю, какие красивые, да пахнут как – вкусно! А он мне: лук – всему голова! Ну, я поэтому и решил его убить, а вы – политические разногласия. Ген в ужасе застыл. Из всего сказанного выцепилось лишь одно. Он как-то не подумал, что чёртов порей теперь будет всегда и везде преследовать его. А что, если он решит подцепить какую-нибудь цыпочку? Или не обязательно цыпочку – цыплёнок мог бы тоже подойти: теперь, когда он и так втюрился, можно было закрывать гештальты, прерывая обет воздержания. К нему же теперь за километр не подойдут: кто в здравом уме будет терпеть запах лука изо рта? Кто в здравом уме настолько обожает лук-порей, что люди, влюбившись, будут кашлять зелёными перьями? Ген, ухмыльнувшись, фыркнул: и Сенку, этот грёбанный любитель экзотики, что-то говорил про отсутствие мозгов у него, менталиста. – Ну, умер и умер, чего бубнить теперь, – улыбнулся Ген. – Поздравляю со свободой, Цукаса-чан. Как говорится, пост сдал – пост принял, – и он отсалютовал рукой от невидимой фуражки. Хёга как-то подозрительно на него покосился, опасно наклоняя копьё в его сторону (Ген про себя решил, что позже, когда будет возможность, воткнёт это копьё куда не следует тыкать подобными вещами), Укё опять сверкнул аквамариновыми глазами, ничего не сказав. Цукаса, по всей видимости, ещё не отошедший от счастливого известия, встал и одобрительно хлопнул по хлипенькому геновскому плечу. – Молодец, боец, горжусь. Такое событие можно и отметить. Ген обрадовано вскинулся: он не ел с тех пор, как покинул деревню – так спешил отмазать Сенку (и, по правде говоря, у него были и личные мотивы; плеваться луком он желал один – делить Ишигами не хотелось ни с кем). Цукаса придерживался аскетичного образа жизни: поспал на камне, пожевал пойманного кабанчика, потренировался, покупался в речке – и снова спать на камень, вынашивая злодейские замыслы. Гену после тёплой хижины вообще не хотелось подобного, так что слова про пир вызвали в нём воодушевление. – Марш на двойную тренировку, – радостно завершил Цукаса. Ген закатил глаза под радостный возглас Хёги. Пора было валить, пусть и Сайонджи, угрюмо сопевшего в жёлтый воротник, было жалко.

***

– Я оставил тебя на день, какого хрена? Ген подошёл как раз вовремя, чтобы выиграть время для бедняжки Хрома. Путём совместной импровизации, им удалось отвлечь Магму и обеспечить деревенское светило науки победой, под тихонькие лозунги одобрения Сенку одолел спятившего Гинро и… Ген заскрипел зубами: какого чёрта этот учёный творил? Какая свадьба? И с кем? Откровенно говоря, по всем параметрам он был лучше Рури. Да, грудью вышел плоский, и задница не была такой сочной и накачанной, но, но… он умел делать высокий голос! И волосы у него были цветные! В отличие от блондинок и блондинов, которые встречались повсеместно. Ещё с ним можно было говорить на любые темы. А можно и просто помолчать, Ген не против, только за. А ещё… ещё… он кашлял этим чёртовым пореем, неся на себе тяжкое бремя любви к Ишигами. Кашляла ли Рури? Да нисколечки! (исключая её туберкулёз или чем она там болела – Ген не успел поинтересоваться. Судя по тому, что Сенку знал нужное лекарство, умирать она точно не собиралась). Сенку на его вопль не отреагировал, ну, или сделал вид, что не слышал: схватил полумёртвого Хрома за руку и потащил за собой в лабораторию. Ген, вздохнув, улыбнулся шокированной толпе самой снисходительной улыбкой, и быстренько организовывая носилки для бессознательной жрицы. В конце концов, она ничего не сделала, чтобы он долго злился, да и с Сенку они довольно быстро развелись. После того, как Рури была вылечена, а Сенку расцелован в обе щёки и официально коронован, Ген бочком подошёл к нему и встал рядом. Их руки практически соприкасались, Асагири при желании мог коснуться кончиками пальцев расслабленной ладони. Сенку был тёплым, горячим почти что, и Гену, который мёрз даже летом, это нравилось. – Цукаса думает, что ты мёртв. Сенку довольно хмыкнул: – Уверен: он от радости плясал на моей могиле. Ген удивлённо изогнул бровь: – Мне казалось, у вас уважительные отношения. – Так и есть. Просто я не понаслышке знаю, каково это – выращивать лук в лёгких. – Ты знал, что он влюблён в тебя? – Трудно не узнать, когда тебя будят на рассвете и тычут обслюнявленными перьями порея в лицо, спрашивая, какого хера происходит, – Сенку пожал плечами; в его алых глазах плясали чертенята. – Нет, ну а что он думал? Что мои любимые цветы тюльпаны? Это же прошлый век. Ген понятливо закивал. Тюльпаны он любил и уважал, но они действительно не вязались с образом Сенку. Не то что бы лук-порей вязался, но это хотя бы было объяснимо. От ненависти до любви, так сказать, одна головка. Или пёрышко. Он предпочитал об этом не задумываться. Сенку всё же коснулся его руки, случайно, конечно: мимо, резвясь, пронеслась стайка ребятишек, задевая учёного. Ген вздрогнул, сердце заныло, к горлу подкатила удушливая волна кашля, но он сдержался: спалится ведь как малое дитя. Хотелось ещё немного поиграть в шпиона и не осложнять Ишигами жизни. Асагири похлопал себя по груди и демонстративно покашлял, мол, подавился, с кем не бывает. – Я кое-что приготовил для тебя, – как бы не замечая заминки, сказал Сенку. – Сходи в лабораторию, проветрись, а я пока разберусь с делами: быть старостой, оказывается, обременительно даже в первые два часа. На столике его ждала холодная стеклянная бутылочка колы. Ген жадно припал к горлышку и выпил её практически одним глотком. Привкус лука значительно портил впечатления, но детского восторга это не убавило. Асагири даже подумать не мог (мог, конечно, просто до конца не верил), что у Сенку действительно получится – всё-таки учёный из него невероятный. Его скрутило в новом приступе, который подавить уже не удалось. Ген выбежал за пределы лаборатории и умыкнул в полюбившиеся кусты. Впереди предстояло неприятное зрелище, неприятные ощущения и неприятные последствия в виде жжения в груди, но сердечко согревала мысль о том, что влюблён он ни в кого иного, как в Сенку.

***

Жизнь потекла своим чередом. Сенку работал, открывал новые старые элементы, создавал приборы и изобретения, не забывая баловать Гена колой время от времени. Хром усердно ему помогал (нет, баловать Гена он собирался лишь в кошмарах), а завербованный дед Касэки внезапно воспылал к Асагири чувствами и предпочитал эксплуатировать исключительно его. – Дед, да ты влюбился, что ли? – подначивал менталист ремесленника, за что получал по лбу очередной деревяшкой, которую следовало перетащить с места на место. – Я влюблён только в свою работу, Ген, чего и тебе советую, – наставительно поучал Касэки и заваливал его всякими мелкими, но очень тяжёлыми штуками для очередной машины науки. Ну, Асагири при всём желании не мог послушаться доброго совета: как минимум потому, что уже был влюблён и не представлял себя без этого чувства к Сенку, как максимум потому, что от перенапряжения готов был помереть быстрее, чем лук разъест его лёгкие. Гену вскоре это надоело: даже раздолбай Гинро трудился меньше, чем он. Почему бы не привлекать к работе того, кто будет более полезным, сильным и увлечённым? Нет, Асагири нравилась эта допотопная жизнь, нравилось смотреть, как Сенку ускоряет технический и научный прогресс на несколько тысяч лет буквально, но и на себя времени хотелось выделять не меньше. Его приступы постепенно усугублялись, потому что чувства к Сенку с каждым днём всё крепли и, кажется, становились очевиднее. Тем не менее, Ген упорно шифровался: бегал в отдалённые уголки леса проблеваться и откашляться, полоскал рот настоем мяты, которую отыскала Суйка, несколько раз на дню, практически уговорил Сенку схимичить жвачку (у него не получилось, потому что для добычи синтетического каучука они ещё не добрались; но Ген не был бы Геном, если бы не заручился честным-пречестным словом немедленно оную создать, как только так сразу). В общем, менталист выживал, как мог, и вполне успешно. Привкус лука во рту достал до трясучки, и он теперь вполне себе понимал радость Цукасы, так слепо поверившего в смерть возлюбленного. Но Ген был упёртее и настойчивее: раз слово любить Сенку до конца дал, значит, так и помрёт с его именем на устах и пучком порея во рту. И пусть на могилку ещё высадят рядком, вместо цветочков и венков. Это будет своего рода памятник героизму, мол, жил с луком в лёгких – любил лукоголового – умер тоже в луке. В любом случае, перья порея были довольно эластичными и безболезненными, так что переживать рост растения труда не составляло. Жесть началась тогда, когда лук с какого-то хрена решил зацвести. Наступила зима, и Ген, конечно, не был ботаником, но что-то как-то картинка не складывалась. Зимой обычно ничего не цвело, только ёлки с соснами да другие вечно зелёные стояли себе ни сном ни духом, радуя глаз ярким цветом. А тут нате – лук зацвёл, да ещё обильно так, падла. Цветочки были мелкие и кололись, аж дышать больно было. Разноцветные, бледные, утром Ген выкашлял их в ладонь вместе с кровью и немного выпал из реальности. Он успел привыкнуть к зелёным стебелькам и совсем позабыть о том, что, как и любое растение, лук имел цвет. Цветочки ему понравились, даром, что ободрали горло: он долго рассматривал их и думал, что Сенку не такой уж отбитый на голову. Возможно, они друг друга стоили. Скрываться стало определённо тяжелее, но и с этим Ген благополучно справлялся. Сначала грешил на простуду, потом сообщил, что у него хроническая астма, а до этого, мол, не проявлялось, потому что зимой обострение. Наивные жители деревни верили, Сенку косился, но ничего не говорил. Сам он тоже как-то подсдал и к католическому рождеству ходил прозрачнее тени и с синяками под глазами. – Плохо сплю последнее время, – на все навязчивые вопросы менталиста отвечал учёный, беспечно отмахиваясь. – Ну, так создай снотворное, тебе же как два пальца об асфальт, – Ген сидел на столе и размахивал ногами взад-вперёд. Под хаори он нацепил штанцы, на ступни соорудил что-то вроде упрощённого донельзя варианта уг и теперь разгуливал, красуясь меховыми рукавами. Мех Сенку добывал лично: когда они с Хромом метнулись в лес на поиски очередных ископаемых и металлов, пришлось вступить в схватку с Хёгой. Тот бродил неподалёку в поисках добычи и застал Хрома врасплох, пришпилив за капюшон к дереву. Сенку вздохнул, закатал рукава и быстренько решил проблему, напоследок отпоров от накидки мех. – И ты так просто его отпустил? А что, если он расскажет Цукасе? Что тогда будет с деревней? А с их Империей? – паниковал Ген, ходя по лаборатории от угла к углу. – Весь план мне похерил, ну право слово. – Ничего он не скажет, – лениво отмахивался Сенку, подталкивая к нему мех. – Ему репутация лидера дороже родины. – Думаешь, опять луком закашляет? – На десять миллиардов процентов уверен, – закивал учёный. – А мех возьми: считай, подарок от всего сердца. – За что это? – подозрительно покосился на него Ген. Это было не в духе Сенку, он никогда так открыто не проявлял заботу и уж тем более… знаки внимания? Ген не собирался тешить себя надеждой. – За подаренное седативное. Объяснять, конечно же, не стал, но Ген и так был знаком с успокоительными: карьера в развлекательной индустрии не обходилась без них, и Ген, в своё время, очень долго слезал с подобных таблеточек. Так что перепугался он знатно, хватая Сенку за грудки и встряхивая: – Ты создал грёбанный глицин и подсел? И не сказал ничего? – Во-первых, тут, скорее, больше пустырник, – возмутился Сенку, не делая попытки вырваться, – а, во-вторых, делиться я им не намерен. Это мой личный сорт героина. Ген мысленно взвыл и выругался. Этого ещё не хватало: мало проблем на голову, так ещё и Сенку ни с того ни с сего увлёкся… подобным. И что делать Ген решительно не знал, поэтому паниковать начал заранее: а вдруг с Ишигами что-то случится? Передоз там, приступ или, не дай бог, ломка? А у Гена ведь даже опыта нет, как помочь – ни сном ни духом; смотреть, как Сенку умирает у него на руках и его стараниями (только как он виноват, Ген тоже не понимал), хотелось меньше всего. Ишигами положил ладони ему на щёки и заставил посмотреть в глаза. Ген замер, зачарованный и пленённый теплом его кожи – Сенку давно не прикасался к нему так интимно. Дыхание, и так сбитое, пропало к херам, и Ишигами пришлось легонько отвесить пощёчину, чтобы окончательно привести в чувство. – Это из «Сумерек», придурок, успокойся. Уж что-что, а с масс медиа культурой ты должен быть знаком лучше меня. И не забывай дышать: ты мне ещё живым нужен. Давай-ка: раз-два – вздох, три-четыре – выдох. О. Он нужен Сенку. Ген согласно закивал и, мягко отняв его руки от лица, уткнулся ему в плечо лбом. От Ишигами пахло химикатами и слабым запахом сушёной ромашки. Вкусно. Ген любил ромашки не меньше, чем любил Сенку. Это определённо успокаивало. Он глубоко вздохнул и выдохнул, вслушиваясь в монотонный счёт, и через некоторое время пробормотал, немного смущённый: – Я… немного перенервничал. Вся эта ситуация с Цукасой делает меня излишне драматичным. – Немного подумав, он неуверенно добавил: – И я смотрел «Сумерки». Лев-мазохист влюбился в глупую овечку и всё такое. Ты тоже плакал на их свадьбе, Сенку? Учёный вздохнул и погладил его по спине. Это было неловкое короткое касание, но Ген пришёл в восторг: о большем он и помыслить не мог. Сближение с Сенку проходило медленно, но верно, и физический контакт только входил в их зону комфорта. Он причинял боль: лук от него ещё больше зацветал и просился наружу, но Ген готов был рискнуть всем, лишь бы касаться Сенку вот так вот. – Я придумаю для тебя что-нибудь, дай мне немного времени. И нет, я не плакал, потому что выключил сразу после титров первого фильма. – Готов спорить, что ты смотрел только из-за лабораторной по биологии, во время которой Белла и Эдвард заговорили, – хихикнул Ген. Щёки учёного слегка покраснели – Ген не видел, но чувствовал жар раскраснешейся кожи. Тем не менее, Сенку вскинулся и уверенно сказал: – Да, я – проблемы? – Асагири засмеялся, мелко задрожав всем телом. Наверное, со стороны он выглядел глупо, но учёный продолжил поглаживать его по плечам, будто не замечая маленькой насмешки, и Гена успокаивало это больше, чем все возможные слова в этом мире. Помолчав, Сенкку, не выдержав, всё же спросил, неловко дёргая его за рукав хаори: – Что, они правда поженились? Ген угукнул, но не отстранился: на плече у Сенку было уютно, и даже лук, казалось, пребывал в полнейшем шоке от близости, – не просился вырваться из лёгких, и на том спасибо. Мех он, конечно же, как трофей, добытый любимым, принял и пришил к рукавам и капюшону.

***

На рождество Сенку презентовал ему пряно пахнущий мешочек из холстины. – Нашёл остатки у Хрома в запасах, – пробормотал он, всовыя засушенные травы в ладонь менталиста. Кончики его ушей залились нежно розовым, что отчётливо было видно из-за ослепительной гирлянде на дереве. – Заваривай на ночь, должно полегчать. Ген мягко улыбнулся ему: – Спасибо, Сенку-чан. Сердце предательски щемило от любви, и он вынужден был откланяться раньше, чем хотелось: порей выработал иммунитет на милого Сенку и теперь мстил за тот случай, когда оказался нейтрализованным, при любой возможности. Проводить рождество в кустах Ген точно не планировал, однако у судьбы было дурное чувство юмора. Он должен был это понять ещё тогда, когда выплюнул первый стебелёк. Что ж. Зато цветочки у порея были по-своему очаровательными и разноцветными. Всё, как Ген и любил.

***

Ко дню рождения Сенку Асагири неиронично думал, что умрёт. Кажется, теперь он на восемьдесят процентов состоял из лука: этот навязчивый призрачный аромат, привкус окружали его, обвивали невидимыми ниточками запаха, отбивая обоняние. Приступы участились до того, что он уже толком не мог работать: приходилось отрываться на кашель каждые пятнадцать-двадцать минут, неловко улыбаясь и отшучиваясь. Касэки на пару с Кохаку отправил его к Рури; та посмотрела задумчиво, зависла, копаясь в памяти, и начала рассказывать ему сказку. Сказка попала в точку: видимо, отец Сенку действительно постарался на славу и не упустил ни одной подробности, не забыв и о феномене ханахаки. – Да не, не может быть, – отмахнулся Ген, про себя съёживаясь от пристального и понятливого взгляда. – Да и в кого? Рури покачала головой; грустная улыбка коснулась её губ, когда она погладила его по плечу в утешающем жесте: – Ты сам знаешь. Гену стало неловко. Он ведь так хорошо скрывался, в конце концов, даже умный Сенку не догадался, что с ним случилась подобная… беда? (Он не знал, можно ли называть это бедой, потому что любовь к Сенку была лучшим, что с ним происходило). Поэтому Асагири поспешил перевести тему: – А у вас с этим как дела обстоят? Рури пожала плечиками: – Давно такого не случалось. Матушка говорила, что с каждым поколением болезнь ослабевает и носителей становится всё меньше и меньше. За последние пятьдесят лет не было ни одного случая. Ты первый. Ген не нашёл сил, чтобы улыбнуться. В глазах Рури стояли невыплаканные слёзы: как и все жрицы, она имела чересчур доброе сердце. – Со мной всё будет хорошо, милая, не переживай. Давай лучше обсудим насущные вопросы: у Сенку скоро день рождения… Смерть смертью, а без подарка Ишигами он не собирался оставлять. Кашляя, утирая рукавом кровь с уголков рта, Ген взялся руководить строительством обсерватории. Не без помощи Рури ему удалось подключить всех жителей без исключения, и, хоть и было паршиво, он не мог просто сидеть сложа руки. Кохаку на него ругалась, даже Касэки бурчал что-то неразборчивое и отсылал прочь, но Ген был настроен решительно: один-единственный, но презент он Сенку подарит. Тогда и умирать спокойно можно. Без сожалений, так сказать. Они едва успели к возвращению Сенку, Хрома и Магмы. Ген уже валился с ног: в последние несколько дней усталость стала его перманентным состоянием, от которого не спасал никакой отдых. Отвар из трав Сенку тоже не помогал, лишь расслаблял на время и частично облегчал спазмы. Цветов стало ещё больше: теперь они лезли из лёгких вместе со стеблями, и Ген, кажется, разодрал себе горло в кровь только из-за того, что кашлял слишком часто. Он охрип и разговаривал шёпотом, немного шепеляво и не всегда выговаривая плавные сонорные. Жители старались лишний раз не тревожить: на их глазах, спустя столько лет, быль становилась явью, и все они, от мала до велика, испытывали непреодолимый трепет и страх, глядя на то, как Ген сгибается пополам и давится мелкими катышками цветов. Асагири сразу понял, что Сенку боится. Его губы были плотно сжаты, да и сама поза выражала напряжение, когда его ввели с завязанными глазами. Ген хихикнул в рукав хаори, отмечая на подсознательном уровне: надо бы простирнуть с утра, а то бурые пятна выглядели некрасиво. Он бы занялся этим раньше, но последний штрих – телескоп – требовал особого внимания: Ген не стал бы оставлять главное чудо даже на Касэки, который занимался его разработкой. – Я вам настолько надоел, что вы решили сплавить меня Цукасе? – усмехнулся Сенку. Но его голос дрожал, выдавая с потрохами: волновался, что не ошибся и сказал правду. – Не думаю, что он будет рад тебе, – прошелестел менталист где-то рядом, но Ишигами едва разобрал сказанное. Он нахмурился под повязкой и на ощупь попытался найти Гена, схватить, чтобы тот не сбежал от расспросов, но тот ловко увернулся, поморщившись, и закашлялся, оставляя на ладони крупное фиолетовое соцветие. Ну вот, какой я умница, даже цветы для Сенку-чана не забыл, всё по канонам дня рождения. Дав отмашку Кохаку, чтобы та снимала повязку, Ген быстренько утёрся и нацепил на себя улыбку. Главным было только одно: пережить эту ночь, а что будет дальше – не так уж важно. – С днём рождения, Сенку-чан. Сенку смотрел на него неверяще и обеспокоенно. Оглядывался вокруг, вертя головой, словно маленький ребёнок, чуть приоткрыв рот от захватившего восторга, с детской наивностью рассматривал кольца Сатурна в мутную линзу, и Ген любовался зажёгшейся искрой в его глазах. Какие же они всё-таки у него красивые: не красные даже, рубиновые, насыщенные, похожие на драгоценность. Если бы Ген мог, он бы смотрел в них каждый день и каждый же день говорил бы о том, какие они удивительные. Как маленькая Вселенная. – Почему ты шепчешь? – Сенку подошёл к нему, плотно задумавшемуся и замечтавшемуся, вплотную, не давая шанса сбежать. – Простудился, – беспечно пропел заготовленную заранее ложь Ген. – Носился с твоей обсерваторией туда-сюда и простыл слегка. Это пройдёт, не переживай. – Тебе нужно выпить антибиотиков, – Сенку схватил его за руку, намереваясь потянуть за собой в лабораторию, – у меня, кажется, осталась парочка таблеток после лечения Рури… Но Ген упёрся и упрямо замотал головой. – Это твой день рождения, Сенку-чан. Сначала закончим с ним, а наутро уже посмотрим, что там с таблетками и нужно ли их пить вообще. В голове Ишигами что-то щёлкнуло: он обернулся к замершим жителям и уточнил: – Кстати, о дне рождении. Как вы узнали? Кохаку, переводя рассеянный взгляд с Гена на Сенку, решила взять инициативу на себя: – Ген посчитал что-то там и вычислил, что оно четвертого числа. Мы просто поверили ему. Он ошибся? – нахмурилась львица. Толпа за ней встревожено зароптала, будто бы раньше они не ставили под сомнения слова менталиста. Сенку усмехнулся: ишь как умудрился втереться в доверие. – Нет, всё верно. Но откуда ты знал точную дату? – Ты сам мне сказал, дружочек, – прошелестел Ген слабо. В голове кружилось, перед глазами плыло, ему срочно нужно было присесть, а ещё лучше – прилечь: он слишком долго находился в вертикальном положении. Пока дошёл вместе со всеми, пока ждал Сенку, пока говорил, стараясь звучать жизнерадостно и беззаботно – это всё отбирало львиную долю сил. Да ещё и лук взбунтовался, когда он назвал Сенку «дружочком». Ну, тут с ним спорить не приходилось: от дружочков трава не растёт в лёгких, за дружочков не особо-то и умереть хочется. Дружочкам, кстати, и обсерватории в полуобморочном состоянии не дарят, но это так, к слову. – Твоя надпись на камне поистине свела меня с ума. Ты сумасшедший, Сенку. Он замолчал: приступ вновь скрутил его. Стремительно отвернувшись, Ген согнулся пополам, почувствовав, как к горлу подступает кровавая рвота. Потерпеть осталось совсем немного, и он сглотнул образовавшийся кроваво-цветочный комок, заставляя себя проглотить. От этого затошнило ещё сильнее, но, чёрт, Ген не собирался портить Сенку день рождения своей глупой смертью или просто нелицеприятными картинами, так что это была своего рода вынужденная мера. Потом, после всего, когда они с Сенку наговорятся вдоволь, он пойдет к любимым кустам, сейчас голым и запорошенным снежком, и там уже вывернет лёгкие наружу. Главное до утра дожить, а там хер бы с ним – четвёртое число пройдёт, наступит новый – непраздничный – день, совсем простой, обычный, неважный. Тогда уж можно. Прав был Сенку в их первую встречу: он – могила. Буквально. Ну, прямо как в воду глядел. Ишигами подошёл к нему и ласково коснулся макушки, осторожно зарываясь пальцами в чёрно-белые волосы. Мягко погладил кожу головы, оттянул пару прядей, скорее, случайно, чем намеренно, и вздохнул тяжело. – Совсем плохо? – спросил он негромко, с такой неприкрытой нежностью и обеспокоенностью, что Ген задохнулся. – Может, всё-таки..? Ген почувствовал, как на глазах выступают слёзы. Сенку гладил его по голове, чтобы он успокоился, Сенку заботился о нём, когда должен был весело проводить время в свой праздник, Сенку опять был рядом и предлагал вместе всё исправить. Его рука теплом отдавалась по всему телу, успокаивая, смиряя бурю внутри, его слова как всегда находили отклик в душе, его действия, поступки, мысли, само существование Сенку делало Гена счастливее. И Гену просто хотелось, чтобы Сенку чувствовал себя таким же счастливым и свободных хотя бы в свой праздник, потому что… потому что… Он так любил этого парня, он так сильно его любил. – Ещё тогда, – прервал Асагири учёного, решаясь. Не обязательно ведь говорить всё: можно просто сказать, как сильно Сенку его вдохновляет, как заставляет смотреть на мир под новым углом, какой он удивительный и прекрасный в своём стремлении помочь всем и вся. Не обязательно говорить про романтическую любовь – Ген ведь любил его просто за то, что он был – и как друг, и как учёный, и как лидер. Как возлюбленный в том числе, но сейчас это не имело особого значения. Голос его звучал приглушённо, на грани слышимости: Сенку пришлось склониться ниже, чтобы расслышать. Его дыхание щекотало кончик уха, и Ген ощущал, как румянец расползается по всему лицу. Он продолжил громче, напрягаясь едва ли не из последних сил. – Когда я увидел дату... мне кажется, я уже тогда был немножко влюблён в тебя, Сенку. В обсерватории повисла плотная, осязаемая тишина, и Ген испуганно замер, осознавая, что только что сказал. Не идиот ли ты, Асагири Ген, с горечью подумал он на полном серьёзе. Ещё не поздно было отшутиться, но язык уже не ворочался. Всё, на что его хватило, это слабое: – Сенку-чан, я… – а потом его скрутило в диком спазме, и он повалился на пол. Не имело особо значения, как же. Рури что-то закричала и бросилась к ним, и где-то на периферии сознания Ген понял, что с Сенку тоже было не всё в порядке. Жрица обняла его со спины, одной рукой придерживая мешающие пряди, а второй успокаивающим жестом провела по плечам, спускаясь к лопаткам. – Тише, Ген, тебе станет лучше, ты только потерпи немного, – нашёптывала она, а потом приказным тоном позвала Кохаку и потребовала, чтобы та немедленно занялась Сенку. Гена била дрожь, он весь горел в агонии из дикой боли, которая, казалось, была повсюду. Мысль о том, что Сенку плохо, что он так рядом, а Ген ничем не может ему помочь из-за своей беспомощности, заставляла держаться наплаву. Цветок, решивший покинуть его лёгкие, был какой-то необоснованно огромный: пышный колкий бутон и жирный упругий твёрдый стебель тёрлись о стенки горла, раздражая слизистую, вызывали рвотные сухие позывы. Ген давился слюнями, от боли жмурясь до искр, совсем не обращая внимания на то, что происходит вокруг. Ну, вот так я и умру. Почти что на руках Сенку-чана, признавшись ему в любви, потоком неслись мысли, прерываемые вспышками боли. Неплохая получилась история. Интересная, весёлая, порой немного грустная, а, главное, – поучительная. Говорил же он сам себе – не влюбляйся, глупый ты Асагири, оно тебе не надо. Так нет же, надо, самый умный здесь нашёлся. Пожинай урожай теперь, целую, блин, грядку лука, если жив останешься. Страдания не могли длиться вечно, и только на этой мысли Асагири продержался в сознании до самого конца. Рури над ним тоже бормотала какую-то чушь про то, что он может умереть, захлебнувшись собственной рвотой, поэтому спать категорически нельзя, и это действовало на нервы больше, чем успокаивало и бодрило. Ген в последний раз гулко сглотнул, выдохнул, и его стошнило кровью, слюной и задолбавшим пореем. Лук цвёл: на кончике твёрдого пера распушился крупное шарообразное соцветие, белое, немного заляпанное кровью и желчью. И лук был целый, с крупной толстой луковицей, оканчивающейся тонкими усиками корешков. Гена аж передёрнуло: никогда из него ещё не выходило такое огромное растение, не удивительно, что он чуть не умер от боли. Рури рядом облегчённо воскликнула: – Ну, вот и всё, Ген. Поздравляю! – У вас тройня, ага, – просипел Асагири в полубреду. Голос у него исчез практически полностью, хрипеть и сипеть он не собирался, поэтому устало откинулся на пол, подальше от лука-порея. Головой он упёрся во что-то мягкое: как оказалось, Сенку, оклемавшийся раньше, подполз ближе, и Ген ткнулся ему в бок. У Сенку весь рот тоже был в крови и дышал он загнанно, будто бы бежал марафон. Ген нахмурился и наставил на него дрожащий указательный палец, спрашивая: а что, собственно, происходит, дружочек. Сенку, как всегда, понял его без слов и беззвучно рассмеялся: ему тоже было больно говорить. – Два идиота, – раздражённо проговорила Кохаку где-то над ними, но Ген не слушал: от усталости его вырубило тут же, как только Сенку положил ему ладонь на глаза. Разберутся завтра утром.

***

Наутро Сенку презентовал ему кустовую полевую ромашку. – Твоё, – едва ли не с гордостью заявил он и пихнул Гену под нос. – С чего бы это? – возмутился менталист в полсилы – горло саднило нещадно, а ответить всё равно хотелось. – Зачуханно выглядит. – Ты не лучше, поверь, – отмахнулся Сенку и всё-таки всучил злополучный куст. Ген рассматривал его преувеличенно внимательно. Цветки за ночь без влаги пожухли, зато сердцевины, яркие, жёлтые, словно маленькие солнышки, светили даже в зачахшем состоянии. Если бы эта прелесть не была перепачкана в крови и слюне, Ген бы не удержался и понюхал – уж больно он любил ромашки, особенно посреди зимы. – Моё седативное. Ген перевёл на него усталый взгляд – сейчас шутить не хотелось вовсе: – И давно? – С момента, как ты вернулся. А может, когда лежал у меня в лаборатории и болтал глупости о звёздах. Не знаю, – Сенку пожал плечами, будто бы скучнее темы было не найти. – Почему ты не выглядишь как человек, выблевавший куст ромашек, – застонал Ген. – Почему страдаю опять только я? Твой грёбанный лук-порей будет сниться мне в кошмарах. – Признался ты, вот и получай отдачу, – Сенку рассмеялся. Ген раньше никогда не слышал, чтобы Сенку смеялся так: искренне, заразительно, мягко. – Я так, просто рядом стоял. – Хочешь сказать, что любишь меня? – прищурился Асагири. Дышалось без лука хорошо, свежо, но привкус всё ещё оставался. Возможно, Ген бредил, и никакого привкуса не было вовсе, но он ходил столько времени с этими стебельками-цветами-луковицей, что, кажется, уже породнился с ними. Сенку задумался на секунду, нахмурился, сводя брови к переносице, и Ген испугался. Неужели ему опять придётся носиться с этим пореем? Пережить отказ возможно даже не особо болезненно, а вот лук в лёгких… надо тогда заставить Сенку полюбить какие-нибудь васильки или полевые вьюнки. Так хоть красиво будет, трагично, всё по канонам сёдзё, не то, что лук. Тьфу. – Люблю. И сейчас, наверное, поцелую. Ген, уже успевший прикрыть глаза и продумавший детальный план совершения харакири, вскочил как ошпаренный: – Ни за что! Пока у меня изо рта несёт твоим пореем – не подходи ко мне, Ишигами, слышишь? Но, увы, каким бы упёртым не был Ген, упорство Сенку всегда оказывалось на шаг впереди. Он поймал его в свои объятия уже перед входом, куда Ген успел доковылять, и поцеловал прямо в губы, нисколько не стесняясь. Ген вздохнул. Опять этот парень из него верёвки вьёт. Сумасшедший. Зато целуется хорошо. И где только опыта набрался? Уж не с луком ли? Сенку, недовольный его бездействием, прикусил губу. Поколебавшись ещё немного, Ген решился – хрен с ним, с пореем: в конце концов, это же любимый цветок Сенку, сам напросился, – и ответил на поцелуй.

***

Хёга рванулся к Сенку с необоснованной (как считал сам Сенку) яростью, но Укё, этот миленький хрупкий юноша, удержал его за плащ. Точнее, предпринял попытку, потому что он, без меха потеряв былой блеск и статусность, держался на честном слове и при первом порыве слетел. Сенку прикрыл стоявшему рядом Гену глаза и попросил: – Прикройся – смотреть тошно. И не совращай моего парня. Укё удовлетворённо хмыкнул, придерживая фуражку за край: – Всё-таки добился своего, Асагири. – Я просил держаться тебя подальше от нашей Империи, даже мех тебе отдал, так какого чёрта ты здесь забыл? – прошипел слегка уязвлённый Хёга. Сенку скучающе махнул ему рукой: – Просил или нет, сейчас уже не важно. Мы пришли с миром. Буквально. – Не надо нам никакого мира, ещё зима, мы закрыты, – отрезал Хёга. – Приходите весной, как и договаривались. Цукаса только оклемался после твоего порея, не надо нам больше такого счастья. Ответить Ишигами не успел: за спиной Хёги раздалось отчаянно удивлённое: – Сенку? – и Хёга зарычал от досады. Ну, сказал же он Шишио прогуляться по лужку, посмотреть, как там дела со строительством, сходить, наконец, к источнику, понюхать азотной кислоты для хорошего метаболизма. Так нет же. Нет же, чёрт бы его побрал. – Йоу, Цукаса, – помахал ему Сенку. – Давно не виделись. Цукаса осел прямиком в руки Хёги. В глазах его плескался ужас накатившего осознания. – Да я же, я же… я же уже даже думал, чтоб забыть твою деревеньку и не вспоминать о ней никогда, – забормотал он. – Это что же… опять лук? Опять порей, Сенку? Я не хочу… не хочу. – Он сжал кулаки и замотал головой в неверии. – Мне не хотелось войны, Сенку, но ты буквально вынуждаешь меня принять ответные меры. Сенку пожал плечами и повернулся к Гену, которому всё ещё прикрывал глаза: – Я же говорил, что идея с мирными переговорами – херня. – Но ты её сам предложил, Сенку-чан. – У меня был план, я его придерживался, но, как видишь, – Сенку развёл руками в наигранной досаде. – Никакого тёплого приёма. Хотя тебя-то они отпустили вполне спокойно и без драк. – Да пошёл ты к чёрту, – устало попросил его Цукаса. – Сгинь до весны, тогда и поговорим. – Нашёл бы себе девушку, Цукаса, полегче бы стало. Ты же знаешь: я не могу ответить тебе взаимностью, мы уже это обсуждали. – Кажется, учёный искренне сожалел о том, что не мог контролировать по собственному желанию, поэтому Асагири поспешил на помощь. – У нас такая есть как раз, – подхватил Ген, – тебе понравится. Красивая, блондинка, похожа на львицу – ты же любишь зверушек, да? По шубе вижу, что любишь. Сильная. И зрение хорошее. Нецелованная. Одним словом – идеал. И не хуже Сенку! Цукаса вяло от него отмахнулся: – Ты тоже вали, предатель. Пост сдал – пост принял, как же. – Я своё уже отболел, вот – награда, – радостно возвестил Ген, указывая на недовольно насупившегося Сенку. – Мне тебя жаль, правда. Сам на твоём месте был, всё понимаю. Пиши, если что: в мой прайс-лист входят услуги психолога, а для тебя, как собрата по несчастью, первый приём бесплатно. И всё же, не выдержав, Хёга метнул в него копьё под тихое хихиканье Укё и жалобный стон Цукасы.

***

– Значит, не хуже Сенку? До деревни Ишигами оставался всего-то один поворот, когда учёный остановился и скрестил руки на груди. Ген рассмеялся и ткнул его указательным пальцем между бровей: – Не хмурься, будет морщинка. А Кохаку всё же пристроить надо: она напоминает меня, когда я был помоложе. – Тоже мне, старик нашёлся, – Сенку улыбнулся уголками губ, и Ген, улучив момент, быстро чмокнул его в нос. – Полегче, парень: мы уже близко к деревне. – Ой, да все и так уже знают. Ещё раньше тебя знали. – Не раньше. Я догадался, когда ты вернулся. – И как же? – Ген заинтересованно прищурился, подталкивая Сенку в спину. Руку он так и оставил на пояснице, а Сенку сделал вид, что не заметил. – Когда мы говорили о влюблённости Цукасы, ты сказал, что он тоже влюбился в меня. Ген усмехнулся: – Не было такого. Я тогда ещё хорошо контролировал свою речь. – Оу, правда? Значит, я просто хотел верить, что так и есть. Ген всё же не удержался и крепко его поцеловал. Ишигами Сенку знал, что творил, когда говорил подобные вещи, и Асагири Ген предпочитал без зазрения совести поддаваться на открытый флирт. – Знаешь, я исполнил только одно своё обещание, хотя их всего-то два было, – они переходил мост, на другой стороне которого их уже ждали взбудораженные жители. – И какие? – Первое: не влюбляться (по возможности), – начал Ген, улыбаясь. – Как видишь, не получилось. – А что со вторым? – Любить тебя до конца и не умереть в твой день рождения. Опять же, по возможности. С этим дела обстоят куда лучше, не правда ли? Сенку задумчиво пожевал губу. Он всегда так делал, когда глубоко о чём-то задумывался, и Ген предоставил ему нужную тишину, доводя под локоть до деревни. Их двоих тут же окружили и наперебой принялись спрашивать итоги «мирных переговоров». Асагири понимал всеобщий интерес и искоса поглядывал на Ишигами. Тот поднял руку, призывая к порядку и тишине, и Ген подумал, что на посту лидера Сенку смотрится слишком лаконично. Будто на своём месте. А ведь парню-то едва за семнадцать перевалило. Невероятный. – Значит так, – начал Сенку, окончательно прекращая балаган. – Каменным войнам быть. Времени у нас до весны, так что требования к вам, жителям деревни Ишигами, просты: работать не покладая рук. Не прошу от заката до рассвета, но подразумеваю. Рассчитываю на вас! – он поднял большой палец вверх, и местные согласно заулюлюкали, потихоньку разбредаясь. Сенку посмотрел Гену в глаза и продолжил, чуть понизив голос: – Требования к Асагири Гену: не влюбляться ни в кого, кроме Ишигами Сенку. Ген лукаво прищурился, даже не стараясь скрыть улыбку: – По возможности? Сенку улыбнулся в ответ, незаметно сжимая рукав его хаори: – Нет. На этот раз без неё.