Два волка

Пролог. Гарри умирает «Грядёт тот, у кого хватит могущества победить Тёмного Лорда… рождённый теми, кто трижды бросал ему вызов, рождённый на исходе седьмого месяца… и Тёмный Лорд отметит его как равного себе, но не будет знать всей его силы… И один из них должен погибнуть от руки другого, ибо ни один не может жить спокойно, пока жив другой… тот, кто достаточно могуществен, чтобы победить Тёмного Лорда, родится на исходе седьмого месяца…». Утробный голос обычно тихой прорицательницы впился в мозг, мешая думать. Гарри замер в кабинете Дамблдора, не в силах ни обернуться к портрету, ни унять грохочущее сердце, только оперся руками о холодные бока чаши, где уже успели раствориться воспоминания Северуса Снейпа — последнего человека, кому он мог бы довериться. — Значит, я умру? — тихий вопрос вдруг сам по себе сорвался с губ. — Я умру, профессор? Портрет директора Хогвартса продолжал хранить молчание, человека на нем не было, одно лишь кресло указывало, что душа, где бы она ни возжелала спрятаться, однажды вернется. Гарри потер лицо холодными руками. Все, чему он верил, было ложью — от начала и до конца. Ненависть, обожание, любые хоть сколько-нибудь сильные чувства сейчас метались внутри, грозя сгрызть друг друга, как два волка в индийской притче: белый всегда будет противостоять черному, пока человек живет на грешной земле. Так и они с Воландемортом: ни один не может жить спокойно, пока жив другой. Почему бы не покончить с этим, раз судьба ведет вперед? Раз маленького Поттера растили ради его последнего дня, казни, на которую, сыто облизываясь, поведет жрец? Нет, конечно, Гарри не считал себя агнцем божьим, для такого он имел весьма посредственное понимание религии, но изгнать из головы образ жирного барашка, перепачканного в крови, не смог. Дамблдор все рассчитал. Дамблдор все знал. И у него доставало духу день за днем, год за годом смотреть в лицо личного героя с добродушной, отеческой любовью. Наверное, дело и должно было обстоять так, ведь это жизнь, где один умирает в угоду другому, а порой ради целого мира. Гарри нужно гордиться собой: сколько было невинных овечек, а выбрали его и позволили посмертно надеть на себя терновый венок победителя. Он — любимец мясника. Расхохотавшись, перед смертью Поттер решился на крайность — крохотную часть дозволенного, вынул из письменного стола стилус и вывел на щеке руну Альгиз, почти бессмысленно, вспомнив значение: защита, божественный защитник. Нуждался ли в этом приговоренный, вроде него?.. Путь через коридоры, до того знакомые, что Гарри прошел бы по ним и вслепую, оказался краток. Жизнь, испускаемая легкими, была призрачной и далекой, а он все равно дышал и не мог насытиться. Семнадцать лет — недостаточный срок, предопределяющий забвение. Кем он станет? Бесплотным духом, обреченным наблюдать за товарищами, или тенью воспоминаний в траурный день? Гарри не хотел признаваться себе, что больше всего на свете страшится иного исхода: ощутить, какого это — не существовать ни в обличье, ни в мыслях, оставшись горсткой костей на глубине в полутора метров. И когда иссохнет гроб, истлеют ткани, одни серые останки будут свидетельствовать, что когда-то по земле бродил Гарри Поттер. Ему посчастливилось не встретить никого из друзей, должно быть, занятых обороной в краткий час передышки. Воздух отяжелел от заклятий, школу окружил мерцающий щит, за которым простирался Запретный Лес. Обогнув хижину с чернеющим на полу силуэтом, Гарри не смог не взглянуть на него еще раз. Последний. Душа Северуса Снейпа воплотилась в крохотной лани, она заслужила шанс на новую жизнь. Гарри хотел верить в это, думать, что где-то раздался вскрик новорожденного зверя, и в этом звуке, и в ласках мамы не осталось ничего от прожитых лишений. Профессор Снейп оказался гораздо чище и благороднее своего предшественника, чей образ давно обогатился злополучным терновым венком. — Покойся с миром. Воландеморт приказал ему явиться в чащу. Но прежде, чем ветви окружили героя, он позволил себе остановиться, чтобы попрощаться с Хогвартсом как положено. Они не увидятся. Стоило прохладному снитчу коснуться губ, как раздался тихий, но уверенный щелчок, и в траву упал крохотный, полностью черный камешек. Гарри нашел его сразу, все по тому же наитию, и ничуть не удивился случайному дару. Воскрешающий камень. Он долго разглядывал его, пока не ощутил прохладу у шеи, ног, рук. Страшась обернуться, Гарри сказал, с трудом проталкивая слова: — Если вы — те, кого я любил, пообещайте остаться. Мама, Отец, Сириус — они были здесь, смотрели на него с неизъяснимой печалью, верно, желая отсрочить будущую встречу. Сил не осталось. Гарри крепко сжал сказочный дар в пальцах, кивнул, собравшись с духом. Смерть не из тех, кто будет долго ждать, а он умудрялся избегать ее шестнадцать лет. Теперь все должно быть кончено. Спустя несколько минут на Воландеморта посмотрели спокойные, будто умиротворенные зеленые глаза, в которых не осталось ни намека на борьбу. Ему впору бы упиться победой над сломленным мальчишкой, но отчего-то, впервые за долгие годы, внутри поднял голову человеческий выкормыш, смертный и слишком чувствительный. Он-то и вынудил раскрыть сухие губы, чтобы сквозь них сказать умирающему: — Твое добро проиграло, Гарри. Прощай. Узкая рука взмыла в воздух, совершив короткое, знакомое до дрожи в коленках движение, сумевшее отнять жизнь у последнего существа в целом мире, решившегося кинуть вызов бессмертному злу. Воландеморт впился взглядом в пустое тело, не решаясь сморгнуть пелену, заслоняющую бездвижную грудь. Он был в шаге от победы, но не был способен дышать ею. Что-то, давно утерянное, свернулось у ног, мучая холодное сердце. — Гарри, Гарри! Очнись! — другой голос возвысился над поляной, громогласный, принадлежащий великану. Пожиратели дернулись, все еще охваченные неверием, что герой, чужой герой, в самом деле мертв. Чье-то жалящее угодило в широкую щеку, и великан взвыл, оплакивая потерю. Для него мальчишка был не просто мессией, а кем-то, по кому можно горевать, не стыдясь себя. — Проверь дыхание, Нарцисса. Верная и пугливая статуэтка приблизилась к твердому, уже наверняка холодному телу. Наклонилась ближе, заслонив светлыми волосами лицо. Какое-то время она прислушивалась, страшась уловить малейшие изменения, но вскоре выпрямилась и провозгласила: — Гарри Поттер мертв, милорд. Его возьмут с собой как доказательство всепоглощающей силы Темного Лорда. Швырнут под ноги друзьям, чтобы горюющие идиоты спотыкались в попытках бегства или вовсе упали ниц, моля о смерти. Воландеморт кинул последний, пристальный взгляд на подростка, отогнав чувство потери, растущее в груди. Пророчество свершилось.

***

А Гарри в самом деле умер. Он не знал, что добрая половина Пожирателей впервые в жизни молилась за него в миг убийства, не видел, как дрогнула рука Нарциссы Малфой в стремлении нащупать пульс. Гарри уносился во тьму, не скованный никем и ничем, свободный от тягот жизни. Он ждал, что столкнется с призраками, перестав осознавать себя, уйдет за грань времени. Но вместо этого вдруг стало светлее, и в небытие проступила фигура, сотканная из теней. Смерть смотрела на него, ожидая, когда потомок Игнотуса Певерелла шагнет за ней в пропасть. Так должно быть со всеми его детьми, с каждым, сумевшим обмануть ее и спрятаться. Гарри замер. Он знал, что теперь мертв навсегда, нет ни шанса на спасение, но желание жить перевешивало разумные доводы. Ему нестерпимо сильно хотелось узнать, каково это — выйти из борьбы, радоваться простым мелочам. Но просить об этом Госпожу, могущественнее любой магии?.. Поттер стоял, не смея шелохнуться, смотрел на ее облик, ожидая конца. Она подошла ближе, наклонилась к лицу, и дыхание, холоднее и страшнее дементора, коснулось щеки с кровоточащей руной Альгиз. Казалось, целая вечность минула с тех пор, Гарри поднял взгляд, ухитряясь всем естеством выразить единственную мысль: я хочу жить! Великая Госпожа вновь объяла дыханием щеку, а затем вокруг них возникли Дары: мантия, палочка и камень. Гарри с удивлением обнаружил, что его в равной степени тянет к каждому из них. — Мне удалось? — тихо спросил он. — Бузинная палочка… принадлежит не Воландеморту? Смерть покачала головой. Сохраняя безмолвие, она только следила за ним, прислушиваясь к мыслям. А Гарри вдруг слабо улыбнулся, по очереди лаская артефакты пальцами. Ему не хотелось присваивать их, и сделано это было от незнания: мантию в дар передал отец, камень — Дамблдор, а палочка… ее вырвало из рук Драко Малфоя легкое заклинание. Теперь выходило, что он являлся Повелителем Смерти. Одно желание неукротимым пожаром охватывало внутренности: — Я могу попросить о чем угодно? Госпожа склонила голову. — Возможно ли… сделать так, чтобы войны не было? Он хотел жить. Жаждал узнать, каково это, но не смог пойти на поводу собственных бесов. Коснулся Смерти, поразившись ледяному потоку в руке, и повторил: — Моя жизнь не стоит ничего, если Воландеморт не шагнет за ту же грань, что и я. Перед глазами проносились лица любимых людей, даже Северус Снейп затесался в их ряды, угрюмый снаружи, но одинокий внутри. Война отняла у него шанс на жизнь так же, как у Гарри, сейчас имеющего власть над Смертью. Умолять отпустить ее чужую душу взамен собственной не имело смысла, потому что где-то там еще ревел жертвенный костер. Но ведь остались другие, имеющие право на счастье. Были дети, похороненные под завалами некогда прекрасного Хогвартса. Тьма сгущалась. Один за другим она пожирала Дары, пока не протянула руки к существу, собравшему их подле себя. Смерть ощущалась теперь как часть теней, ее могущество разлилось по округе, отягощая сердце Гарри Поттера. Новые удары звучали тише и тише, пока веки не сомкнулись, навеки скрыв блестящую зелень глаз. Смерть исполнила желание своего Повелителя. Глава 1. Гарри живет Гарри Поттеру не доставало времени подумать о прошлом, каждый раз, стоило мысли зацепиться за какой-нибудь, ничтожно малый образ ушедшего, вокруг обязательно творилось неладное. Он привык не задаваться вопросами, выучил, что прежде объятий от судьбы следует ожидать удара. Вероятно поэтому его, тщедушного мальчишку, определили в приют Вула. Там не задавали вопросов. Высокая женщина с узким, не ведавшим ласки лицом подтолкнула в комнату к сидящему на кровати мальчику. Он был немногим выше самого Гарри, гладко причесанный, в шортах, обнажающих острые коленки, и казался самым угрюмым типом из всех, виденных раньше. — Это твой новый сосед, Том. Постарайся не доставлять проблем, — с нарочито явным подтекстом высказалась женщина и, поставив у дверей чемодан с поломанной ручкой, удалилась. Гарри вздохнул. Он давно перестал жаловаться на судьбу, представлять, что было бы, возвратись за ним родители. Просто жил, ел, спал, готовил уроки. Даже перевод из одного приюта в другой воспринимался им как должное: бомба угодила в ветхое крыло, и мест на всех детей не осталось, старших распределили сюда. Новый сосед продолжал смотреть на носки своих ботинок, напрочь игнорируя чужака. Гарри медленно прошел к гардеробу, распахнул дверцы, примериваясь, на какие полки мог бы положить вещи. — Левую часть не трогай, — проскрежетал голос за спиной. — Она моя. — Как скажешь. Они едва представились друг другу ни в этот день, ни после. Лишь раз Гарри наткнулся на взгляд светлых ореховых глаз, когда, запрыгнув на кровать, сдавленно прошипел ругательства: пружина ударила в копчик. Но сосед продолжал молчать. Поводом для знакомства послужила небольшая история, случившаяся через полгода после переезда. Гарри обыкновенно не стремился к общению, но отчего-то привлек внимание приютских детей: сначала к нему подошел верзила Керк с домашним заданием по математике, а следом подтянулись и остальные. Вечер за вечером, притулившись у крохотного огонька в стремлении согреться, они шепотом делали уроки, а после Гарри неизменно обнаруживал в карманах горстки восхитительных конфет, выдаваемых им по четвергам. Каждый почитал шуршащую сладость едва ли не сильнее реликвии, вроде святых мощей, про которые рассказывала миссис Коул на воскресной молитве, но отчего-то отдавал Гарри свою часть лакомства. А он стеснялся признаваться, что сладкое, в общем-то, не любит. В его тумбочке собралась внушительная армия липких шариков: лимонные, ягодные, апельсиновые. Гарри никогда их не считал, а все-таки однажды заприметил, что численность бойцов изрядно сократилась. Это произошло не сразу, вор старался не выдавать себя и попросту не знал, что новая порция была отдана в пятницу детворе помладше, а не выставлена к другим. Подавив досаду, Гарри прислушался к звукам по ту сторону двери: сосед возвращался с прогулки. Теперь он заслужил пристальное внимание. Этот… кажется, Том, сохранял угрюмый, но совершенно честный вид даже тогда, когда услышал, как Гарри пересчитывает конфеты. Он не боялся быть пойманным, не выражал ни капли раскаяния. И Поттеру стало противно. Попроси Том об угощении, и он не отказал бы, с детства ненавидящий сахар, но теперь?.. Как можно было даже помыслить оставаться рядом с вором, спать бок о бок с ним? Если завтра Гарри заимеет настоящий, более ценный подарок, Том тоже отнимет его? С такими мыслями расстроенный Поттер изо всех сил шарахнул дверью тумбочки и вышел прочь. Он не знал, как поступить. Рассказать миссис Коул? Попросить перевести в другую комнату? Но тогда придется пойти против своих, пусть Том и был ему противен, но первым правилом приютской жизни оставалось прикрывать других и разбираться с проблемами в одиночку. Можно, конечно, попросить Керка поговорить с соседом, но драки Гарри точно не хотел. Он не любил насилие, предпочитая смиренно ожидать, пока противник не удовлетворит свою жажду, а после зализывал раны, учась скрываться в любых, даже самых крошечных углах. Счастье, что здешние обитатели пока не стремились установить распорядок сил. На улице стоял октябрь, листья, опавшие с деревьев, приятно шуршали под ногами, успокаивая разгоряченное сердце. Гарри не мог понять, отчего расстроился так сильно, словно никогда прежде не сталкивался с воровством. Но угрюмый мальчишка Том представлялся ему оплотом спокойствия, какой-то странной уверенности… Разочаровываться всегда тяжело. И дело не в конфетах — плевать, попросил бы! Гарри терпеть не мог вранья. А в глазах соседа не было и намека на содеянное. — Надеюсь, к моему возвращению ты слопаешь все! — от досады пнул первый попавшийся камешек. К приюту прилегал скромный парк с журчащим прудом, летом иногда удавалось увидеть барахтающихся у кромки голубей. Утки редко залетали к ним, предпочитая более свободные водоемы. Гарри нравилось укрываться в кроне раскидистого, очень старого ясеня и оттуда рассматривать облака. Когда зелень еще пестрела в ветвях, получалось выкроить час спокойного одиночества. Внизу шумели компании мальчишек, разбиваясь на команды для очередной игры. В тот день пруд безмолвствовал. С тяжким вздохом Гарри влез на толстую ветвь и вытянул ноги, устраиваясь. Он хотел подумать. Но у судьбы были совершенно иные планы. Стоило сердцу успокоить бег, как внизу постепенно начал скапливаться народ. Мальчишки от мала до велика что-то скандировали, не слишком громко, явно не желая привлекать внимание учителей. В центр вдруг выбрался Керк, и закатное солнце особенно ярко оттенило его каштановые волосы, завивающиеся на затылке в небольшой ураган. — Сюда его! Сюда урода! — донеслось до чуткого слуха Гарри. Он немного свесился, с удивлением отмечая, что остался незамеченным для них, и разглядел худую фигуру, вытолкнутую к Керку. Том стоял, подбоченившись. В каждом движении плеч и головы угадывалось желание бороться до конца. Гарри уже видел подобное, но с другой стороны: обычно это его окружали беснующиеся мальчишки. Первым желанием было уйти, чтобы не видеть, как крупные кулаки в беспорядочном движении колотят еще слишком худую грудь и тонкое, почти аристократичное лицо. Но, расслышав следующие слова, Гарри замер, не в силах сдвинуться: — Кем ты себя возомнил, Реддл? Считаешь, что лучше нас? — Во всем, — надменно протянул мальчишка. — Ну надо же. Отчего тогда родители подбросили тебя, словно щенка, на крыльцо? Должно быть, одно твое появление так опротивело им… Керк не успел закончить. С диким ревом прежде холодный Том кинулся вперед, протаранив головой чужой живот. Это же послужило сигналом для остальных. Обычно в приютах существовал негласный кодекс, гласивший, что в схватке один на один другие не участвуют, но, с растущим ужасом понял Гарри, здесь все было иначе. Тома опрокидывали на землю и там уже остервенело пинали ногами, попадая куда придется. Пока Керк приходил в себя, мальчишки измывались над жертвой, но, стоило негласному лидеру подняться — все стихло. Расступившись, толпа явила полуживого, покрытого кровью Тома, который продолжал рычать. Не чувствуя ног, Гарри шумно спрыгнул с ясеня, кинувшись вперед. И, когда Керк занес руку для пощечины, вцепился в него, точно в новую ветку. — Что?.. Что ты творишь, Гарри? Поттер! — Отпусти его. Хватит. Отовсюду донесся противный гул. Том зашипел, когда не смог опереться на поврежденную руку, оставшись пыльным клубком на земле. Ощутивший неясную, непривычную храбрость, огнем прошившую каждую крошечную вену, Гарри тверже сказал: — Отвали от Реддла. И конечно он знал, что за этим последует. Пощечина, предназначавшаяся другому, обожгла лицо. Сморгнув случайные слезы Гарри сделал то единственное, чему научился за прошлые годы: встал и смиренно принял удары. Не дергался, не кричал, не пытался выставить руки. Поднимался с земли, если его туда опрокинули, живым щитом преграждая путь к искалеченному Тому. Наконец, они остановились. Избиение продлилось недолго, и к Гарри его вчерашние товарищи отнеслись куда мягче, но только потому, что, в сущности, он не сделал им ничего плохого. Керк сплюнул под ноги, велев разойтись, но взглядом пообещал — еще раз Поттер встанет перед ним и так просто не отделается. Ушибленная скула противно ныла, перед глазами плыло, а левая нога то и дело подворачивалась, растянутая в пылу сражения. Но Гарри чувствовал: он все сделал правильно, не убегал и не прятался, позволив свершиться иной битве — характеров, которую Керк проиграл. Ему не достало мужества смолчать, отвернуться, выразив презрение. — Поднимайся. Том смотрел на него расширившимися глазами. Осторожно, по чуть-чуть, им удалось добраться до стен приюта, где, к удивлению Гарри, медсестра решила, будто Том повинен в его синяках. — Мне придется доложить об этом директрисе, мистер Реддл, — хмуро сказала она, обрабатывая раны. — Думаю, после такого, голубчик, тебя отселят как можно скорее. Гарри нервно вздрогнул. В глубине чужих глаз угадывались сочувствие и гнев, но… Еще пару часов назад ему очень хотелось переехать, чтобы никогда больше не пересекаться с Томом, а теперь, рассматривая холодное, вновь бездушное лицо, сделалось невыносимо больно. — Простите, мадам, мы не повздорили! Просто я… хотел помочь Тому слезть с дерева, а он вдруг упал с высоты! Не нужно расселять нас, — затем куда тише, — пожалуйста. Конечно она не поверила, но, раз за разом повторяя выдуманную историю, Гарри все больше уверялся: никуда он от Тома переезжать не хочет. Пока. Наконец ей пришлось смириться и отпустить их, предупредив, чтобы заходили всю следующую неделю. В тишине добрались до комнаты. Гарри наспех переоделся в пижаму, отвернувшись к стене, затем услышал, как скрипнули пружины чужой кровати. Том просто сел, растерянно уставившись на носки ботинок, но продолжал молчать. — Хочешь? — под прицелом изумленных глаз Гарри выгреб из тумбы свои нехитрые сокровища и высыпал на покрывало. — Тебе какие нравятся: ягодные или лимонные? Прости, но, похоже, апельсиновых больше нет. Реддл медленно кивнул, не слишком понимая происходящее, но с места так и не сдвинулся. — Да не стесняйся, бери. Если еще захочешь — только скажи. — Ты… это серьезно? Привыкший к тишине Гарри дрогнул от неуверенного голоса. — Конечно. Я не люблю сладкое. Том тряхнул головой, а затем вдруг приблизился, впиваясь взглядом в его лицо: — Ты серьезно хочешь жить со мной? — Ну да. Мне здесь нравится. — Нравится? Гарри недоуменно похлопал глазами, осмотрел комнату, гадая, чем она может не угодить, кроме то и дело выскакивающих пружин, и вернулся к Реддлу, вставшему вплотную, да так, что на щеке угадывалось прерывистое дыхание. — Нравится со мной? — уточнил он. — Мы, конечно, до этого не общались, но непохоже, что ты плохой сосед. — Непохоже? Поттера уже начинала раздражать невесть откуда взявшаяся привычка повторять слова, поэтому он решил подойти к этому вопросу с другой стороны: — С тобой что-то не так? Ты душишь подушкой по ночам? От безобидной шутки Реддл весь как-то сжался, закусив губу. Гарри даже стало немного страшно: не попал ли он случайно в точку, раз даже медсестра с порога обвинила его соседа в нанесенных увечьях? — Так что? — Не душу. — Вот и отлично, — как можно незаметнее выдохнул Поттер, — не вижу причин для беспокойства. А Том все смотрел на него и молчал, не зная, как ответить. Понимая, что гляделки могут продлиться до самого утра, Гарри зацепил одну из конфет, развернул и почти силой впихнул мальчику в рот. — Давай закроем тему? Думаю, имена друг друга мы уже запомнили. Только, если ты захочешь дружить, сразу договоримся: ни при каких обстоятельствах не трогать чужие вещи. Нужны конфеты — попроси. Впервые с обнаруженного воровства в глазах Тома мелькнуло чувство, похожее на раскаяние, но слов, чтобы выразить его, он никак не находил. Впрочем, простого кивка Гарри было достаточно. Слопав еще несколько конфет, Реддл удалился, и свет в коридоре потух. Наступила долгая ночь, положившая начало их дружбе.

***

Тому порядочно не везло, с рождения. От родителей ему достались лишь имя и смазливая, совсем неподходящая мальчишке, мордашка. В приюте он сразу понял, чего стоит ждать от людей: миссис Коул не обременяла себя заботой о подопечных, а драки детей были чем-то привычным. Тома невзлюбили за слишком гордый вид. Со временем он принял еще одну истину: дружба нужна слабакам, которым не на кого опереться. Все, кроме него, заслуживали чего угодно, но только не добродетельного прощения, о котором самозабвенно твердил священник каждую воскресную службу. Нет, раны, пусть залеченные, пусть не ноющие при ходьбе, требовали отмщения, и однажды он станет таким сильным, что сможет позаботиться об этом. Ненависть крепла. А те словно чувствовали опасный ход его мыслей. Миссис Коул с упорством, достойным горной козы, подселяла к нему одного мальчишку за другим, и все неизбежно заканчивалось подожженными вещами, синяками или того хуже — обыском в тумбочке. Том ненавидел их, громких, веселых, умудряющихся получать похвалу на каждом уроке. Они отвечали взаимностью. Все изменилось против его воли, словно судьба вдруг расщедрилась ради своего самого нелюбимого ребенка, хотя Том понял это далеко не сразу. В одно из зданий приюта на другом конце города попала бомба — война плавно набирала обороты, и детей расселили. Ему в соседи достался невысокий, худощавый парнишка. Том не запомнил его имя, толком не рассмотрел, лишь предупредил о полках и на время забыл. Новенький же сразу пришелся ко двору. Керк, компания, младшие — они так и увивались следом, даже угощали конфетами. Стоило улыбке мелькнуть на странном лице, и учителя расплывались в подобии тех же улыбок. Он просто подкупал всех своей невинностью. Том начинал злиться. А однажды залез в скрипучую тумбочку, где в ровных шеренгах стояли конфеты — величайшее благо в скудной приютской жизни. Стояли нетронутыми, точно этот псих только коллекционировал их или собирался слопать разом, склеив желудок. Том медленно, оглядываясь, протянул руку, обхватывая пальцами сокровище. И быстро сунул в рот. Апельсиновая. Слюна сразу стала вязкой и сладкой, он едва удержался от мычания, так было вкусно. Следующие дни Том то и дело наведывался к тумбочке, забирая одну-две конфеты, чтобы потом, тщательно отделив от оберток, жадно облизывать по ночам. Сосед ничего не замечал. Так ему казалось. Но однажды Том застал его у этой самой тумбочки, пересчитывающего конфеты, и презрительно смолчал. Он не сделал ничего дурного, позаимствовав избыток у того, кто им не дорожил. Может, даже спас от сахарной комы. Наконец, пристально всматривающийся в него сосед вскочил на ноги, но вместо потасовки только громко хлопнул дверцей, да так, что часть конфет вывалилась наружу, и исчез в коридоре. Воровато оглядевшись, Том подхватил пропажу и сунул в рот. Ему стыдиться нечего. Если сюда придет миссис Коул, его тумбочка чиста, а фантики спрятаны под чужой кроватью — вдруг этот обжора еще и лжец? Осклабившись, Том приготовился провести оставшееся до отбоя время в тишине, но у судьбы были на него иные планы. Уже глядя в лицо верзилы Керка, Том подумал, как же ему все надоело. Хотелось уничтожить противника, стереть ухмылку с пакостной рожи. Но не стоило даже надеяться на честный бой. Приютские боялись «урода» и неизменно нападали толпой. Порой казалось, он просто не выживет от полученных ран, но за пару дней те исцелялись, и все возвращалось. Ботинки больно били в ребра, в голову, в кисти рук. Том утробно рычал, походя на дикого зверя, готового сражаться до последнего вздоха. Кого-то кусал, кого-то царапал или отвечал градом ударов. Но других все равно было больше, а когда сил почти не осталось, мелькнул Керк. Увидев занесенную руку, Том впервые зажмурился. Он не мог встать, не мог увернуться, но одна мысль о будущем унижении вынуждала его шипеть. Пощечина. Ничего не бывает хуже нее. — Оставь Реддла в покое! Надо же. С трудом сфокусировав взгляд, Том с удивлением узнал в пятне повисшего на чужом предплечье соседа. И впервые услышал имя. Гарри. Гарри Поттер. Именно он загораживал своим телом, терпел — именно терпел без малейшего звука удары. Вставал и продолжал, пока не падал рядом. Том ждал, что Поттер заедет кулаком кому-нибудь в нос, но тот совершенно не защищался, даже не закрывал лицо. Это было удивительно. Раньше он первым бы заклеймил его трусом и слабаком, но не теперь. Поттер мог ответить, просто не стал опускаться до чужого уровня. А еще он почему-то вспомнил о фреске с распростершимися крыльями ангела над городом, умирающим в огне. Том презирал ее в церкви, отрицая даже самый крохотный шанс существования покровителей. Если они есть, то почему за столько лет не защитили его? А теперь, получается, кто-то в небесной канцелярии вспомнил о Реддле. И послал к нему Гарри Поттера — олицетворение невинности. От особенно жесткого удара Том охнул, растерянно вглядываясь в согнутую спину. Не собирается же он умереть здесь за его грехи, этот… великомученик? Но нет, Керк отступил. Сказал что-то, плюнул под ноги, и все стихло. Поттер, покачнувшись, посмотрел на него заплывшим красно-синим глазом. Том изо всех сил постарался нагнать на себя гордый вид, но не смог. Только что этот человек защищал его, отобрав часть, возможно, смертельных ударов. Ни за что. Еще утром Керк заглядывал ему в рот, а теперь объявит охоту, потому что Поттеру хватило глупости встать на защиту врага. Уже потом, слушая гневные обвинения медсестры, Том счел нужным согласиться: если трезво оценить ситуацию, он и правда повинен в состоянии Гарри. Не Керк, не кто-то еще, а он. Самым мудрым решением будет просто расселить их, и через пару дней Поттера снова начнут обожать. Том как-нибудь выплывет. Справлялся же раньше. Но почему-то при мысли, что их в самом деле разлучат, становилось по-детски страшно. Липкий ком подполз к желудку, сдавливая в тисках. Сквозь шум от прилившей крови удалось расслышать ответ Поттера. Упал с дерева? Пытался снять… Не расселяйте… Пожалуйста. По необъяснимой причине Гарри хотел остаться с ним. Может, чтобы поквитаться за конфеты?.. Том задумчиво посмотрел на своего соседа, но так ничего и не сказал вплоть до комнаты. Сел на кровать, не решаясь раздеться и не отводя взгляда. На спине и ребрах уже расцвели синяки, Гарри шипел, когда случайно задевал их, но мстить не спешил. Встретился с ним взглядом, и только тогда Том заметил, что глаза у него необычайно яркого зеленого цвета, которого он никогда прежде не видел или не хотел видеть… А Поттер кивнул сам себе, выгреб из злополучной тумбочки конфеты, предложив их как ни в чем ни бывало. Том настолько опешил, что проглотил язык, повторяя какие-то непонятные фразы. Конечно, они имели смысл, но чтобы осознать его, нужно было хотя бы немного обладать той же логикой. Гарри сказал, что хочет жить здесь, что Том «неплохой сосед». Какая гнусная ложь! И тем не менее, вжимаясь в подушку под чужие сонные вздохи, ему впервые захотелось поверить. Дружба — удел слабых, Реддл никогда не опустится до нее, но возможность иметь рядом с собой человека, готового защитить, приятно согревала грудь. Дурачок Гарри отцепится не сегодня, так завтра, а пока он может быть полезен. С такими мыслями Том уснул, не замечая, что улыбается. Впервые в жизни.

***

Гарри был Гарри. В этом нехитром умозаключении скрывалось большее, чем просто имя. Том наблюдал за Поттером в первые месяцы, выучил, что за обедом он предпочитает бобы мясу, а воду — чаю. Конфеты складывает в карман, и тот еще какое-то время топорщится. Утром Гарри хмурится, трет глаза, а поздним вечером зевает. Заводит разговор только когда находится собеседник, уроки на понедельник готовит в субботу. В общем, скучнейший экземпляр, если бы не одно но: стоило Керку подойти ближе, и Гарри вырастал рядом. Смотрел своими зелеными глазищами, походя на заклинателя зверей, молчаливо предостерегая. Том не понимал, отчего, если в кулаках Поттера не содержалось силы, враг отступает? Почему приютские неуверенно переглядываются? Быть может, в его глазах таилось что-то могущественное, непознанное самим Реддлом? Решив продолжить исследование, Том подписал себе приговор, потому как однажды, в разгар зимы, когда у огня сгрудилась малышня, Керк приблизился к Поттеру: — Зачем ты возишься с ним? Не нужно было гадать, о ком шла речь. Том судорожно вздохнул, притворившись, что занят штопаньем и совсем не слышит беседы. — Потому что он — неплохой парень. — Реддл? Ты верно спятил или не знаешь, сколько бед ему удалось причинить. — Расскажи мне. В ушах противно шумело. Том попробовал вытереть выступивший пот и понял вдруг, как сильно дрожат пальцы. Это было неестественно — переживать о мнении другого, но глупое сердце даже не пыталось смолчать. Миссис Коул грозно шикнула на кого-то из младших, напомнив гусыню, и на мгновение воцарилась тишина. Намочив кончик нити, Том попробовал вдеть ее в иголку, но, как назло, она совершенно не желала слушаться, сворачиваясь перед самым ушком. Керк многое сказал, к чести, не приукрашивая ни один из поступков, Гарри же слушал. Наверное, сейчас он встанет, подойдет к директрисе, и попросит свободы — какую заслуживал с самого начала. Пускай. Том отбросил иглу в раздражении: зачем ему волноваться о ком-то, в ком он совсем не нуждается? — Считай меня сумасшедшим, — сказал Гарри, — и Реддла тоже. Керк дернулся, точно слова ударили его, задумчиво оглядел лохматого парнишку, затем кивнул: — Хорошо. Если ты или твой… сосед попробуете сделать что-то… — Любой останется в своем праве поквитаться. Кажется, свершилось невероятное: приютские согласились на перемирие, и больше не будет погонь, увечий или оскорблений. Том прикрыл глаза, чувствуя, как вместо благодарности внутри подымает голову черная злоба. Разве он слаб, чтобы просить Поттера об этом? Но Гарри был Гарри. Этим все сказано. Когда Том налетел на него, обливая презрением, рассыпая оскорбления, точно конфеты вокруг, Гарри слушал, кивал, но не каялся. В сущности, он не заслуживал такого обращения, да только было ли Реддлу дело до чужих чувств? Гораздо позже пришло осознание, что за сила скрывалась в зеленых глазах.