Два волка

Комнату наполнял острый запах сожженного покрывала. В растерянной беспомощности Том следил, как быстро поглощает ткань чернота, и самое жуткое — то же происходило с его внутренностями. Потому что вред был причинен Гарри. Его вещам. И теперь Поттер выскочил в поисках воды, но, вернувшись, он непременно оттолкнет Тома. Заклеймит ненормальным. Опасным. Смех подобрался к горлу. Какая глупость! Будто бы слова Гарри Поттера способны разрушить его мир. Том зажмурился, едва ухватив в проеме макушку. Он изо всех сил старался не дышать, потому что чувствовал, что вот-вот сорвется в дикий, неуместный плач. И, может быть, кинется останавливать, упрашивать дать последний шанс вору, уроду, зверю. Приютские считали Реддла именно таким. Том не искал их взглядов, никогда не тянулся, как сейчас, в немом порыве надеясь на прощение. Только Гарри совсем не замечал чужого внимания, выливая воду из ковша на кровать. Значит, вот как все кончится. Год был отдан ему и теперь медленно умирал. Огонь иссяк. Покрывало обуглилось, превратившись в скудное тряпье. Том сполз на пол и уткнулся лбом в колени, отказываясь прислушиваться к шагам. Пусть Гарри скорее уходит, забирает с собой все целиком: и его собственное, чудом бьющееся сердце. — Ты как? — чужой голос приблизился настолько, что причинял почти физическую боль. — Голова кружится? Я открыл окно, сейчас станет легче. Безумец! Том хотел бы крикнуть ему это в лицо, но, подняв глаза, ощутил, что не может. Гарри смотрел с неподдельным беспокойством, протягивая руку, чтобы приласкать, а не отталкивать. Глупый, глупый человечишка! — Ты не боишься меня. Шепот разрывал губы, за ним скрывались тысячи слов, на которые никогда бы не хватило духу. Просто потому что Том — трус и подлец, готовый, если потребуется, вплавить Поттера в кожу. — Это было… странно. Стой, куда ты собрался? Я только хотел сказать, что не совсем понимаю, как ты это сделал, я напуган, правда. Но не из-за колдовства, а потому, что пострадать могли мы оба. Том, пожалуйста, посмотри же. Я сижу здесь с тобой и никуда не бегу, давай разберемся вместе. Гарри нервно взлохматил волосы, а после вцепился ему в плечи, отказываясь отпускать. Он дрожал, боялся, но не уходил. Том коротко всхлипнул. Еще раз и еще, пока не расплакался, путано упрашивая простить. Ведь это возможно? Правда? Пожалуйста, никогда больше не считай меня зверем… Гарри… — Тише, все хорошо. Ты не один. Расскажи мне. — Я не знаю, почему могу делать разные вещи. Огонь — самая частая из них. — А ты… можешь повторить? Том отрицательно покачал головой, с удивлением обнаруживая в глазах Гарри легкую досаду. Страх совсем истончился, уступая любопытству. — Ничего, мы разберемся с этим. Я сейчас схожу к воспитательнице, скажу, что случайно заигрался спичками, ладно? Встань у окна, подыши немного. Ты наглотался дыма. Том медленно приблизился к раме, упираясь руками в подоконник, еще не осознавая, что случилось. Его помиловали? Не разозлись и не бросили. Это было чудовищно неправильно, никто прежде не интересовался чувствами монстра. Миссис Коул презрительно заглядывала через плечо, наказывала и не прощала. Приютские тоже. Прошлый раз сосед плакал и божился, что чудом выжил после встречи с дьяволом, то есть, с Реддлом. И какое-то время мальчишки обходили темную комнату стороной. Пока в нее не втолкнули Гарри — мест для новеньких не хватало, а ему просто не повезло оказаться именно здесь. Так считал Том раньше. Отсчитывал дни до нового одиночества. Это было естественно. Мать бросила его, отец, наверное, тоже. Значит, каждый человек способен предать, стоит тебе по-настоящему довериться. Том знал, как это ощущается — хуже только смерть. Но Гарри был другим, связь с ним не делала его слабым. Керк давно не выяснял отношений, а если пытался — неизменно останавливался, только заглянув в зеленые глаза. Поттер вколачивался в людей с другой, милосердной жестокостью. Они верили ему, шли на поводу, даже боготворили, как Том сейчас. Силясь надышаться осенним воздухом, он только и мог, что слышать свое сердце. Которое вдруг оказалось чутким к присутствию человека, страдающим от одного его вида. Том хотел бы вырвать из груди все, что мешает жить как прежде, но вдруг оказалось, что он не хочет возвращаться. Не мыслит себя вновь в одиночестве, в темноте. Гарри, Гарри — стучало в голове. Существо, способное понять, остаться рядом. Единственное в проклятом мире. Том часто думал о смерти — война обязывала. Он предполагал, что всего достигнет своими силами, чтобы не делить, не позволять притрагиваться. А теперь рядом Гарри, и только его стоило поставить на одну черту с собой. Решено. Том приложит все силы, чтобы не отпускать этого человека. Если понадобится, будет угрожать, но больше — никогда.

***

Гарри не спалось. Из приоткрытого окна дул ветер, новое покрывало валялось в ногах, а он все не мог дотянуться, чтобы укрыть руки и грудь. Том лежал на соседней кровати. Дышал еле слышно и во всем походил на мертвеца, как, впрочем, и в жизни — он никогда не позволял «чужим» углядеть брешь в броне. Узнать, что чудовище может плакать, бояться, страдать и, напротив, любить. Гарри осторожно сел, надеясь не разбудить своего друга. Том по-прежнему отказывался звать их связь именно так, обронив однажды, что дружба не бывает вечной. Гарри понимал. Несколько раз они пытались повторить фокус с огнем, но волшебство не желало появляться. Именно волшебство, а не происки дьявола — разве может такой человек, как Реддл, быть антихристом? Да, он жесток, остер на язык, но внутри-то есть настоящее, живое. Гарри вздохнул, с волнением ощупав влажный лоб. Что-то было не так, сон не шел, кости при движении терлись друг о друга, вызывая дискомфорт. Кроме того — пижама тоже была мокрой. Он подошел к окну, распахивая створки всего на мгновение, перед этим накинув на Тома второе покрывало. Пусть спокойно спит. Не его вина, что Гарри нуждается в холодном октябрьском воздухе. Надо же, снова осень… Отсюда даже виден кусочек пруда, где летом им удалось увидеть уток. Том надменно хмурился, но совсем скоро сдался и тоже принялся кидать кусочки хлеба в воду. — Ты знаешь, что они умрут? — спросил он в конце обыденным тоном. — Мы только оттеснили голод, но он не исчез насовсем. — Это слишком грустно, Том. — Я говорю правду. Утки умрут, может быть, завтра. Бессмысленно давать им надежду пережить еще один день. — Да, но если мы можем помочь, почему бы не сделать это? Том неловко пожал плечами. Гарри показалось, начатый им разговор шел совсем не о птицах, невольно на ум лезло сравнение с жизнью в приюте. Они так же тянули свои дни, не зная, переживут ли следующую бомбардировку. — Я хотел бы никогда не умирать. — Это ужасная судьба. — Почему, Гарри? Посмотри вокруг, из радиоприемника то и дело доносятся вести о солдатах, о гражданских под обломками домов. Что, если мы могли бы сбежать, заручиться бессмертием? Его терзал страх. Гарри видел это отчетливо. Потянувшись, он мягко взял чужую руку в свою, выразив в движении единственную поддержку, какую мог оказать этому невероятному и очень замкнутому человеку. — Ты не умрешь, Том. Не сейчас. Я верю, что впереди у тебя долгая и яркая жизнь, полная счастливых моментов. Не смейся, пожалуйста. Ты в самом деле заслуживаешь этого. — А ты, Гарри? Ты будешь со мной? — светлые глаза впились в него почти до крови, требуя ответа, желая его. — Конечно. До тех пор, пока буду нужен. И он мог бы поклясться, что, отвернувшись, Реддл прошептал: «Всегда». Странно. Холодный воздух не успокаивал, а только распалял внутренний огонь. Со стоном Гарри приник к стеклу, зажмурив покрасневшие глаза. Прошел год с того момента, как они сблизились, полтора — как начали жить вместе, но порой он не мог понять Тома. Его чувства. То смотрит с пренебрежением, отталкивает, а то тянется и почти рычит на каждого, кто посмеет подойти слишком близко. — Что происходит, Том? — спросил он однажды, вымотанный недоверием. — О чем ты, Поттер? Если ты ждешь, что я всю жизнь буду носиться за тобой в благодарность… — Прекрати! Хочешь поссориться? Ради бога! Том, я просил тебя об одном — быть искренними друг с другом, разве не это значит дружить? Губы Реддла искривились, точно от горечи, всего на секунду, но этого оказалось достаточно. Гарри больше не мог кричать. Ноги подкашивались от слабости, страха потерять близкого человека. — Дружить? Что ты знаешь об этом? Все однажды заканчивается. Я вижу, как ты говоришь с Керком. Если меня ты предпочтешь ему… — Черт побери, Том! Керк спрашивал меня о математике, просил помочь с заданиями. Это не значит, что мы дружим. В конце концов, я не могу всю жизнь быть привязанным только к тебе! — В этом и проблема, Гарри. Никого, кроме тебя, я не смогу вытерпеть рядом. Мне нужно то же. Я хочу быть единственным, понимаешь? Том часто пугал его. Гарри видел, как внутри поднимает голову монстр — тот, кто был напрочь лишен человеческого. Этот монстр желал всего и сразу: полную привязанность, любовь только к себе. Он мог бы согласиться, мог, но не стал. — Послушай. Ты — мой первый друг, близкий человек. Наша связь много для меня значит, я не хочу потерять ее. Том, пожалуйста… Когда он просил его, Том ломался. Исчезала преграда, и за ней оказывалось живое, страдающее сердце. Страх, что однажды Гарри предаст все, что их объединяло. — Я всегда буду рядом. Гарри искренне надеялся, что сможет сдержать свое обещание. Ради Тома. — Почему ты не спишь? — прозвучало за спиной, мгновение, и его осторожно обхватывают прохладные руки, скользят выше, ко лбу. — Ты весь горишь! — Мне жарко. Прости, что разбудил. — Ничего. Ты отдал мне покрывало? Его до сих пор поражала чужая забота. Гарри безотчетно прильнул к руке, силясь вобрать в себя всю ее прохладу. Том умел быть чутким и нежным, как сейчас — эту грань он никому не показывал, считая ее своей слабостью. — Давай уложим тебя обратно. Нужно поспать. — Иди, я еще постою. — Гарри… — Жарко. Мне… очень жарко. Боль в теле нарастала, скручиваясь. Нестерпимо хотелось содрать горящую кожу. Перед глазами плыло, в ушах шумело, сквозь пелену Гарри ощутил, что падает. Но не касается пола. Том принял вес на себя, оттаскивая к кровати, неразличимо крича что-то в дверной проем. В распахнутое окно заглядывала осень.

***

Том считал себя сильным. Его не трогало чужое страдание, он легко мог пройти мимо, с коротким любопытством всматриваясь в кровь или смерть. Последнюю он встречал, когда машина проезжала по птице или кошке, и зверь, захлебываясь пенкой, испускал дух. Это было ни на что не похоже. Тому нравилось смотреть на смерть. Изучать ее, искать пути бегства. Пока однажды она не встала во весь рост в их с Гарри комнате. Прижимая к груди горящее тело, Том кричал и кричал, не осмысливая слов. Только бы кто-то помог, стер пустоту из глаз. Миссис Коул ворвалась внутрь, позвала медсестру, вдвоем они забрали Гарри, а Том шел след в след, отказываясь слушаться. На него ругались, замахивались, но жизнь маленького пациента была куда важнее дьяволенка. Оттеснив Реддла в угол, медсестра принялась вкалывать в тонкие вены лекарство, обронив одно-единственное, страшное слово: — Грипп. Лицо директрисы побелело, в неровном свете оно показалось Тому маской. — Я приму меры. Нужно организовать карантин. Вакцины… Дальше женщины о чем-то коротко говорили, Гарри остался лежать на койке мертвенно-бледным и мокрым. Без покрывала. Том подкрался, коснувшись пальцев — какими горячими они были! Укрыв грудь, он замер в нерешительности, оглядываясь, беспомощный и испуганный. Впервые его страх оказался таким осязаемым. — Мистер Реддл, как ваше самочувствие? Издевательски ласково спросила медсестра. Неужели она не видела, что Том на грани срыва? Миссис Коул ушла, шурша одеждами, и теперь только трое находились в палате. — Останься на ночь в соседней комнате, дружочек. Гарри заболел гриппом, будем надеяться, тебя эта беда миновала. — Он… выживет? Чужое лицо на мгновение потемнело, и уже не слыша ответа, Том понял: сейчас ему солгут. И верно, медсестра коснулась руки, пожала ее, чтобы сказать: — Конечно. Ничего страшного с ним не случится. Отправляйся отдыхать. В соседней палате белые простыни смотрелись особенно жутко. И тишина, что окружала их, больно давила на уши. Том уткнулся носом в подушку, пытаясь понять, как же это случилось. Вот Гарри стоит у окна, задумчивый и спокойный, а вот уже через минуту он сгорает и падает, падает в руки. Его Гарри.

***

Эпидемия гриппа напала на приют Вула неожиданно: кроме Гарри в палате лежали теперь и другие дети, с каждым днем их становилось все больше. Том чужую судьбу не разделил, вскоре его переселили обратно в комнату, пустую и одинокую. Посещать больных строго-настрого запрещалось, в ожидании вакцины жизнь замерла. Особенно невыносимо становилось по ночам. Из палат выносили худые, истомившиеся тела. Том знал об этом, прячась за углом, страшась углядеть в повисших руках знакомые — чуть смугловатые, тонкие. Но Гарри был жив. И он лежал там, мучаясь, надсадно кашляя. — Ты обещал всегда быть со мной, — прошептал Том, уткнувшись лбом в стену. Он часто теперь не спал, пытаясь проникнуть в палаты. Выучил, когда медсестра уходит, но забрать ключ не получалось. А дни все менялись и менялись, превращаясь в пытку. Вот женщина снова запирает дверь, устало потирает голову и, покачиваясь, скрывается в соседней комнате. Выждать, подкрасться, повернуть ручку. Желание оказаться рядом с Гарри было таким сильным, что, склонившись над чужим столом, Том неожиданно почувствовал рывок и вместо спальни вокруг показались кровати. Волшебство или дьявольские происки — в сущности все равно, если справа, в углу, тяжело вздымается знакомая грудь. — Т-том? — слабым голос позвал его Гарри. — Это ты? Я заразил тебя? — Нет. — Тогда уходи сейчас же. Не хватало, чтобы и ты заболел. Вместо ответа Том забрался в кровать, обхватив руками худое тело, жадно прижав к себе. Гарри снова мерз, но одновременно с этим был холодным, как лед. От жара не осталось и следа. Хотелось отдать все тепло на свете, только бы он наконец согрелся. — Уходи, уходи… — Нет, пожалуйста. Я… Не могу без тебя? Не знаю, что будет, если ты вдруг исчезнешь и оставишь здесь одного? Том многое сказал бы, но губы не желали шевелиться. Гарри замолк, положив голову ему на грудь. Иногда его сотрясал кашель, но дыхание постепенно успокаивалось. — Я думаю, недолго осталось. Хорошо, что сейчас ты рядом со мной. — Не смей! Вакцину скоро доставят. — Том, — тихий смешок разрезал кожу, — не будь таким наивным. Ты говорил, что ничего не бывает вечным, жизнь тем более. Я умру, теперь это ясно. — Нет! Нет, Поттер! Немедленно забери свои слова. Ты будешь жить, ты обещал, что будешь вместе со мной всегда! Только попробуй не сдержать своих слов! Гарри протянул руку, мягко коснувшись щеки, неожиданно дрожащей и влажной. — Не грусти, Том. Я рад, что последние полтора года провел с тобой. — Замолчи! Как ты можешь говорить это с такой милой, всепрощающей улыбкой?! Ты хочешь, чтобы я не грустил? Отпустил куда подальше? Почему, Поттер, я вообще должен это делать?! — Потому что ты сможешь. В этом был весь чертов Гарри. Он на самом деле светился мягким светом, смотрел уставшими глазами и не злился на Тома. Засыпая, прижался сильнее, уткнувшись в шею. С содроганием, Реддл прислушивался к слабому дыханию, боясь пропустить момент, когда оно затихнет. Но усталость и близость к родному человеку сделали свое дело. Совсем скоро Том уснул. — Бедный мальчик… — Вспомните, о ком вы говорите! — чужой голос прозвучал откуда-то сверху. — Миссис Коул, будьте милосердны. — Нужно разбудить его как можно скорее и отправить в комнату. Подслеповато щурясь, Том посмотрел на склонившихся женщин: еще стояла глухая ночь, в темноте особенно выделялось бледное, скукожившееся в горе лицо медсестры. — Давай отведем тебя в кровать, дорогой. — Нет, я останусь с Гарри! — Боюсь это невозможно. — Вы не заберете меня! С тяжелым вздохом миссис Коул отвернулась. Что-то смутило ее, удержав от обычно колких высказываний: — Попрощайся со своим другом, Том. Больше вы не увидитесь. С внутренней дрожью он постарался понять, о чем идет речь, пока не почувствовал, что давно не слышит дыхания. Гарри лежал совсем рядом, скованный напряжением. Руки и ноги были твердыми, словно неживыми. — Поцелуй его в лоб. Так принято, когда прощаются с покойниками — с ужасом подумал Том, повернувшись, чтобы столкнуться с умиротворенным лицом. Гарри чуть-чуть улыбался и совсем не дышал. — Это не правда, — рвалось изнутри, ломая кости. — Вы врете! Ведь он проснется? Проснется же? — Том, — настойчиво позвали его. — Пойдем наверх. Руки мягко отняли от тела, повели к двери, не дав обернуться и увидеть, как простынь накрывает голову. Как в ней теряются зеленые глаза, губы, вздернутый подбородок. Том мог бы воспроизвести всего Гарри по памяти, но впервые мысли покинули его, оставив после глухую пустоту. Полтора года он был счастлив. Полтора года Том жил. А теперь он умер. И ничто уже не изменит этого. Гарри похоронили утром на городском кладбище. Том смотрел в окно, как закутанные в плащи люди несут маленького человека на плечах и снова ни о чем не думал. Вот миссис Коул встает перед входом в приют и, помедлив, закуривает. Наверное, она думает слишком много. Том пожимает плечами: ему все равно. Соседняя кровать напоминает о Гарри, в тумбочке лежат конфеты — снова только ягодные и лимонные. Он чувствует, что больше никогда не притронется к ним и никому не позволит. Огонь встает стеной, сжигая только полки, впервые Том по-настоящему контролирует свою «ненормальность» — теперь только так, чудес не осталось. Такое же пламя съедает вещи, покрывало, простыни. Пока не врывается воспитательница, и снова вслед ему шепчут: «дьявольское отродье». Проходят осень, зима и весна, и Гарри совсем исчезает из памяти. Том позволяет себе помнить лишь одно: никого нельзя подпускать близко, никому невозможно верить. Если даже светлый человек предал его, бросил, что можно сказать о других? Поэтому когда в комнату заходит пожилой мужчина в пиджаке, Том безразлично провожает его взглядом и говорит: — Я ненавижу людей. Я знаю, как управлять огнем, как сжигать их и мучить. — Если ты отправишься в школу, мы сможем помочь тебе. — Не думаю.