Последнее лето

Аля хватает Соню за руку, цепляясь за запястье мертвой хваткой, и вылетает из комнаты парней, а позже и из блока, чуть ли не перепрыгивая на лестнице по три ступеньки. Соня бессильно несется за подругой, на особо разбираясь где она и куда ее ведут. Петрова заталкивает Смирнову в ванную, где та проводит около получаса, позже возвращается комнату, которую запирает на ключ Аля, и открыто глядит на девушку. Она осторожными шагами, следя за всеми, даже самыми незаметными движениями со стороны той, подходит к Соне, не прикасаясь ко все еще немного дрожащему телу. — Как ты? — первое, что вырывается из уст Али. — В порядке? Не знаю. Аль, я не знаю, что мне ответить на это. За мной гнались в лесу. Я пряталась за деревьями, в кустах и ещё хуй знает где, чтобы, блять, банально выжить, — каменная стена Смирновой рушится и она вываливает все, что думает и чувствует. — Я, блять, не хочу умирать, ты это понимаешь? Я хочу жить. У меня есть будущее, я могу позволить себе поступить в хороший вуз на хорошую специальность, я живу в центре страны. Я не могу умереть вот так. И ты должна, блять, меня понять, — Соня нависла над сжавшейся девушкой. — Хорошо. Я понимаю, что все сложно. Ты была на волоске от смерти — это страшно. Но сейчас ты здесь, в безопасности. С нами. Все будет хорошо. Мы будем соблюдать правила, ходить вместе, я всегда буду выходить с тобой куда только надо. Мы больше не ошибёмся, Сонь, — дрожащим голосом шепчет Петрова, глядя на усевшуюся на кровать подругу. — Нет. — В смысле? — Я уезжаю завтра днем. Родителям уже сообщила. Извини, но мне моя жизнь важнее подросткого максимализма, — говорит, словно отрезает Соня. Ее голос полон решительного холода, которым обдает Алю. Привычно ледяные руки бьёт дрожью, а ноги становятся ватными. — А то, что было между нами? Тоже подростковый максимализм? — теперь бьет Петрова. Она смотрит с огромным теплом в глазах, тянет наверх, к свету, но решение принято. — Да. То, что было между нами останется здесь. Все, что было в лагере — должно остаться в лагере. Как бы ты этого не отрицала, — Аля пошатывается. Глаза мокнут от подступивших слез, а в сердце что-то падает. Дыхание перехватывает, что даже сделать вдох проблематично. Петрова берет себя в руки, посчитав про себя до десяти. — Хорошо. Раз так, то пусть это останется лагерным ровно до твоего отъезда, — Соня непонимающе смотрит, выгибая бровь. — Сейчас… ты здесь, — Аля подходит к краю кровати и ловко седлает чужие колени, сжав их ногами. Своими руками она находит чужие, переплетая пальцы. Соня тянется первая. Она целует с трепетом и нежностью, обводит руками щеки, скулы, а потом зарывается пальцами в волосы, слегка их оттягивая у корней и переворачивая голову под нужным углом, дабы углубить поцелуй. Аля прижимается ближе, максимально сокращая расстояние между телами до минимума, цепляется за плечи и переходит на шею. Она дает исцеловать себя всю, откидывает голову как это нужно, подставляется под теплые губы и тихонько мычит, когда Смирнова слегка прикусывает кожу. До большего дело не доходит, как бы этого не хотелось Але: Соне тяжело. Ей не хочется обрекать девушку на долгие страдания и тоску, на слезы и истерики: ни ребятам, ни ей самой это сейчас не нужно. Петрова должна быть счастлива, но без Смирновой, так и наоборот. Она уйдет, оставит, уступит место кому-то перспективнее и добрее, кто сможет дать ещё больше. Тому, кто даст этому человеку всё — всё, чего она хочет и захочет. А Соня не будет мешаться. Она никогда не мешает. Вечером они снова целуются, снова так же жадно и тяжело, цепляются, хватаются и чувствуют. Смирнова забывается в очередном тихом мычании, но возвращается в реальность чуть позже. Словно вонзая в сердце ножи, она отстраняет от себя распаленную девушку и осторожно укладывает ее на кровать, спать. Засыпает девушка сразу. Соня смотрит, утопая в грусти. Аля невероятна. У нее всегда холодные руки, которые так и зовет согреть, большие глаза, которые смотрят с огромным доверием и нежностью, всегда желание помочь и самые теплые на свете объятия. Смирнова решает, что она этого не заслуживает, поэтому оставляет. Завтра тяжесть уйдет ровно в тот момент, когда она сядет в машину, выдохнет и пойдет дальше, своей дорогой. Без Али. Без Кира, без Сережи, без всех остальных ребят, без этого тупого лагеря. Оставит, похоронит это в своей памяти как страшный сон, уложит в коробочку, закроет на ключик и бросит в дальний ящик, чтобы никогда не вспоминать. Думает, что выбросит ключик, но на самом деле повесит его в связку и будет бережно хранить, чтобы вспомнить однажды, что она тогда она чувствовала. *** С громким щелчком молнии чемодан был закрыт и поставлен на колесики. Из спальни пропало пару кофт, вещи с тумбочки, вторая косметичка со стола и бутылка с водой, которая где только обычно не валялась. Аля осмотрела полупустое помещение. Комната и правда стала другой — неживой. Часть смены разлетелась на части, медленно растворяясь в тяжелом дыхании и в стуке от перекатывания колесиков. — Когда они подойдут? — спрашивает Соня, чтобы разбавить тяжёлую тишину. — Пара минут, — обещает Петрова и встает с кровати, располагаясь ровно напротив девушки. Она смотрит четко в глаза, изучает лицо, стараясь отпечатать его в своей памяти. — Мы можем поцеловаться? Ещё раз. Последний, — тихо спрашивает Аля, перебирая пальцами рукава чужой светлой кофты. Соня не отвечает, кладет ладонь на мягкую щеку и притягивает к себе. Зарывается в волосы с особенной нежностью и целует почти невесомо, чтобы оставить еле заметный и еле ощущаемый след на чужих теплых губах. Аля податливо отвечает, жмется ближе, отдается процессу полностью, прекрасно понимая, что это по-настоящему последний раз и другого шанса уже не будет. Они теряются во времени и в процессе, друг в друге, но вернуться им позволяет резко распахнувшаяся дверь и шокированные Кир и Сережа на пороге. Курсед переводит взгляд от удивленной и смущенной Сони, на закатившую глаза Алю, и открывает рот, так и не в силах что-то сказать. — О Боже, Кир, прекрати, будто это что-то значит, — отвечает за двоих Аля, первая выходит на этаж, протискиваясь сквозь парней. Акумов, выйдя из шока, спешит за подругой. — Я возьму чемодан? — У меня дежавю, — усмехается Смирнова, но ручку подает. На крыльце ребят ждут парни. Максим, достаточно бледный даже для себя, Миша, как обычно стоящий рядом, хмурые Мур и Рейз. — Ты уверена, уже никак не передумать? — с угасающей надеждой непонятно на что, спрашивает Кирилл. — Надо было спрашивать об этом на несколько часов раньше. Но ответ был бы точно такой же, — отвечает ему Соня. Это становится немой точкой в диалоге. Когда они подходят к воротам, где девушку ждут ее родители, та жестом показывает им что-то, на что те кивают и удаляются в машину. Соня поворачивается к компании и осматривает их всех, пытаясь отпечатать их лица в своей памяти. — Спасибо вам огромное. Это была моя первая смена в лагере. Я рада, что она прошла с вами. Наверное, сложно ее представить с кем-то ещё. Спасибо, за то что сделали для меня. Я буду вспоминать об этом времени с теплом и улыбкой, ребят, — выдыхает Соня, стараясь не упоминать темный фон событий, опустившийся на их плечи совсем неожиданно. Первым не выдерживает Максим. Сабиров подходит к девушке, опускает голову ей на изгиб плеча, обнимает. — Обещай нам писать, блять! — просит парень, сжимая ее в объятиях. — Обязательно, — смеется Соня и тоже прижимает парня к себе. Сабиров отстраняется и возвращается на свое место, где по его плечу мягко проходится рука Миши. Он тоже подходит к девушке, прощается объятиями, менее эмоционально, но также приятно. Кирилл и Мур тоже ничего не говорят. — Берегите друг друга, ладно? — шепчет на ухо Соня Сереже, кивая на Кира, когда тот ее обнимает. — Я не буду слушать того, кто довел одного из моих самых близких людей до такого состояния, — отрезает Акумов и отходит обратно, вставая между Алей и Киром. — Не упусти шанс, ладно? — пробует она уже с Курседом. Тот лишь смотрит непонимающе, но потом смирно кивает. Петрова подходит последняя. Она обнимает скомканно и неловко, совсем не так, как это было буквально вчера. От рук уже не исходит то тепло, а в глазах не горит тот огонь. Соня сама жмет ближе, отдавая девушке всю себя. — Скорее всего, это директор, — шепчет она на ухо. — Я слышала его. Это он, наверное, гнался за мной, сказал, что это его школа, что это его лагерь. Будь осторожна, хорошо? — просит Смирнова, схватив подругу за плечи. Та смотрит испуганно, ищет подвох в глазах, но видимо, не найдя его, быстро кивает и возвращается на место. Соня улыбается всем и наконец выходит за ворота лагеря. Она садится в черную машину и та плавно отъезжает от лагеря. Петрова не выдерживает. Она чуть ли не сгибается попалам в тихом плаче, который сдавливает грудь и перекрывает дыхание. Акумов сразу же поднимает девушку на ноги, прижимая трясущееся тело к себе. Он гладит ее по спине, позволяет Петровой обвить свою шею руками и что-то успокаивающе шепчет на ухо. — Блять, Алечка, родная, идем, — зовет Сабиров, и Сережа отпускает подругу, которая падает в объятия Максима. Миша находит Акумова глазами, но тот лишь машет на них рукой, кивая на общежитие. Мур помогает комку из слез и всхлипываний не отклониться от маршрута, направляя их, а Сережа цепляется к Киру, пару раз встревоженно оборачиваясь назад и только после пойманного кивка Мура он относительно спокойно выдыхает. Только сейчас Курсед понимает, насколько они близки: были и есть. Аля и Сережа — двое лучших друзей, которые всегда выберут друг друга, выслушают и поддержат. Акумов вызвался спать с девушкой в одной комнате, чтобы той было не страшно, на что Петрова помогла парню влиться в компанию. С одной стороны она — сумасшедшая активистка, а он — замкнутый интроверт, но их связывает толстая нить и нерушимая связь, которую Киру только предстоит разгадать. — Переживаешь? — Да, — Сережа как всегда честен. Он поджимает губы, жует щеку и перебирает ткань зипки руками. — Все нормально будет. Вечером мероприятия отрядные, придет в себя. На тихий час останется у нас. — Я думаю, что я пока буду спать в соседней комнате, — вдруг говорит Акумов. — Зачем? — Я не могу оставить Алю на третьем одну, в ее комнате. — Возможно. В совсем крайнем случае, она может поселиться с нами, — предлагает Кир. — Не думаю, что ей будет комфортно в окружении шести дотеров, как бы тебе этого и не хотелось, — смеется Сережа. На его губах впервые за день проскакивает искренняя улыбка. Ребята через силу добираются до пятого этажа. Общежитие уже спит, а кто-то тихонько хохочет в комнате. Миша остается набрать воды, которую потом всучивает сначала Сабирову, а потом отдает Але. Макияж на лице девушки слегка растекся, а волосы Максима, спадавшие до этого на лицо растрепались. Кирилл усаживает на кровать и открывает ноутбук, сразу же начиная там что-то печатать, Мур ложится рядом и иногда тычет в экран устройства, а иногда смотрит в свой телефон. Аля и Максим заваливаются на кровать Миши, окончательно превращаясь в один большой комок сплетенных конечностей, который сразу погружается в сон. Миша закатывает глаза, но накрывает их своим махровым пледом, под которым они обычно спали в обед с Максимом. Кожевников удаляется на соседнюю койку и тоже проваливается в дрему. Кир и Сережа уходят в соседнюю спальню. — Там Аля спала, лучше ложись на мою, — говорит Акумов. — А ты куда? — лежа, спрашивает Кир, смотря снизу вверх. — А я сейчас лягу на место твоей жопы, так что в твоих же интересах ее сдвинуть, — отвечает ему Акумов. Курсед смеется, но двигается ближе к стене. Между ними остается несколько сантиметров, которые Кир слезно страется сохранить, но Сережа бездумно закидывает свою ногу на чужие бедра и прикрывает глаза. — Ты не ахуел, мужик? — Мне заебись. Чет не нравится — съеби на пол. Либо спи. Я устал, а нам ещё два урока коряжиться там, — четко отвечает ему Акумов, даже не открыв глаза. — Ладно. Кир принимает правила игры, обнимая Сережу одной рукой и уткнувшись в темную макушку носом. Дыхание снизу ровное и слышится размеренное сопение. Акумов и правда уснул, что ещё раз доказывает его усталось. Курседов усмехается и тоже засыпает. *** В спортивном зале стоит шум многочисленных подростков, собравшихся здесь после окончания своих занятий. Приближается своеобразный конкурс «талантов», где люди смогут показать себя и свои возможности. Изначально никто не хотел, решил все Мур: записал половину их компании в очередь выступающих и пришел с довольной рожей, объявив хорошие новости. После которых, естественно, его оставили в живых — отделался лишь парой мелких синяков от Кира и Миши. В зале расставляли парты в том числе и для жюри, развешивали декорации и пару человек рисовало яркий плакат, выделяющийся больше всех из общей картины сумасшествия. Курсед сидел на парте, медленно качая ногами из стороны в сторону, проходясь взглядом по Сереже, склонившимся над бланком для участвующих. Сквозь большие стекла спортзала солнечные лучи ложились на его лицо, отчего тот мило жмурился, пытаясь убрать челку, которая жутко мешала в работе. Для Курседа это казалось забавным, для Сережи — пиздец надоедливым. Внимательный взгляд темных глаз заставлял тушеваться постоянно и отводить глаза, особенно если учесть, что Акума не знает, что на самом деле чувствует. И сейчас разбираться не хочется: нужно этот дурацкий тест заполнить, помочь в вопросе переноса нескольких коробок и ливнуть под шумок в комнату. А еще лучше, если бы была возможность вообще в этом не учавствовать. Рядом Миша с Алей о чем-то активно спорили, у Сережи даже сил не было их выслушивать, потому что устал. Неожиданно хотелось спокойствия и от гама на фоне легче не становилось. — Мы могли бы вообще этим не заниматься, просто напоминаю, — растягивая слова, проходит мимо Мура Миша, настроенный слишком скептично даже для самого себя. Максим усмехается и глаза закатывает, кидает колпачок от маркера в парня. — Что? — Ничего критичного же не произошло, — добавляет в защиту Мура Джузо, пожимая плечами и ловит оскорбленный взгляд Кусакабе из-под темной челки. — Ты ахуел? Ты даже, блять, выступать не будешь, — поднимает отлетевший колпачок и отходит к самому дальнему низкому стулу. Сережа тихо вздыхает и поднимает взгляд на Рейза. Тот выразительно подняв брови, поджимает губы. — Ну лан, — Джузо карандашом рисует непонятно что на листке Мура, иногда поглядывая на Кусакабе, который уже которое время сидит дуется в Тик-Токе, присылая грустных котов. Часто, его настроение варьируется от того, насколько удачно начался его день. Когда наступают те моменты, которые он так не любит — неожиданности, начинает превращаться в язвительного скунса: вокруг него витает запах пассивной агрессии смешанной с катастрофически-мешающим раздражением. — Я могу за Мишу, в чем проблема? — после нескольких минут молчания произносит Кирилл, тут же находя полный надежды взгляд Кусакабе. — Так фамилии-то уже записали. Изменить ниче нельзя, — Мур получает толчок в бок от Джузо, на шаг отступая назад. Фиолетовый фломастер в руке проходится по листку, парень матерится и недовольно в ответ смотрит на Максима. — Хорошо, — кивает Рейз, устремив глаза на парней. — Могу я стать Михаилом Кожевниковым на один раз? Какая разница? — Реально, парни. Пусть Рейз выступит, — Курсед поворачивает голову влево. — Миш, согласен? — Да, — кивает. — Спасиб, Рейз. Проси, что хочешь. — Без проблем, — кидает в ответ, заглядывая в телефон. — Нас Юра зовет, кстати. — Кого? — Кто пойдет? — игнорирует вопрос Кирилл, тут же отбрасывая цветный ручки на парту рядом. Джузо берет под руку Кусакабе и ждет, когда первым пройдет Рейз. Им вообще не в кайф было ебаться с этой ненужной хуйней, которая сейчас должна волновать меньше всего. У них до сих пор неприятный осадок после прощаний с Соней и ее приключений, о которых те слышали мельком. В голове не укладывается, как так все сложилось и почему. Аля не реагирует на всеобщий разговор, отвлекаясь на некоторых девочек, стоящих рядом. Все же, соседка ей теперь не будет лишней, да и дополнительное общение, чтобы чуть отвлечься от произошедшего казалось правильней всего. Мур незаметно подходит, садясь рядом и здоровается с присутствующими. Те отвечают и спешат продолжить обсуждение новоявленных трендов в Интернете. Акума к этому моменту заканчивает и выпрямляется во весь рост, тяжело вздыхая. Была бы его воля, он бы с удовольствием сидел в Тик-Токе, отвлекаясь на обсуждение парней на заднем фоне, а не вот это вот все. Но к сожалению, один из них оказался предателем, решившим, что все они ебать какие активисты. Особенно Сережа. Особенно сейчас. — Да забей, мужик, — кидает Курсед, перехватывая листок, убирает подальше, в следствие чего несколько карандашей валятся на пол. — Это же прикольно, че грустный такой? — Ты ничего не делаешь, веселый наш, — возмущается, складывая руки не груди и оборачивается на Мура, вскоре возвращая взгляд на то же место, где уже стоит незнакомая девушка. — Привет, — брюнетка с выразительными зелеными глазами в красивом летнем платье слабо улыбается, на месте переступая с ноги на ногу. — На самом деле, нам нужна небольшая помощь кое с чем и… не мог бы ты подсобить? Пожалуйста. — Окей… — нахмуривается Курсед, спрыгивая с парты. Сережа провожает их взглядом и непонимающе сводит брови. Вроде ничего странного и не произошло, но в моменте неприязнь к девушке увеличилась в разы, чем изначальная позиция нейтралитета. Вводит в ступор резкая популярность Курседа среди девушек, когда в общем-то, тот особенно на них даже и не смотрел, но всегда соглашался на их предложения. — С каких пор к этому… ну, этому, вообще подкатывают? — озадаченно произносит Мур, отрешенно наблюдая, как девушка смеется через каждую фразу парня. Улыбается так ярко, что подружки рядом со смешком переглядываются, пожимая плечами. — Ну, он не страшный, — говорит Аля, ловя на себе два странных взгляда: один укоризненный Сережин; второй удивленный Максима. — Что? — Да ничего, — пожимая плечами. — Смотри, Сережка, уведут любовь твою и что делать будешь… — Ебанат, — хватает Акуме, чтобы не высказать, насколько сильно он раздражен картиной, разворачивающейся перед глазами. Одним словом описать чувство, разрывающее его на две части, просто невозможно. Если быть совсем честным перед собой: да, ревнует. Не хочет, не имеет права, совершенно не понимает, что происходит. Кир для него не больше, чем друг, которого хочется целовать. Целовать до красных, искусанных губ; обнимать крепко и жадно оставлять пару засосов на светлой коже шеи. Но вот только Кир не его и в его компетенции только стоять и делать вид, что происходящее для него ровным счетом ничего не значит. И на слова Мура ему тоже все равно. Потому что не прав и не будет. Курсед с улыбкой возвращается и усаживается на то же место, где и был раньше. Лицо становится серьезнее, когда он оглядывает ребят и чуть хмурится. — Че кислые такие? — Все в порядке, — Мур подходит и хлопает пару раз по плечу парня, и собирает листки, которые те заполняли ранее. — А ты говорил, что я ниче не делаю, — предъявляет Курсед, пытаясь поймать на себе взгляд зеленых глаз. Но Сережа уже повернулся, спиной облокачиваясь на парту. — Я из вас всех больше всех тружусь. — Тужишься, скорее, — отдаленно кидает Мур, спешит отдать стопку кому-то из вожатых. Сережа усмехается и думает над тем, чтобы свалить немного раньше и на коробки, которые их попросили перенести забить хуй. — Пойдем погуляем, — Кир тычет ручкой в бок Акумы, отчего тот дергается и неопределенно жмет плечами. Погулять-то он не против, но оставлять Алю, хоть и в компании Мура все же не хочется. Обернувшись на девушку, парень кивает несколько раз. — Отлично, погнали. На улице к вечеру еще холоднее, Сережа кутается в свою объемную толстовку и прячет нос в воротнике. Глаза потихоньку начинают слипаться несмотря на присутствие дневного сна. Завтра по новой вставать на занятия, где сидеть овощем пару часов, одновременно с этим думая, как их еще не зарезали к хуям собачьим. Иногда мысли в таком масштабе пугают до усрачки и единственное, что останавливает от панической атаки — это Аля, тревожно посматривающая каждый раз. Сжимающая руку на всякий случай в поддерживающем жесте, никогда не оставляющая его наедине со своими страхами и демонами. За это он ей будет как никогда благодарен до конца своей жизни. Солнце совсем скоро сядет, оставляя небо луне, манящей своей красотой и красивой отрешенностью. Безусловно, ночь — самое подходящее время для откровений: никак не день, свет скрывает в себе слишком много надуманного, неважного. Ночью можно открыться — за это Акума и любил иногда сидеть в темноте у окна, рассматривая жизнь за пределами квартиры, раздумывая о чем только можно. Незаметно, они оказались у реки. Вода отливала красиво лунный свет, ложилась мягкими волнами на песок. Цепляющий холод воды резал по пальцам, не скрытым за длинными рукавами. Бесшумно присев на песок, Курсед поднял голову на Акуму, смотрящего куда-то вдаль. На пляже никого не было, только они и назойливые стрекочущие кузнечики в зарослях густых кустов и метких сверчков. В полной тишине можно наконец расслабиться, отдохнуть от мыслей, после которых голова остается ватной и уже ничего не соображает. Поочередно в сознании проскакивают события прошедшего дня, оставляя после себя неприятный осадок. Откровенно хочется домой, в безопасность, и особенно остро ощущается отсутствие родителей. С которыми вдруг хочется поговорить, спросить совета и впервые выслушать. Акума присаживается рядом с парнем, едва касаясь плечом, обнимает колени руками, устраивая подбородок сверху. — Насыщенный день, — тихо усмехается Курсед, рассматривая профиль друга. Друга ли? Он уже окончательно запутался в себе и распутывать этот клубок просто напросто не было никаких сил. Акума хмыкает и склоняет голову в сторону. — Спать хочется, — закрывает ненадолго глаза, встречая глубокие карие, в темноте кажущиеся совсем черными. — Есть такое, — молчит, не смея продолжить. Но на языке крутится предложение, которое так отчаянно может поменять их взаимоотношения. Но Курсед не уверен. — Слушай… сегодня эта девочка ко мне подходила, даже флиртовала типа, я хз. Ну и, не знаю, как будто мне похуй на эти комплименты было. Хотя обычно наоборот. Пока Кир продолжает говорить, Сережа выпрямляется, растягивает губы в слабой улыбке и наблюдает за тем, как Курсед тушуется при взгляде. На душе легче становится от признания, но Сереже этого мало. Курсед все еще не его. Ему вспоминается сегодняшний поцелуй девочек и в голове никак не складывается пазл того, что могло бы быть, если бы попробовали они. Просто попробовать не значит все рушить. Во всяком случае, Курсед не понимает, почему ему никогда не хватает смелости делать то, что он по-настоящему хочет. — Ну я вот думал над этим, — замолкает, осторожно поднимая глаза, нерешительно открывает рот. Не знает, что сказать, а Акума не знает, чем помочь. — Что надумал? — коротко, с весельем во взгляде спрашивает. Курсед мнется на несколько секунд, пристально вглядываясь в зеленые глаза. Те отвечают ему открыто, без насмешки. Сережу хочется себе. Сережу хочется забрать и никогда не отпускать. Сережа ощущается как дом, который долго-долго искал в каждом человеке, и спустя годы нашел. В мальчике, характер которого не такой уж легкий, каким кажется на вид. В нем, в его счастливой улыбке и насыщенных глазах. И ощущение, как будто между ними не пару сантиметров, а ебанные километры никак не отпускает его сердце. Но задумываться об этом сейчас будет катастрофой. Трагическим концом такого впечатляющего начала. Поэтому Курсед ниже наклоняется, губами на секунду совсем, касаясь чужих. Осторожно, без подтекста, наблюдая за чужой реакцией. У него сердце из груди выпрыгивает и набатом в голове отдает. Он ощущает загнанное дыхание шокированного Сережи у себя на губах и не может сдвинуться с места. Чувств много — эмоции по одной отключаются, оставляя осознание с примесью неизбежности последствий. Сережа не понимает, что происходит. У него диссонанс в мыслях и свои холодные ладони у Кира на шее. Тот мелко вздрагивает и они медлят. Акума опускает взгляд и целует. Целует так, как представлял недавно, пальцы пропуская меж окрашенных волос. Сам чувствуя, как чужие теплые руки опускаются на толстовку и тянутся ниже. Все то, о чем он думал до этого мгновенно испаряется, когда он целует его так. Настойчиво, кусает нижнюю, проходясь по линии челюсти дорожкой влажных поцелуев. Кир чуть отклоняется назад, когда Акума садится к нему на колени. Вновь прижимается к губам, не в силах уже остановиться. Курсед целует с языком, переходя на бледную шею. Сережа дышит слишком часто, запрокидывая голову и удовлетворенно прикрывая глаза. — Блять, подожди, — Курсед вскидывает непонимающе голову, смотрит на нахмурившегося резко Сережу и не может отвести взгляда. Тот взлохмаченный, с припухшими губами и растерянным видом выглядит мило. — Ща, смотри. — Думаешь сейчас лучшее время? — Да смотри, еблан, — в нескольких шагах от них лежал брелок, едва ли видимый из-под налетевшего песка. Акума осторожно берет его в руку и поднимает на свет. В некоторых местах он все еще был в песке. — И че? — все еще не понимает Кир, отряхивая свои темные штаны. Вглядывается в предмет, замечая пару красных капель, почти незаметных в темноте улицы. Рвано выдыхает и думает, что с этим делать. Сережа же себя материт за то, что сорвал такой момент, но это может стоить дороже даже его отношений. Надеется, что Кир поймет. Надеется, что они еще поговорят об этом. И, может, Курсед сможет стать его. Неважно какие после этого окажутся последствия.