Болеть нельзя любить

      По улицам витает аромат свежих яблок и виноградного сусла – неопровержимый признак разгара ярмарочного сезона.       Виноделы собирают урожай и закупают оптом множество бутылок, банок, склянок и сахара. Сахар вообще становится самым скупаемым продуктом в Марлии, не говоря уже о том, что в последнее время он обретает все большую доступность для простого народа. Даже бедные крестьяне, которые в жизни не пробовали этот невероятно дефицитный и некогда слишком дорогой для них продукт, практически равняющийся роскоши, получают возможность покупать его целыми килограммами, чтобы варить варенье и заготавливать продукты на зиму. Яблочное варенье особенно пользуется спросом. И не только на рынках.       В чем же кроется причина таких изменений – гадать нечего. Множество открытых теперь, после войны, морских путей, абсолютно свободных для путешественников и мореплавателей, привели к исследованию новых земель. Так, человечеству постепенно поступают новые знания не только о народах, населяющих далекие острова, но об их местах обитания, с возможностью разделить новонайденные щедрые дары природы. Сахарный тростник, уже не говоря о невероятном многообразии тропических фруктов, совсем недавно стали перевозить на континент и перерабатывать, поставляя готовое сладкое золото на рынки. Не трудно вообразить, насколько все эти открытия подняли экономику и уровень жизни населения. В некотором роде, многим людям до сих пор не верится, что все может быть так хорошо.       – Подозрительно мне это. Сто лет концы с концами сводили, и тут такой барыш на голову. И с политикой тишь да гладь, кто знает, чего от них ожидать, от буржуев этих…Тьфу! То кукиш, то благодать… – с мрачной задумчивостью делится мыслью старик, стоящий в одной из очередей за сахаром. Обращается он к зрелой женщине, по всей видимости, знакомой.       – Власть сменилась, мистер Гиббс, и я здесь не вижу ничего подозрительного. Нам в пору сейчас ценить то, что дают, а дают, слава Создателю, предостаточно. Мои дети впервые попробовали сахар, а варенья-то сколько на зиму наварим! И на засолку хватит.       – Вы совершенно правы, миссис, – подходит к беседующим молодая девушка лет двадцати. Обращается к мистеру Гиббсу: – Вам, старикам, все неймется на что-то пожаловаться, дедушка. В кои-то веки народ получил заслуженную плату за свои страдания и лишения, а вы все ворчите, все вам подозрительно. Ценить то, что есть – это сейчас сродни нашей обязанности. Разве плохо, что наше положение улучшилось?       – Но… – застигнутый врасплох пылкостью внучки, пытается что-то ответить старик, но та смотрит с такой решительностью, что слова мигом теряются в голове, и тот не находит ничего лучшего, как угрюмо промолчать в ответ.       Таким образом, разные мнения сталкиваются в народных толках.       Ребятишки же сбегаются у деревьев, тайком подбирая падающие плоды, пока торговцы сосредоточенно срывают будущий товар, лазая где-то в листьях и перебирая ломающиеся от тяжести фруктов ветки. А если уж замечают – ух, какие крики негодования и проклятия в адрес "беспризорного хулиганья" и " гадких воришек" срываются за убегающими с веселым смехом и полными карманами яблок мальчишками. Не всегда, конечно.       Одним из исключений является дом Микасы Аккерман, на который не смеет зариться местная ребятня. И не столько из-за маячившей далеко в прошлом славы грозной и сильной разведчицы, сколько из-за стыдливости перед мягким и добрым характером молодой девушки. Весь азарт улетучивается перед протянутой рукой с сочным наливным яблоком, совершенно бескорыстно.       Ей ведь все равно – плодов достаточно, чтобы и продать проком, и чтобы поделиться. А с детьми зачастую можно поговорить о таких вещах, с которыми не поговоришь с тем же самым Леви.       Леви… Кажется, с ним стало сложнее. В большей степени из-за неловкости, которая так и не ушла после последнего объяснения, а кажется, только сильнее разгорелась внутри нее.       Он же совершенно спокоен. Как обычно. Внешне или нет – в любом случае ей от этого даже досадно. Он сказал, что будет рядом. Так, как никогда не говорил. Будто сам хотел, а не просто позволил, как раньше. Но поведение его не показывает абсолютно ничего определённого. Вроде и подпустил ближе, а некоторое расстояние все равно ощущается. И переступать ей страшно, за черту эту.       С момента того самого разговора, когда они почти признались друг в другу чувствах (и в этом "почти" как раз и сосредотачиваются все метания девушки), прошла всего неделя, первую половину которой она помогала ему по хозяйству, лишь на ночь возвращаясь домой. И все это время Микаса украдкой наблюдала за объектом своего робкого интереса. Узнала о нём больше.       Леви мало спит ночью, зато пару часов дремлет днем. Говорит, ночью кошмары снятся чаще.       Он заваривает и пьет не только чёрный чай, как она раньше думала. В его шкафчиках есть разные травы и сушеные ягоды, которые он добавляет для разнообразия.       Когда чихает, забавно морщится. И обязательно ворчит, до её смешков, на пыль, все никак не выводящуюся до своих каких-то там идеалов. А как замечает её смешки, морщится еще больше, хотя потом и сам слегка улыбается. И… “Ну что, Аккерман, вспомним былое. Тряпку в зубы и вперед, на уборку”. И с видом злобного гения проходит мимо уже не улыбающейся девушки.       Не любит сладкое. Совершенно. Сколько бы раз не приносила свежеиспеченные пирожные из города, шоколад, варенье – только понюхает и как капризный ребенок отодвигает. "Не хочу. Ешь сама". Правда, сахар в чай добавляет. Ложку всего.       С ногой, кажется, становится лучше. Или в это просто хочется верить. “Вернуть былую прыть не смогу, а вот совсем атрофировать эту культяпку – вполне” – сказал он как-то, на прогулке. Вот и тренируется он, дабы мышцы не ослабли, регулярно, даже два раза в день, но по рекомендации врача, без сильной нагрузки и всего по полчаса с маленькими передышками. Ходит на массаж, однако, при упоминании в последний раз так странно посмотрел на неё. Однажды увеличил нагрузку – стрельнуло колено так, что зарекся не " выпендриваться". Перед кем? Перед собой, естественно. Привык. Но кто его знает, какие у него причины…       В общем, мелкие подробности. Детально узнавать о его жизни, но при этом ненавязчиво. Наблюдая. И с каждым разом чувствует: хочется больше и больше. Люди так сахар пробуют, а потом не замечают, как дозировку увеличивают. А Микаса любит сахар. И Микаса любит Леви.       Любит? Звучит громко для того, чтобы описать ее чувства. Если вспомнить чувства к Эрену – сходится все: желание заботиться, его боль становится её болью, хочется узнавать больше, рядом быть. Но есть одно большое "но" – это такое ненавязчивое, легкое чувство. Не сковывает. Тогда у неё не было интересов и желаний, не связанных с объектом любви. Желания и мечты Эрена становились её – копирование это его раздражало. А сейчас она продает товар, варит варенье, экспериментируя со специями и фруктами. Книги читает, купила нитки с пяльцем – вспоминает, как вышивать. На свой страх и риск с рдеющими щеками утащила одну из рубашек Леви, чтобы вышить на рукаве что-нибудь. В общем, не тонет в чувствах своих, в человеке не тонет.       Как ребенок, изучающий новый мир и новую себя, она перебирает ощущения, вертит их туда-сюда, разглядывает. И находит нечто, и любопытное, и пугающее одновременно.       Леви слов на ветер не бросает. Это успокаивает. Но говорит загадками… Почему просто не сказать "люблю"? Ну или хотя бы показать это, как умеет, действуя?       Ну а, допустим, покажет. Что дальше? Чтобы Микаса не чувствовала, она никак не может представить себя рядом с этим человеком. В близком плане. Более близком. Женой…       А, может, она все не так правильно поняла? И он вовсе не имел ввиду, что хочет видеть ее женой?       Из-за такого непонятного противоречия чувств Микаса все реже и реже старается оставаться наедине с Леви. Мари вернётся через пару дней и, возможно, станет проще… Если мысли не приведут её в новый клубок противоречий.       Ярмарочная суета, вполне привычно, прерывает навязчивую рефлексию. Микаса разбирает корзины, выставляя на свой прилавок яблоки и свежесваренную партию варенья. Банок бы побольше… А нести одной тяжело. Нужно организовать транспорт какой, извозчика нанять…       – Микаса? – вдруг слышится рядом знакомый голос.       Она застывает на пару секунд и выглядывает из прилавка, не веря своим глазам. По телу бегут мурашки, как только замечает светло-карий цвет глаз, с радостью и какой-то нежностью устремленных на неё. И пепельно-каштановые волосы в той самой стрижке, с которой она застала его в последний раз.       – Жан… – тихо, почти шёпотом произносит Микаса, одну руку прижимая к полуоткрытым губам.       А он почти не изменился. Усы только отрастил, да ещё мужественнее стал. Широкоплечий, в руках шляпу держит.       А еще она замечает отсутствие горечи внутри. Смятение да, определённо на некоторое время ставящее ее в ступор. Вот он, человек из прошлого. Стоит, улыбается, не решается ближе подойти только. Знает он, от Армина, и с какой-то тревогой ждет, что будет дальше.       А она через минуту просто берёт, стремительно выходит и сжимает его в объятьях. Обдумать не успела, просто сделала то, что первым в голову пришло. А тот, с облегчением выдохнув, чуть менее крепко обнимает в ответ. Отстранившись, она с лёгким румянцем, но, кажется, спокойная, спрашивает:       – Ты не подумай ничего, я рада тебе. Просто не ожидала… Но как ты узнал, что я здесь?       – С трудом, – усмехается Жан, сделав характерное движение головой в сторону. – Вообще, пришлось навести справки, так как ты никому не сказала, где живёшь. Я получил отпускные на неделю, приехал сюда. Дом твой нашёл, а оказалось заперто. Благо, соседка твоя рядом была, подсказала, что ты на ярмарке. Вот, собственно, я здесь… Прости, что без предупреждения. Времени у меня немного. Ты волосы отрастила, – замечает он вдруг, улыбнувшись задумчиво.       – Да… Отрастила, – хмурится Микаса, осмысливая услышанное. – Так ты здесь… по делу?       На этих словах Жан заметно тушуется, взгляд отводит, смущённо хмыкает в сторону. Прямо как раньше. Только перед ней уже не смущающийся подросток, а взрослый мужчина. Смущающийся взрослый мужчина. Забавно…       – Ну, я… кхм. Я хотел тебя увидеть, но, честно говоря… Я знаю о твоем состоянии, – выдыхает он, вмиг вернув серьёзность и некоторую толику беспокойства во взгляд. – Я боялся, что для тебя это будет шоком. И ещё чего похуже… Но, кажется, тебе лучше? Ты хорошо выглядишь, Микаса.       Она грустно улыбается. Облокачивается о перила прилавка, скрестив руки на груди. Переняла привычку у кое-кого.       – Это долгая история… Но я в порядке, да. Стараюсь жить, ухаживаю за садом и вот, – кивает головой в сторону уже красующихся на прилавке ярких банок с вареньем и кульков с яблоками, – продаю кое-что. Со временем мне удается… восстанавливаться.       О Леви она предпочитает умолчать. О травме тоже – не готова да и не считает нужным сваливать все эти проблемы, а уж тем более чувства, на постороннего человека. Жан – бывший товарищ, и она испытывает к нему сугубо тёплые, товарищеские чувства. Ближе, чем знакомый, но не достаточно близкий, чтобы назвать другом и… быть откровенной. Он, кажется, это понимает.       – Ты не представляешь, как это успокаивает, – глядя в упор, с той же серьезностью говорит Жан. – Армин, наверное, говорил, что мы собираемся временами. Но не подумай, он многого не говорит. В этом и проблема, я… ты не чужой человек, Микаса, для каждого из нас. Все мы постепенно устроили свою жизнь, а вести о твоем здоровье… В общем, я рад, что ты в порядке, – резко прерывается он, вновь, будто в компенсацию, неловко улыбнувшись.       Нескладно что-то. Меняет мысли на ходу. Но вместо того, чтобы спросить, она ободряюще улыбается в ответ. Как бы то ни было, приятно знать, что где-то о тебе еще помнят и беспокоятся.       А люди собираются, прерывая этот до жути неловкий разговор.       – Извини, но мне нужно работать, – с виноватой улыбкой говорит Микаса, возвращая положение.       – А, конечно, что это я… – тараторит Жан, кивая. Надевает шляпу. – Не буду отвлекать. Только мы… кхм, мы увидеться можем? Когда освободишься. Мне нужно с тобой поговорить, это важно.       – Да… Да, думаю да. Сегодня, к вечеру я буду дома – можешь зайти. Буду рада, – отвечает Микаса, возвращаясь за прилавок. Неловкость Жана, так контрастирующая с его нынешним положением, кажется довольно забавной, и она улыбается. Вот вам и гроза элдийской военной полиции!       Он кивает, прощается и уходит по направлению от торговой площади. Микаса же облокачивается головой о деревянную балку прилавка, ощущая внезапно свалившуюся усталость. Неожиданная встреча немного вывела из колеи, только вот совершенно избавила голову от каких-либо мыслей. Так и простояла, пялясь в одну точку, порядком десяти минут, пока до слуха только доносились, но не осмыслялись людские голоса. Опомнилась, как только одна из знакомых покупательниц окликнула ее.       – Извините! Здравствуйте, миссис Барри, – наскоро надевая фартук, здоровается девушка.       – Здравствуй, Микаса, – приветливо улыбается женщина, рассматривая банки с вареньем. – Что-то новенькое на этот раз?       – Да… Яблоки с гвоздикой и корицей, чуть лугового мёда и крыжовника. Желаете попробовать?       – Конечно, дорогая, звучит заманчиво, – отвечает миссис Барри, не переставая улыбаться.       Микаса берет деревянную палочку, обмакивая ее в дегустационную баночку и подает женщине. Та пробует, с явным удовольствием на лице, смакуя сладость.       – Ммм… И как это у вас, дорогая, так здорово получается? Кислинка яблок отлично уравновешивается пряностью специй и сладостью меда. Как ни зайду, все что-то выдумаете – и как удачно! Настоящая мастерица. Мне три баночки, пожалуй. Заодно и дочери отправлю, – расхваливает женщина.       Миссис Барри – постоянная посетительница Микасы, уже как полгода. Сначала покупала яблоки, а как девушка начала экспериментировать с вареньем, по достоинству оценила старания. Приятная, милая женщина – вдова некогда зажиточного человека, помещика. С аристократическими манерами, так забавно смешанными с некой простодушностью. Тонкий ценитель, с ней и разговаривать приятно.       – Благодарю за теплые слова, миссис. Держите, – говорит Микаса и аккуратно ставит в поданную авоську варенье.       – Вы заслужили, дорогая, – тепло улыбается женщина, пожимая руку девушки. – Сегодня народу много ожидается?       – Возможно, но надолго здесь не задержусь – товару совсем немного удается принести. Подумываю об извозчике.       – Конечно, извозчик в таком деле необходим, и давно пора! Знаете, у меня есть знакомый, дорого он не возьмёт, а помочь только рад будет.       – Я была бы весьма признательна, – кивает Микаса, на мгновение прерываясь, чтобы ответить интересующемуся ценой мужчине.       – Отлично, я уведомлю его. Подойдёт сюда же, в течение недели – обо всём договоритесь. Сколько с меня за варенье? …       Время подходит к полудню, а товар уже распродан. Микаса возвращается домой, по дороге вспоминая то сосредоточенное на какой-то мысли, озабоченное чём-то лицо Кирштайна.       "Поговорить о чём-то важном? Ехать на материк он бы просто так не стал, дело ясное. Да и выглядел так, будто вопрос жизни и смерти решает – подозрительно это все… А впрочем, гадать бесполезно. Нужно подождать, пока сам объяснит".       В оставшееся время Микаса решает испечь шарлотку. Вытаскивая готовый пирог из духовки, слышит стук, и, поставив горячую форму на стол, спешит к выходу, открывая дверь. Жан протягивает цветы и упаковку с травяным сбором.       – Заглянул к торговке по дороге, не смог пройти мимо, – поясняет он. – Говорит, что это хороший чай, вот и… подумал, что понравится.       – Спасибо, я как раз испекла пирог, – отвечает девушка, с благодарностью принимая гостинец. – Ты голоден?       – Не совсем, но от пирога не откажусь!       За чаем Микаса замечает, что Жан явно нервничает. Что-то собирается сказать, но тут же замолкает – и так несколько раз. Однако, терпеливо молчит, ободряюще улыбаясь. Наконец, он собирается с мыслями и начинает:       – Микаса, я долго думал, как преподнести тебе это… предложение.       На этих словах улыбка у девушки исчезает и она недоуменно смотрит на говорящего. Жан же начинает тараторить, словно бисером рассыпая слова:       – ... В итоге, не нахожу ничего лучшего, как сказать напрямую. Возможно ты знаешь, что я занимаю положение главы Военной Полиции, и вполне успешно. Положение шаткое, в особенности, если ты не женат – в глазах общественности это довольно важная составляющая. И я бы мог плевать на это, но не в той ситуации, в которой оказался. Для поддержания имиджа и некоторых формальностей на службе мне нужен брак. Знаю, что мы не в тех отношениях, но ты единственный человек, к которому я могу довериться. Времени мало, нужно решить этот вопрос как можно скорее. Я не буду требовать от тебя ничего! Не беспокойся об этом… ты останешься свободной в своём выборе и действиях, и докучать своими чувствами не стану. Если захочешь остаться в Марлии – тянуть за собой не буду. Сущая формальность, подтверждение в доку…       – Погоди, – прерывает девушка этот мысленный поток. – То есть, ты просишь меня стать твоей женой?       – Формально, да, – кивает Жан.       – Но если…       – Если ты решишь выйти замуж по любви, я все продумал! – перебивает Кирштайн, все также торопливо. – Мы тут же расторгнем брак под предлогом "вечных ссор и недопониманий из-за особенностей работы мужа" – у нас часто разводятся по этой причине, никто не будет скомпрометирован и шумихи избежим. А к разведенному чиновнику относятся гораздо лояльнее, чем к просто холостому. Вот, – заканчивает он, стирая невидимый пот со лба. Несмотря на нервное состояние духа, Жан выглядит вполне серьезно. Да и шутить о таких вещах…       Микаса не знает, что сказать. Предложение оказывается настолько необычным и неожиданным, что напрочь лишает девушку какой-либо уверенности в возможности даже ответа, не говоря уже о решении. Поэтому очередной стук в двери вызывает волну облегчения в озадаченном уме, и она, извиняясь, идёт открывать.       А спасителем оказывается Леви, который,облокачиваясь на трость, такой привычно хмурый, но с видимым беспокойством и ноткой недовольства в голосе говорит:       – И куда ты пропала? Три дня ни слуху ни духу. Сюда четвертый раз прихожу, все не застать. Думал, случилось чего.       Микаса не успевает ответить ему как позади раздаётся удивлённый возглас:       – Капитан Леви?!