Болеть нельзя любить

      — Леви… Ты спишь?       Сквозь пелену сна слышится голос. Леви в полузабытье хмурится, морщится. Приоткрывает здоровый глаз — темнота. На дворе ночь кромешная… так какого хрена?       Недовольно ворчит себе под нос что-то неразборчивое, шарит по тумбе рукой, находя спички, зажигает фитиль керосинки. Свет распространяется по комнате, открывая обзор на фигуру, стоящую рядом.       Женскую, знакомую фигуру.       Голова работает с трудом — сонная дымка все еще обволакивает мозг. После крепкого, черт возьми, сна. Тем не менее, понять элементарную вещь он способен — рядом стоит именно она. Микаса. Стоит, в одной полупрозрачной, шелковой сорочке. Когда переодеться успела, где нашла эту сорочку вообще? И что она здесь забыла?       Он приподнимается на локтях и хрипит:       — Микаса… ты на часы смотрела?       Голос свой не узнает, пересохло во рту что-то. И воды нет рядом, черт.       Девушка не отвечает. Глядит завороженно, будто сам Бог перед ней. Это вызывает у него уже беспокойный вопрос:       — Эй… Что-то случилось? Тебе плохо?       А она все молчит, в том же положении остается.       Леви начинает раздражаться. Больше, от недоумения. Уже готовится ругнуться, как чувствует чью-то руку на своей груди. Взгляд опускает, от увиденного тушуется ещё больше — она держит руку в районе его сердца. Льняная рубашка тонкая, и касание чужой кожи своей он ощущает совершенно отчётливо.       — У вас сердце бьется… Громко, - шепчет Микаса, тем же голосом. Тихо, вкрадчиво так. До чёртиков в мозгах.       Он просто пялится на её руку, которой она постепенно начинает вести вниз, к животу. Одеяло отодвигает, под рубашку залезает, находя контакт с кожей. Кожа тёплая, нагрелась от одеяла. Делает круговое движение по животу, очерчивает шрамы, пересчитывает мышцы. Хмыкает:       — А вы форму держите, капитан…       Мышцы его напрягаются, кровь несется по венам, а по голове будто обухом ударяет. Он останавливает её, кладя свою руку поверх её.       — Что ты делаешь?       Она опять молчит. Он впивается напряженным взглядом в её лицо, словно в поиске ответа. Холод трогает все существо как только замечает. Её взгляд изменился.       Безвольный, потусторонний. Будто душа отделилась от тела. Зрачки неподвижны, ресницы еле подрагивают. Темно-серый цвет их доходит уж совсем до графита, почти черный. И блестят так, будто внутри воды налили — свет в них преломляется, усиливая переливы. Он сглатывает.       "Что за чертовщина… "       Напряжение растёт, но он уже не может не смотреть дальше. Опускает взгляд ниже…       Губы у неё кровью налились, распухли. Дыхание прерывистое, будто душит что-то, через щелочку приоткрытого рта выходит воздух, издавая легкий свист.       Она кажется неестественно красивой. Земное существо так не выглядит. Лёгкая, но тяжёлая. Живая, но мертвая. Спокойная, но внутри бушует что-то. Полна противоречий. Само воплощение противоречия.       Да что происходит…       Он пытается встать, но она свободной рукой отталкивает его обратно, на подушку. Тут же, резко, но на изящный манер перекидывает ногу, принимая на его тазу сидячее положение.       Леви боли не чувствует, колено никак не реагирует. Только тело будто прирастает к постели, а дыхание прерывается.       Микаса устраивается, ерзает. Взгляд к взгляду. Не моргает совершенно. И снова ныряет пальцами под рубашку, водит, мышцы перечитывает. Пальцы холодные до одури, буквально ошпаривают морозом кожу. Он от боли даже зубы сжимает, до скрипа.       Все это начинает напоминать нелепую игру, где он просто безвольная кукла, подвешенная за ниточки к рукам умелого кукловода. Беспомощен, бессилен. Чувствует боль, но не может пошевелиться.       А она просто смотрит, шарит рукой по телу. Леви не замечает, как остается без рубашки, почти обнаженный, а вместо руки по телу шарят губы. Такие же холодные, достающие ощущением до самых внутренних органов — вот она касается печенки, желудка, сосет кровь. Ощущения режут, колют, рвут. Ему больно, больно, больно, черт возьми!       Он с гортанным рыком преодолевает гравитацию, оттягивая её голову и ужасается — ее лицо все в крови, словно умылась ею. Ошалело смотрит себе на грудь — она разверзнута, до внутренних органов, залита кровью. И тут эта тварь открывает рот так, что сухожилия рвутся с характерным звуком — и издаёт истошный рев, переходящий в давящий на барабанные перепонки ультразвук.       Леви резко раскрывает глаза, начиная хватать ртом воздух. Сердце рвётся, бьётся о кости, грозясь прорвать грудь к чертовой матери. Он быстро осматривает её — никакой крови уже нет.       За окном тем временем виднеется рассвет. Блекло-оранжевым заливает небосвод, уходя пятнами за горизонт. Леви облегченно выдыхает. Это был сон. Твою ж мать…       Обессиленно падает обратно на подушку и проводит рукой по лицу, стирая щиплющий глаза пот. Мычит обреченно, зарываясь носом в подушку. Приснится же такое…       Нервно усмехнувшись, он садится, свешивая ноги на пол. Разминает затекшее колено — уже ритуальное действие в своём роде. Берет трость, подходит к зеркалу, проводит по подбородку и цыкает.       Ну и рожа… На себя совершенно не похож. Будто сто лет спал — иссохся, зарос.       Качает головой в недовольстве, хватает свежее полотенце из шкафа и направляется в ванную…       … А в проходе сталкивается с Микасой. Та стоит, вытирает волосы полотенцем, краснеет явно, как только замечает его.       Впечатление от сна настолько яркое, что Леви вздрагивает всем телом, чуть ли не подпрыгивая, роняет трость. Микаса же роняет полотенце и спрашивает испуганно:       — Вы… Вы в порядке?       Вы… Не "ты". Уже хорошо, уже знакомая Микаса. Он настороженно всматривается в её лицо. Глаза навылупку, брови приподняты, губы образуют подобие "о". Сорочки нет, она в той же одежде. Точно. Микаса же у него осталась. Тьфу ты, забыл совсем. Напугала.       — В порядке, — сипит Леви. Чертыхается про себя, горло прочищает и уже нормальным голосом спрашивает: — Как спалось?       Блядь, нашел что спрашивать! Настолько неестественно прозвучал, что девушка нахмурилась на мгновение. Он готов прямо здесь пощёчину себе влепить… Идиот ты, Леви, до невозможности.       — Х-хорошо… Я выспалась. Спасибо, — кивает она медленно, все же одергивая себя и скоро отвечая. Стоят, пялятся друг на друга, будто увидели впервые. Первым из ступора выходит Леви, кивая, и проходя к ванной. Останавливается.       — Чего встала? Пройти дашь? — бурчит он, глядя исподлобья. Стоит она прямо у прохода, глазами хлопая.       — А? А, да… Простите, — заторможено проговаривает Микаса, отшатываясь в сторону.       Пока Леви принимает душ, Микаса борется с охватившим ее существо смущением. Она бы хотела забыть все, что было прошлым вечером… уж лучше это была бы травма. По крайней мере, правдивая легенда для него. На неё единственная надежда, иначе она со стыда сгорит. Он ведь помнит, верно? Дал успокоительное, значит все свел именно к ней. Это вполне логично и, проснувшись, она вполне спокойно приняла этот вариант на случай объяснения. Вот только все спокойствие полетело в тартарары как только она его увидела. Взгляд этот, настороженный, недоверчивый… Неужто сомневается?       Душ Леви принимает быстро — армейская привычка. Шебуршит там чем-то еще какое-то время. Она не успевает подготовиться, как только дверь открывается.       — Ты ещё здесь? Идём на кухню, я заварю чай, — говорит мужчина, добавляя с пугающей серьезностью: — Нам нужно поговорить.       Черт… Это его "нужно поговорить" не предвещает ничего хорошего. Микаса старается вернуть себе беспристрастный вид, но получается так плохо, что чуть ли не спотыкается о трость, пока идёт за ним. Опускает взгляд, пялится пару секунд и поднимает. Леви благодарно кивает, наконец облокачиваясь на поддержку. Оба направляются на место "казни". Ох, соберись, Микаса. В конце концов, ещё ничего не ясно.       Оказавшись на кухне, они разбредаются кто куда: Леви — к шкафчикам, заваривать чай; Микаса — к окну, на рассвет посмотреть.       — Ты чего так рано встала? Нормально себя чувствуешь? — спрашивает Леви, пока поджигает конфорку чтобы воды нагреть.       — Да, я в порядке. Просто… Всегда так встаю. Плоды успеть собрать к обеду, — отвечает Микаса, вполне уверенно.       "Ну вот, получается".       — Ясно, — коротко хмыкает мужчина, продолжая свои действия. Минуту спустя, что-то вспомнив, снова спрашивает: — Ты голодна?       Микаса вновь отрывается от рассматриваемого пейзажа. Щеки трогает лёгкий румянец, но уже по другой причине — так приятно… Он приготовит что-то для неё?       — Я… Я бы съела что-нибудь, да, — отвечает неуверенно, смотря куда-то в пол.       Его это не смущает, либо же просто не замечает.       — Яичницу будешь? Есть ещё бекон и хлеб.       — Да, спасибо, — слегка улыбается Микаса. Ему тоже хочется — он слегка приподнимает уголки губ, в своей естественной манере, а ей так тепло становится.       Да уж, картина необычная. Они вдвоём, на его кухне. Он в банном халате, с взъерошенными от душа волосами, улыбается и готовит. Этот человек не перестаёт её удивлять. Теплится в груди что-то такое домашнее, нежное. Хотела бы она видеть это каждый день, вот так, просто. Будто это вполне естественно, буднично. Может, даже помочь.       — Я могу помочь чем-нибудь? — озвучивает последнюю мысль Микаса.       — Можешь достать бекон, яйца из холодильника. В верхнем правом шкафчике есть солонка и там же масло. И достань посуду. Сейчас залью листья кипятком и все сделаю, — подает распоряжения он. Только не привычным приказным тоном — это только усиливает ощущения.       Все смущение куда-то улетучивается, будто и не было. Микаса выполняет все и садится за стол, подпирая рукой голову и наблюдая за тем, как Леви аккуратно, но чётко орудует у плиты. Определённо, хорошее начало утра.       Как только все готово, они завтракают. В тишине — она же вполне привычная. Закончив первым, Леви разливает чай по чашкам, делает небольшой глоток, по привычке оценивая вкус, и, наконец, говорит:       — Вчера между нами произошло недоразумение. Прошу прощения, что был груб с тобой.       Микаса вздрагивает. Напряжение вновь начинает витать в воздухе. Он просит прощения. Он?!       — Это я должна извиниться. Мое поведение было… непозволительным, — отвечает она, кладя вилку на пустую тарелку. Рука дрожит, она быстро прячет её под стол.       — Скажи… Только будь со мной откровенна, — начинает он, делая тяжёлый вздох. Он знал, что это будет не просто, но нужно это решить сейчас. Не любит он недомолвки. — Это ведь не проявление травмы было?       Так и знала. Она знала, догадывалась ведь, что он все поймет. Глупо было надеяться на то, что такой проницательный человек как Леви не заметит подвоха.       Микаса сглатывает, начинает теребить край скатерти.       — Нет. Тревоги не было, — почти шепчет она, не осмеливаясь поднять на него взгляд. А это Леви замечает, и это его явно не устраивает.       — Не стоит глаза прятать. Не бойся меня, Микаса, — мягко, почти с просьбой говорит он. — Я бы хотел, чтобы ты была откровенной. Нам обоим нужен этот разговор и ты это знаешь.       Она с усилием отрывает взгляд от скатерти и смотрит на него.       — Так-то лучше. Выпей, успокоит, — кивает он на чашку с дымящимся напитком. Микаса осторожно берет ее в руки, отпивает. Потрясающе. В заваривании чая этому человеку нет равных, раскрывается каждый оттенок вкуса. А он действительно успокаивает. Леви ждёт. Терпеливо, как умеет. При этом, без нажима, ненапряженно.       "Ну, хорошо…"       — Дело в том что я сама… не понимаю. Своих чувств не понимаю. "Чувств… Значит, отчасти был прав" — пролетает у него в мыслях.       — ... То, что я захотела вас поцеловать — это правда. Не уверена, что это был осознанный выбор, но… Я не жалею об этом. Единственное, что меня беспокоит — я не хочу, чтобы вы меня возненавидели за это.       Леви выгибает бровь. Возненавидел?       — Почему ты так думаешь?       — Ну вы… Старше. Опытнее. И вы ведь… Вы ведь ко мне как брат относитесь…       "Эх, знала бы ты, дурочка, что этот "брат" себе вообразить вчера успел" — горько хмыкает про себя Леви. Ничего она не понимает. Или понимает… Было ли у них с Йегером что-то? Пацан-то явно любил её. Скрывал хорошо, да ведь такие вещи увидеть — не море переплыть. Кто знает, что между ними уже успело произойти. Данная мысль больно режет по сердцу, заставляя мужчину поморщиться. То ли от разочарования, то ли от отвращения к себе. Не его это дело. Не ему надеяться на то же самое.       — Я не ненавижу тебя, глупая, — усмехается он по-доброму. — Это было неожиданно. Но контролировать чувство невозможно. Хоть об стенку бейся. Я все понимаю, тебе нечего стыдиться. Поняла?       — Поняла… спасибо, — снова благодарит она, смущённо улыбаясь. В какой раз за сегодня…       — Хорошо.       Они опять молчат. Неизвестно сколько времени каждый из них ведет свою мысленную борьбу, но первой не выдерживает Микаса.       — Леви… Я могу задать вам вопрос?       — Я слушаю.       — Мне неловко об этом говорить, но… Если я… п-полюблю вас. Как мужчину. Что вы сделаете?       "Фух… Это, оказывается, не так сложно" — думает она, смотря на него в ожидании.       Леви предполагал и это. Правда, не ожидал, что все окажется так близко. Это… Черт, нет, нельзя ломать ей надежды на семейное счастье. Ответ неизменный:       — Не думаю, что я лучший выбор для тебя. И мы оба знаем, почему. Чтобы мы друг к другу не испытывали…       "Мы? " — отпечатывается в ее голове.       — ... не испытывали, ты слишком молода, чтобы тратить свою только начинающуюся жизнь на такого человека, как я. Грехов на мне больше, чем на вас всех вместе взятых. И их не искупить в жизнь. Да и дело даже не в грехах… Я калека. Эмоционально мы справляемся, и я благодарен тебе, что помогла мне. Но тебе нужна семья, дети. Что я могу тебе дать, в таком-то состоянии?       Это разумно. Он говорит разумные вещи. Но ей ведь нужно поспорить. Упрямо, по-старому. Потому что она себя знает лучше.       — Вы ошибаетесь… Каждый раз указываете на одну и ту же причину. Но я все еще здесь. Только я смогу принять вас таким, какой вы есть. И вы это знаете. А если не знаете — знайте с этой поры. Это правда, что я хотела семью. Но я хотела эту семью с другим человеком и его… не стало. Я приняла это, с болью, спустя время, и если бы не вы… Леви. Вы уже моя семья. И мне неважно, какие шрамы вы носите на своем теле. Если я полюблю вас, я буду счастлива только с вами. И покинуть уже не смогу. Позвольте мне быть рядом.       Надо же… Никогда не думал, что слова могут так греть сердце. Становится не по себе, но это… хорошо. Так должно быть. Кто он, чтобы переубеждать эту упрямицу?       — Уже давно позволил. Иначе бы ты здесь не находилась.       Ну серьёзно, сколько раз уже об этом говорили… Мусолят, мусолят. Каждый своё. В этом Аккерманам нет равных.       — Так вы ответите на вопрос?       Он чуть улыбается, и вдруг протягивает руку, беря её за ладонь. Подносит губы и легко, почти невесомо прикасается ими к тыльной стороне, прикрывая глаза. Отрываясь, снова смотрит на неё, пока дает уже обдуманный десяток раз, сознательный ответ:       — Сделаю все, чтобы ты не пожалела о своём выборе. Все, что в моих силах.