X.I Всё будет по-старому
1 июля 2023 г., 22:46
Though of coarse, the beginning is never where you think it is Diane Setterfield
— Ты же знаешь, как тëтя Элла любит королеву. — Тëтя Элла не видела её сто тысяч лет. Как она может её любить? — Хорошо. Если мы расстанемся на тысячу тысяч лет, ты перестанешь меня любить? — Нет такой цифры! Какая ты глупая, Роза! Роза засмеялась, склонилась к Олив и поцеловала её в висок, скрытый за растрёпанными тёмными волосами. Олив поморщилась и попыталась увернуться, и сестра в отместку несильно щипнула её за бедро. — Не знаю, что там с цифрами, но знаю, что я буду тебя любить и через тысячу тысяч лет, засранка. — Фу-у. — Ну-ка иди сюда! Роза обхватила Олив поперёк живота и повалила на кровать, бессовестно пользуясь разницей в росте. Олив забарахталась, пытаясь выкрутиться из её длинных рук, но чем больше она брыкалась, тем сильнее путалась в полах их длинных ночных рубашек и одеялах, а сестра всё трепала её, как соломенную куклу, и смеялась своим кошмарно мелодичным смехом. Когда они совсем запыхались, а Роза наконец-то соизволила отстать, Олив не без удовольствия отметила: теперь они обе - настоящий беспорядок. Она мстительно дëрнула сестру за выпроставшийся из косы рыжий локон, но совсем легонько, потому что в самом деле не злилась. Они редко так баловались; Роза в последнее время строила из себя взрослую, и хотя они до сих пор делили спальню, книжки и платья, что-то между ними неуловимо менялось. Олив не могла понять, что - разница-то в возрасте никак не могла увеличиться. Вот она, Роза, конопатая, рыжая Роза, плоская, как мальчик, и нескляшная, как жеребёнок, такая же, как и всегда. Было так хорошо подурачиться, как раньше, до всего этого… всего. Хотя бы до леди Редвин, смахивающей на жёлтую гончую. Старая ведьма!.. Олив её ненавидела. Дед говорил, что Розе будет это полезно – посмотреть Арбор и поучиться там у ровесниц, как получше заламывать руки, вздыхать да занудствовать. Тётя Элла была из Редвинов, но, пожалуй, на ней нормальные люди с Арбора и заканчивались. Олив ни за что не призналась бы вслух, но она бы дорого дала, лишь бы не расставаться с сестрой. Не сейчас, когда всё так непонятно. И не завтра. Желательно – никогда. — Выглядишь ужасно, - прошептала Олив доверительно, подавив в себе невесть откуда взявшееся желание пообниматься. Роза повернулась, поудобнее подоткнула себе под голову перекрученное одеяло и весело глянула синими глазами. — Брысь с моей кровати, засранка, - и пихнула Олив коленкой. Всë будет по-старому, повторяла Олив часом позже, когда они вымылись и оделись, изо всех сил стараясь выглядеть также, как всегда. Всë будет по-старому. Чëрный Приют старый, старше, чем её дед, чем дед её деда, а до него вообще ничего не было, наверное. Здесь никогда ничего не менялось и не начнёт. Отец и мать, Олив и Роза, тётя Элла, Ричард, маленький Джон, дед и все остальные Дондаррионы, о которых она думала редко - все они принадлежат этому замку и всегда возвращаются, это никогда не изменится. И Роза вернётся с Арбора, а пока её не будет, ничего непоправимого не случится. Олив не допустит. Никто ей не помешает блюсти порядок, а какой-то мальчишка и подавно, будь он хоть четырежды принц. Олив, как и все дети, питала слабость к шпионажу, а потому знала чуть больше, чем должна была. Они с Розой шептались ночами, но коротко, потому что ни одна из них не знала, бояться ли, смеяться ли, к хорошему ли готовиться или плохому, и разговоры о будущем их тревожили и затухали быстро. Олив до этого года ни о чëм не тревожилась, это было новое чувство, и оно ей совсем не нравилось. Хотелось его вытащить из себя, выкашлять, что ли… как она сможет играть в гостеприимство, если гость так попортил ей жизнь, не дойдя и до порога?.. Какая-то из частей Олив – и она отказывалась её называть, - хотела, чтобы он приехал, хотела увидеть его и увериться, что ничего в нëм нет. Просто мальчик, какое кому до него дело. Потеряется среди подмастерьев, ищи свищи. Олив и имя его забудет. Всë будет по-старому, повторяла она про себя и вслух. Роза странно на неё косилась, улавливая эти невнятные заклинания, но ничего не спрашивала. Какой смысл спрашивать, если знаешь ответ, но не хочешь смеяться?.. Бойкое утреннее настроение прошло так быстро, что Олив смешалась. Вот они смеются и толкаются, а вот смотрят друг на друга потерянно, думают вместе и молча, как умеют только сёстры – кому выходить первой?.. Как будто мир заканчивался за дверью их комнаты. Какая глупость! За дверью был коридор, как и вчера, Олив точно знала. Всё будет по-старому, подумала она почти весело, оставляя Розу позади. Дед решил не делать вещи хуже, чем они уже есть, и не отдавал никаких особенных распоряжений. Слуги не суетились, хотя и выглядели немного подавленными. На первый взгляд всё шло своим чередом, но обед прошёл в безмолвии - восемь человек за столом, над которым обычно разносились и смех, и брань, молча и вяло ковырялись в своих тарелках. Даже маленький Джон чувствовал это настроение и сидел тихо, только поглядывал насуплено то на отца, то на мать. Мать его, Элла, такая весёлая обычно, единственная из всех попыталась заговорить, но быстро бросила эту затею. От самого звука её голоса напряжение зазвенело над их головами. Или это у Олив зазвенело в ушах. Дед пил больше обычного, ел меньше. Роза мучила печёную свёклу ножом, пока та не превратилась в кашу. Олив не съела ничего, но выпила столько воды с мёдом, что у неё слиплись губы и надулся живот. Отец и мать держались за руки, как и всегда. Лестер держал Нумио, будто эта бесцветная женщина могла раствориться, если он перестанет её касаться. Олив так и не взглянула на лицо матери. Всë по-старому, вот уж действительно. После самого неловкого и бестолкового обеда на её памяти Олив вернулась в комнату одна - Роза, почти зелёная на фоне рыжих кос, сказала ей, что хочет прогуляться, а потом навестить родителей. Сёстры разошлись тихо, разбрелись по разным сторонам, не оборачиваясь, и это было ужасно, ужасно. Олив остановила себя снова, постеснявшись броситься за Розой, попросить её остаться рядом, поговорить с ней о любой, даже самой пустяковой глупости – в этот миг, бредя по знакомым пролётам и совсем их не замечая, Олив думала, что согласна слушать глупости Розы тысячу тысяч лет, лишь бы не оставаться одной. Всего было слишком много. И всё в этом «много» ей не нравилось. Ни за какие сокровища в мире Олив не вспомнила бы, чем занималась в эти часы. Лежала на кровати, кружила по комнате, читала, вышивала, пела, плакала - наверное, может быть. В её памяти осталось только солнце, мутное за наплывшими облаками, и то, как его свет медленно опускался за тёмную полосу леса. Близилось время ужина, на который она не собиралась и знала, что никто её не позовёт. Олив мучилась животом, голодная, но готова была не есть ещё день, два и сорок два, пока не умрёт тихонько у себя в комнате, за тяжёлой дверью, в темноте и покое. Десять лет - не время думать о смерти. Но о смерти думалось легче, чем о Розе и Арборе. И легче, чем об Эймонде Таргариене. Эймонде Безземельном, Одноглазом, Эймонде Братоубийце. Одноглазый безземельный братоубийца. Вот, кого они пустят в свой дом. Всë будет по-старому.***
Роза ворвалась в комнату настолько решительно, насколько только может тринадцатилетняя девочка. Дверь натужно скрипнула на петлях и грохнулась о выдвинутый – зачем? – сундук, и тяжело качнулась в обратную сторону. На секунду Олив показалось, что Розе прилетит по голове, но напрасно – не прилетело. Роза же выглядела так, будто и не заметила бы, случись с ней такое. — Он приехал, — просипела она. Волосы её снова растрепались, словно она успела поспать. — Он приехал! Я была у матушки, и он приехал. Олив моргнула. Роза закрыла за собой дверь – та отозвалась ещё одним чудовищно громким скрипом, - и тут же согнулась, уперев руки в колени. Долго же она бежала. — Роза? — неуверенно позвала Олив. Сестра только покачала головой, не поднимаясь. Кудри, почти чëрные в сумерках, качнулись тоже. — Он совсем ребёнок, — прошептала Роза. Её заполошное дыхание звучало громче, чем слова, и Олив, справившись с оцепенением, встала с холодного пола – интересно же, что она на нём делала. — Мальчик. И шрам такой страшный. Я видела его, он меня нет. Весь в чёрном. И глаз... — Один? — Ага. Нет. Он один, но там, где второй... Роза наконец-то выпрямилась и тут же обняла себя руками. Олив осторожно подошла к ней, тронула за локоть и чуть не отпрянула — сестру так потряхивало, как если бы она заболела какой-нибудь страшной южной болячкой из книжек, которые им запрещали читать, а они всё равно читали. Наверное, и вправду не стоило. — Как на него смотреть? — спросила Роза потерянно. — Я не могу. Я думала, там шрам. А там швы, и всё красное... — Не смотри, — немедленно нашлась Олив. Дрожь Розы пробиралась мурашками от рук к рукам, но Олив изо всех сил представила, что если она очень постарается, то остановит её своей уверенностью. Она не имела ни малейшего понятия, откуда берётся уверенность, поэтому представила и её тоже. — Не смотри на него, он нам не нужен. Роза снова покачала головой, как зачарованная. Олив никогда не видела её такой. Красивые глаза, так похожие на её собственные, блестели от слëз, и губы ненадёжно дрожали. — Мальчик, — бездумно повторила Роза. — Как можно, Либби? Он всего лишь ребёнок. Одноглазый ребёнок, безземельный ребёнок, ребёнок-братоубийца. Глупая, нежная Роза. В ней, такой хрупкой на вид, помещалось столько любви, что хватило бы на каждую безобразную тварь, настоящую или придуманную. Сила её сострадания всегда побивала силу её характера. Когда они легли спать, поужинав холодным рагу в спальне - и, наверное, страшно разозлив этим отца, но все-таки недостаточно, чтобы он оторвался от своей бесценной Нумио и явился к ним для нагоняя, - Роза всё-таки расплакалась. Олив лежала, натянув одеяло от пяток до подбородка, слушала её плач, смотрела в стену и скрипела зубами. Стена была та же, что утром. Вчера. В день её рождения. Всё будет по-старому. — Не думаю, Либби. Не думаю.***
Про Джона Дондарриона говорили, будто его жена наколдовала ему вечную молодость. Олив же он казался древним, как Стена, и таким же высоким. Дед был хорошо сложен, могуч даже на вид, седобород, упорно рыж головой и плотно покрыт шрамами. Самым лучшим в нём был его голос, искристый и тёплый. Даже история о восстании Святого Воинства становилась интересной, если её рассказывали голосом, как этот. Когда Олив и Роза были совсем детьми, он таскал их по двое своими большими руками, волосатыми, как у великана. Теперь он считал их слишком взрослыми, но крутил так маленького Джона, и Олив немного завидовала. У деда не хватало двух пальцев и нескольких зубов, и однажды он рассказал, что это разбойники Красных Гор попытались разобрать его по частям. Самые ловкие из них преуспели, и теперь носили его зубы и пальцы, как знаки своей храбрости. — Всё это брехня, Роза, — проворчал он беззлобно, когда Роза начала плакать. Деда ей было жалко, как и всех остальных. — Никто ничего не носит. Они все мертвы. Роза так опешила тогда, что перестала рыдать. Дед владел необычным даром успокаивать детей весьма мрачными способами. Дети самую малость его побаивались, в основном из-за роста, хотя он никогда их не обижал. Дед вообще был каким угодно, но не жестоким. По крайней мере, не в семье. Внуков он любил со всей силой своего безусловно огромного сердца, всех одинаково, сам учил их, хвалил и ругал. Дед был для них всем, и он так хорошо справлялся, что до определённого возраста Олив не замечала ничего странного. Уже позже, чуть-чуть осознавшись, она поняла – когда маленький Джон возвращался к родителям, они с Розой оставались с дедом или только вдвоём. Но Лестер и Нумио Олив не особенно нравились, так что она не переживала. Роза же в последние пару лет пыталась общаться с ними сама. Олив смотрела на это с плохо скрываемым раздражением, не понимая, зачем всё это, если в минуты страха или болезни Роза, как и сама Олив, всё равно бежала к деду. Он не славился любовью к задушевным беседам, зато лучше всех трепал по волосам и щёлкал по носу. Следующим за тем злополучным вечером утром дед явился в их комнату, за пятки вытащил из-под одеял и велел одеваться к завтраку. — Но мы завтракаем вдвоём! — А сегодня - не вдвоём. И у меня в покоях. Ещё мне не хватало, чтобы вы передохли с голоду, заморыши. — Мы всегда завтракаем здесь! — Олив, как думаешь, долго ты будешь лететь из окна? Успеешь замёрзнуть? —деловито спросил дед. Олив знала, что ни в какое окно он её не выкинет, но всë равно умолкла. Дед велел им быть у него до того, как остынет еда. Олив и Роза понятия не имели, подали ли её вообще, но решили не проверять и пошевелились. Они наспех умылись, оделись – и искренне попытались сделать это не как попало, - заплели друг другу косы – у Олив всё равно получилось лучше, а повезло Розе, ничего не попишешь, - и поспешили к деду. По дороге Олив всё поглядывала на сестру – не плачет ли снова. Но та казалась раздражающе, совершенно неправдоподобно безмятежной. Нельзя в одну ночь плакать, а на утро следующего дня улыбаться во все зубы. Так не бывает. — Ты врушка, - прошипела Олив обиженно, когда они уже подходили. Брайт, стражник деда, непонятно зачем ему нужный, возмущённо насупил почти полностью отсутствующие брови – это не то, что он ожидал услышать вместо приветствия. — Прошу прощения, сир, - тут же повинилась Олив. – Доброе утро. Мы к деду. — Что-то натворили? – Брайт сразу смягчился. Олив не была так уж довольна их светской беседой. Спор с врушкой-сестрой интересовал её куда как больше. — Доброе утро, - а вот и она. — Нет. Идём завтракать. — Да уж, слышал. Надеюсь, милорд изволит позавтракать не вашими хорошенькими головками, маленькие леди, - Брайт, будто вспомнив, кто тут живёт, а кто служит, склонил голову и отворил дверь. Олив и Роза проскользнули внутрь. Ставни дед никогда не закрывал, говорил, что только упыри прячутся от света, а честному человеку скрывать нечего. В дождь он их, впрочем, не закрывал тоже, и можно только представить, какими словами его благодарили слуги за эту привычку. Окна выходили на восток, а потому с утра в этих комнатах было светло даже в непогоду. Здесь младшие Дондаррионы учились грамоте, здесь и читали, иногда вместе, иногда порознь. Дед часто отсутствовал, занятый чем-то, во что их не особенно посвящали, но любой из внуков мог прийти в его покои, когда захочется. Олив давно догадывалась, что в других семьях у детей не было такой свободы, как у них. Гостили в Чёрном Приюте редко даже ближайшие родственники – дед не любил гостей и сам не был охоч до разъездов, считая, что место честного человека дома, а не Боги весть где. Ещё реже их гости приезжали с детьми, но если уж такое случалось, дети эти мгновенно очаровывались местными порядками – ходи, где хочешь, ешь, что хочешь, и никаких тебе септ, никаких молитв перед ужином, нудных проповедей и всего того, что каждый ребёнок искренне ненавидит, но вынужден терпеть. Порядки были просты – уважай домочадцев и слуг, учись хоть немного, возвращайся до темноты и не жадничай до варенья, чтобы зубы не болели. И не раздражай деда, конечно. Это правило общепризнанно считалось самым простым - вывести Джона Дондарриона из себя получалось только у его детей, внуки ещё учились. Заходя в его покои, Олив знала, что они с Розой ничего не натворили. Пропустили ужин? Ну что ж. Нехорошо, но их не наказывали за такое. Совместный завтрак мог оказаться просто одной из дедовых причуд. Странно, но не опасно. Дед ждал их за столом, явно не предназначенном для совместных трапез, и невозмутимо ел болтунью с колбасками. Вот уж кто не собирался есть холодное. Олив и Роза переглянулись, пожали плечами и присоединились. Ели молча – опять! Но у деда в покоях и в его компании Олив не хотелось сбежать, как с того обеда в чертоге. Они с Розой справились с завтраком быстрее, чем дед, даром что начали позже – он всегда ел медленно. Закончив, дед утёр рот и бороду платком и отодвинул тарелку, как и девочки ранее. Он не любил, чтобы у него из-под носа таскали посуду, пусть даже и пустую, и ещё меньше терпел слуг у себя в покоях. Если бы тётя Элла увидела оставшуюся на столе грязищу, то непременно объявила бы всех неряхами. — Как вы знаете, вчера вечером в Чёрный Приют приехал мальчик, - начал дед без расшаркиваний. Роза, а с ней это бывало, не успела перестроиться с молчания на разговор и чуть не подавилась смородиновым чаем. Олив толкнула её под столом коленкой и выпрямилась, приготовившись слушать. Сестра бросила на неё злобный взгляд, но спорить не решилась. — Его зовут Эймонд, и вашей тётке Элле он внучатый… или двоюродный… пекло, какой-то там племянник. Не угодничайте со всеми этими вашими высочествами и принцами, потому что он теперь ни то, ни другое. Но он будет жить здесь. Он будет есть за нашим столом, спать в нашем доме, учиться вместе с вами и с вами же расти. Пацану не повезло слишком рано, чтобы ещё и вы его донимали. И никаких вопросов про глаз!.. Олив, это тебя касается. Глаза нет, вот тебе и сказ. — Не собиралась я ничего спрашивать, - буркнула Олив. Дед скептически поднял кустистую бровь. Для человека его лет у него была очень уж подвижная мимика. — Я вообще с ним разговаривать не собираюсь. — А вот этого не надо. Раз он племянник Элле, значит, и вам семья. Или не так?.. — Так, дедушка, - тоскливо отозвались Роза и Олив. Дед кивнул, не выглядя убеждённым ни на гран. — Будем считать, я верю в ваше благоразумие. Постарайтесь стать пацану приятельницами. Я не хочу смотреть на чьë-то ещë уныние до конца дней своих, видят Боги, мне хватает вашей матушки, - Олив в ответ на это только губы поджала. Ей говорили, что она похожа на деда, но говорившие понятия не имели, в каких мелочах это порой проявлялось. — Мейстер Рабан сейчас подлечивает мальчишке шов. Дорога была долгая, погодка у нас так себе. Хорошо, что пацана в лес не сдуло. — Я видела его вчера, - тихо сказала Роза. Синие глаза деда не поменяли выражения; Олив подумала, видел ли он Розу вчера, или просто отвык удивляться. — Шов выглядел неважно. — Так и есть. Пацан будет отдыхать, сколько мейстер велит. Но когда поправится – я жду, что вы будете хорошими маленькими хозяйками, а не злобными гарпиями. И не морщись, Олив, если не хочешь раньше состариться. Будьте добрее к тем, кому повезло меньше, чем вам. Мир и так место не особо приятное, не делайте его хуже. «Не делайте его хуже», думала Олив раздражённо, шагая рядом с отчего-то искренне посветлевшей Розой из замка в сад. Как же! Эймонду – пацану? как его называть? это только деду так позволено? - можно делать мир хуже, а им нельзя! В саду они уселись на грубоватую сосновую скамеечку, спрятанную среди разлапистых кустов можжевельника. Дядя Ричард сколотил её пару лет назад. Роза и Олив тогда взялись таскать в сад одеяла — им нравилось прятаться от домашних, и полузаброшенный сад служил им прекрасным укрытием. Одеяла с трудом переживали такие приключения, если вообще переживали – тогда ещё стояла зима, не холодная, но мокрая и слякотная. Тётя Элла предлагала отстроить детям беседку, но дядя Ричард сподобился только на лавочку. Впрочем, с приходом весны сёстры могли валяться где вздумается без риска застудить всё что можно – теперь страдали платья, а не одеяла и мейстер Рабан. На спинке скамьи можно было прочитать косо нацарапанные имена – Роза, Олив, Джон. Вырезала их Роза. В отличие от Олив, ей удавалось держать нож прямо. Олив ревниво подумала, что будет, если все они послушаются деда и примут мальчика в семью? Роза, Олив, Джон, Эймонд? Так это будет выглядеть? Роза, Олив, Джон, Эймонд Одноглазый. Безземельный. Братоубийца. Всю их красивую лавочку придётся изрезать его именами. — О чём думаешь? — Не хочу никаких других имён здесь. Роза закатила глаза. — Ты ещё такой ребёнок. — Не говори, как будто ты взрослая! – зашипела Олив тут же, всерьёз обидевшись. — Ты сама ещё ребёнок! Роза пожала плечами. Олив ненавидела это в ней, то, как она умудрялась остывать и успокаиваться после разговоров с дедом или тётей Эллой, как будто разговоры что-то меняли. Слова не меняли ничего. Ни погоду, ни людей, ни обстоятельства. То, что было плохим, остаётся плохим, даже если кто-то сорок раз повторит, что плохое – это хорошее. — Мне тринадцать. Многие девочки выходят замуж в моём возрасте, а кто-то и детей рожает. Олив изо всех сил попыталась скрыть, как сильно её напугала эта мысль, и на всякий случай разозлилась ещё сильнее. — Дед никогда не поступил бы так с тобой! — воскликнула она. — Он всегда называл больными на голову тех, кто женится на твоих ровесницах! — Не кричи так, Либби, у меня от тебя голова трещит, - поморщилась Роза, откидываясь на спинку. Она коротко потёрла руками глаза и вздохнула для порядка, собираясь с мыслями. Олив ждала, пока она заговорит, только чтобы перевести дух и не наболтать лишнего. В эту минуту ей хотелось накричать на Розу за все те ужасные вещи, что она говорила, а то и стукнуть, но она чувствовала, что ругаться окончательно им никак нельзя. Не сейчас. — Конечно, дед бы так не сделал. Потому что он заботится обо мне. Обо всех нас. Разве он может пожелать нам плохого? — Нет, конечно, — фыркнула Олив. Она смутно догадывалась, к чему клонит сестра, и ей это не очень-то нравилось. — Ну раз так… дед велел подружиться с мальчиком, - несмотря на свои песни, Роза тоже не произносила его имени вслух, как будто оно было очередным заклинанием. И если «всё будет по-старому» - хорошее заклинание, успокаивающее, то «Эймонд» - колдовство совсем другого толка. — Значит, так будет лучше. Дед никогда нам не навредит, Либби, мы должны ему верить. — Я не хочу дружить… с ним. — Мне тоже было страшно. Вчера, когда я его увидела. Но дед прав – это всего лишь ребёнок, твой погодка. Просто мальчик, и, поверь мне, ему пришлось хуже, чем нам сейчас, и страшнее уж точно. Роза выпрямилась и подвинулась чуть ближе к Олив, обняла её за плечи и легко поцеловала в висок. Она всегда так делала, когда успокаивала сестру, с самого раннего детства. Олив хотела снова её оттолкнуть, потому что уже выросла из несмышлёныша и не нуждалась в утешении, но у неё отчего-то защипало в носу, и она передумала. Только не плакать. Не из-за этого. Плакать можно было из-за щенка, придавленного телегой, из-за разбитого носа – треклятая дверь! – из-за матери, но и это прошло. А что сейчас?.. — Тебе легко говорить, — сказала Олив шёпотом и попыталась незаметно шмыгнуть носом. — Ты бросишь меня здесь, уедешь с этой ведьмой Редвин, а я останусь. — Я никогда тебя не брошу, Либби, — прошептала Роза в ответ. — Я буду писать каждую неделю, замучаю всех воронов Арбора, я обещаю. Но пока меня не будет, — она взяла сестру за руку и крепко-накрепко сжала. Олив рассеянно перевела мутный от выступивших слёз взгляд на их сомкнутые ладони и скорее угадала, чем увидела, что теперь она дрожит, а не глупая, нежная Роза. — Обещай, что ты не будешь сидеть одиночкой, пока меня не будет. Ради меня. Хотя бы… попытайся. Я тебя знаю, Либби, ты до смерти любишь болтать. Может, мальчишка любит слушать. Олив шмыгнула носом отчётливей и зажмурилась. Бестолоковые слёзы сорвались с её ресниц на щёки, и Олив показалось, что и во рту стало солоно. Роза играла нечестно. Ради меня. Это заклинание знали они обе, и знали также, что его победить никак невозможно. — Обещаю, — ответила она тихо. Над их склонёнными друг к другу головами знакомо шумели деревья, перекликивались птицы, летели низкие сизые облака. Всё было по-старому в последний раз. — Да. Может, он любит слушать.
