X.II После Дня Тишины
7 июля 2023 г., 03:11
Примечания:
Тётя Элла, фея-крёстная этого тарарама, берёт слово, чтобы вы (и я) не запутались в оригинальных персонажах.
Let it go, you are enough So we let our shadows fall away like dust Sleeping At Last — You Are Enough
Элла вышла замуж по любви. Во-первых, она была третьей дочерью, во-вторых, оказалась достаточно удачливой и полюбила правильного человека. Отец преспокойно отдал её в Штормовые Земли. Дондаррионы, конечно, не богатеи, но это древний дом и славный, и Старый Джон — в пору её замужества ещё не старый совсем, — слыл человеком порядочным и достойным. Ричарда Элла встретила на турнире в честь свадьбы своей старшей сестры. Он был потрясающим, в первый день боёв продул почти сразу — хотя и отличился на стрельбище, — а на второй день она дала ему свой платок. Он сказал, что всё равно проиграет, но если вдруг умрёт, то станет самым счастливым покойником в Семи Королевствах. Элла немедленно влюбилась в этого болвана. В Чёрный Приют они вернулись уже вдвоём, сыграли свадьбу и зажили счастливо, как герои песни, а не настоящие люди. Леди Мария из Грифоньего Гнезда, жена Старого Джона, в те года жила и здравствовала, и научила шестнадцатилетнюю Эллу, ещё более бестолковую, чем её новоиспечённый муж, управляться с хозяйством, слугами, мужем и самой собой. Может быть, Мария только следовала долгу, а может, что-то такое чувствовала — она беззаветно любила Чёрный Приют и заботилась о нём, как заботятся о ребёнке, и никогда бы не захотела оставить его в недобрых руках. В минуты усталости Элла часто вспоминала об этой крошечной, удивительно сосредоточенной и деятельной женщине, смеющейся и смешившей — в то время Старый Джон хохотал до слёз над её ремарками и смотрел на жену так влюблённо, будто один взгляд на неё возвращал ему юность, — и взывала к памяти о ней, о её силе. И это всегда работало. Сейчас, в тридцать три, Элла понимала, как сильно ей повезло. Женщине не положено столько счастья, сколько она себе отхватила, но и на её долю выпадали испытания. Первой бедой Эллы в Чёрном Приюте стала смерть леди Марии. Тогда ей показалось, что всё закончилось, едва начавшись — и довольство, и покой, и домашний уют. На Старого Джона было страшно смотреть. Ричард, будучи мужем, которого она не знала, как заслужила, помог Элле не развалиться на части посреди всех обязанностей, мгновенно свалившихся на неё — как ей тогда показалось, — и показал, что у Дондаррионов и тут всё не так, как у людей. Оказалось, Элле не обязательно справляться со всем одной. У неё есть муж, свёкр, добрая прислуга, кастелян, мейстер — не обязательно болеть головой за каждый ломоть хлеба и каждую кадку воды, кое-что можно и на другие головы скинуть. Очень приятная мысль. Второй её бедой стала Нумио из Лиса. Лестер, которого она впервые увидела через три года после замужества, привёз Нумио женой и уже с животом, и никто этому не обрадовался. Её отец, достаточно богатый, чтобы составить дочери приличное приданное, и достаточно умный, чтобы сбыть её с рук, наверняка был счастлив выдать её замуж за заморского лорда. Нумио еле говорила на общем, не читала ни на каком из языков, дурно справлялась с общением и, кажется, отставала умом. Она была красавица, конечно, но красота её была мёртвая и холодная — впрочем, когда Элла перепила вина и ляпнула это при Лестере, тот объявил её «жирной завистницей» и получил от обычно миролюбивого Ричарда по лицу. С тех пор Элла от комментариев воздерживалась, и Нумио прекрасно ей в этом помогала — её всё равно что не было с ними. Тень за столом, тихий шаг в коридоре, слабый, невнятный шёпот, вот и всё, из чего боги её соткали. Но остановить своё злое сердце совсем Элла тоже не могла. Может, и впрямь завидовала. Те же боги не давали им с Ричардом детей, а Нумио, будто насмехаясь, на что в действительности вряд ли была способна, не взяла маленькую Розу на руки ни разу, как не взяла потом и Олив. Она не кормила их, не нежила, не утирала им слёз и не пела песен. Лестер радовался дочерям только в миг, когда они покидали чрево его драгоценной жены, прекращая её мучения, а ему возвращая право дневать и ночевать меж её коленей. Элла в душе глубоко презирала Нумио, которой, видите ли, не понравилось рожать. И Лестера презирала — у него были такие прекрасные дочери, но он мог любить в них только черты их матери, сами они его мало интересовали. Не будь у девочек Эллы, Ричарда и Старого Джона, родители уморили бы их голодом и не заметили. Беда с Нумио отпустила её окончательно только через три года после рождения Олив. Элла наконец понесла — и вернула себе прежнее, безусловное счастье. Маленький Джон стал ответом на все её молитвы. Рыжий, как и они с Ричардом, конопатый от рождения, крепенький и здоровый — с ним её сердце успокоилась, и никакая Нумио со своим обожателем её больше не тревожили. В семье содержалась её сила. Она не справилась бы ни со смертью Марии, ни с полубезумной Нумио и её тьмой, если бы не муж и свёкр, а потом и сын с девочками. Ей минуло тридцать три, и она знала, что счастье, которым она безраздельно обладала сейчас — и везение, и тяжёлый труд. Труд, который с ней разделяют. Здесь, дома, окружённая семьёй, она ничего не боялась, потому что знала, что со всем справится. Эймонд мог стать её третьей бедой, это точно. И непременно стал бы, не дай она свой платок долговязому парню с молнией на груди. Но тогда, много лет назад, они всё сделали правильно. Сделают правильно и впредь.***
— Мейстер говорит, ты не ешь. — Я не голоден. — Хорошо. Мальчик сидел прямо, как будто его приштопали к спинке стула, и глядел на Эллу абсолютно незаинтересованно. Угляди Элла отпечаток страдания, печали или злости, она бы знала, как с этим справляться, но на его когда-то симпатичном, а теперь расплывшемся от отёка лице не проглядывалось вообще ничего. Совсем. Шею Эллу дёрнул холодок. На миг Эймонд напомнил ей о Нумио — та тоже смотрела на людей, как на мебель. — Может, ты хочешь книг? — предложила она без особой надежды. Алисента писала, что её младший сын любит учёбу, но вряд ли он захочет читать, если и есть не хочет. За спрос, впрочем, денег не берут. — Мейстер не велит читать. — Тебе теперь всю жизнь не читать? Эймонд пожал плечами. Если его это и задевало, виду он не подал. Элла поднялась со своего кресла и подняла поднос — раз он не хочет есть, то нечего еде заветриваться. К тому же, за враньё в этом доме не хвалили. Сыр был аккуратно отломан по краю, одной булки недоставало — это Элла знала, так как сама с утра распорядилась ему о завтраке. — Обычно мы обедаем все вместе, но раз мейстер не велит читать, — Элла трагично вздохнула. — В чертог путь ведёт через двор, вряд ли тебе полезны ветра и лестницы. Проголодаешься к обеду? — Не думаю, — ответил Эймонд бесцветно. Он не перебирал пальцами по коленкам, не дёргался, не суетился, ни дать ни взять, маленький старичок, а не десятилетний мальчик. Элла могла только догадываться, как он чувствует себя на самом деле. Ну и жуть. — Что ж, хорошо. Как проголодаешься, можешь сам сказать мейстеру Рабану, когда он тебя навестит, — она прекрасно знала, что он не станет этого делать. — Или попросить слуг. — Хорошо. Дьявол! Как же, попросит он слуг. Вряд ли в Красном Замке у слуг просили. — А это, — она чуть качнула подносом. Оставшаяся булочка свалилась с края тарелки прямо в кашу, а жаль, Элла собиралась её прикарманить. — Я заберу. Нечего кусочничать. И всего на мгновение — но и его хватило, — на его лице отразилось что-то, похожее на смущение. Такое же злое, обиженное смущение, какое Элла видела когда-то в садах Арбора, уличая свою тогда ещё бесхитростную младшую подружку во лжи. Может, Эймонд и унаследовал от отца таргариеновские глаза да волосы, пусть. Маху он давал точь-в-точь, как мать. Уж к сыном Алисенты Хайтауэр Элла подружится. Покидая комнату Эймонда, Элла чувствовала себя прекрасно, хотя разговор у них и не склеился. В вечер приезда мальчик едва сказал им с Ричардом с десяток слов, и они на него не давили — долгая дорога и сама причина его вынужденного путешествия и взрослого человека могли умотать, что уж говорить о ребёнке. К тому же, его изнуряли головные боли, такие сильные, что к ночи мейстер Рабан дал ему немного макового молока. Промакивая испарину с его лба, Элла молилась за него, как молилась бы за своего сына и своих девочек — принц или не принц, он всё ещё был ребёнком, а ни один ребёнок на свете не должен так страдать. Мейстер Рабан колдовал над его швом, ругая под нос столичных «криворуких бедолаг, мальчик же не сапог, чтоб его так штопали». Между стежками блестела розовым сукровица, и кожа вокруг так воспалилась, что напоминала теперь отёк от укуса шершня. Или нескольких шершней. — Кто его сопровождал? — Люди королевы. — При всём уважении к её величеству… лицо мальчику надо было закрыть, если уж он ехал верхом — с ветром могло надуть и пыль, и пыльцу, и ещё какую дрянь. Если зараза разовьётся и пойдёт дальше, будем сражаться за второй глаз. — Насколько это возможно? — Не исключено. У него жар, и рана затягивается не так, как должна. — Что я могу сделать? — Вы всё уже сделали, миледи, — сказал мейстер Рабан очень ласково, в противовес тому, как недовольно бубнил до этого. — Молитесь за ребёнка, а я сделаю остальное. Останусь здесь на ночь. И он остался. Что бы он ни делал, это сработало — Эймонд выглядел лучше утром, лихорадка отступила — или притихла, — отёк немного спал. Там, где раньше был центр его брови, Элла заметила парочку новых стежков, едва заметных, очень аккуратных. Мейстер Рабан вытащил из Старого Джона не одну стрелу и не две, а саму Эллу вытянул знающими руками едва ли не с того света, куда она поторопилась сразу с родильного ложа. Пока об Эймонде заботится это человек, от пыли он не умрёт. Забирая мальчика на поруки, Элла обещала кузине заботиться о нём, как о своём собственном ребёнке, а значит, не только о здоровье телесном, но и о душевном — Алисента, должно быть, понимала под этим учение Семерых, но у Дондаррионов был слегка другой взгляд на такие вещи. И у Эллы теперь тоже. Разделение обязанностей, верно?.. мейстер Рабан подлечит мальчику шов, Старый Джон примет его в семью и научит её правилам, а Элла и Ричард сделают так, чтобы Эймонд не был больше несчастным. А он несчастным и был, даже если держался хорошо. А ещё — капризным и язвительным, но при этом слишком воспитанным, чтобы проявлять это ярко. Алисента в его возрасте была точно такой же, и Элла находила это… весёлым, в своём роде. В детстве и юности они походили друг на друга лицом и повадками, как родные сёстры, и Элла гадала, поменялись ли они с возрастом в похожем ключе.***
Она, конечно, блефовала. Обед Эймонду принесли, и, со слов мейстера Рабана, в этот раз мальчик всё-таки сподобился поесть. Элла полдня провела, ругаясь с проклятыми торговцами, задержавшими поставку на три дня — в Чёрный Приют им, видите ли, не с руки добираться. Элла пригрозила, что и ей тогда будет не с руки вовремя им платить, что сработало, разумеется, пускай и не с первого раза. Дондаррионы не особенно растрачивались на изыски, но деньги не задерживали, и терять договорённости с ними было невыгодно. Этот разговор повторялся раз в два или в три месяца, всегда оканчивался одинаково и не особенно её пугал, но выматывал страшно. Элла, как человек деятельный, бессмыслицы не любила. — Каждому по уму, — беспечно сказал Ричард вечером, когда она заговорила с ним об этом, собираясь к ужину. Он ждал её, уже переодетый после вылазки до силков, и выглядел абсолютно довольным собой и жизнью. Вполне в его духе. — Им по уму — развести тебя на кошель потуже, тебе — посмеяться и развернуть дурачков. — А тебе? — А мне — объяснять тебе очевидные вещи до гробовой доски, красавица, разве я не хорош? Он подскочил к ней, дурачась — в нём много ещё оставалось ребячества, и за это, как и за много другое, Элла бесконечно его любила, — обхватил за талию и закружил, как девочку. — Перестань сейчас же! — Элла не особенно старательно засучила кулаками по его плечам. — Помнёшь мне платье — в следующий раз пойдёшь к торгашам сам! — Они никогда не простят нам мою рожу, мы начнём есть траву и умрём от заворота кишок. Думаешь, кто-то соберётся в нашу глушь за деньги? Как бы не так! Они бы и со Стены приехали с солёными огурцами наперевес, лишь бы взглянуть на тебя, — он остановился и щекотно поцеловал её в шею, специально возя по плечу курчавой бородой. Элла отпихнула его косматую рыжую голову, смеясь, но он, слишком уж вёрткий для человека такого роста, извернулся и чмокнул её в шею, звонко — в ухо, в челюсть, быстро и дурашливо, как если бы клевал её, а не целовал. Болван, нежно подумала Элла. — Век бы тебя тискал, женщина. Хоть бы и за то, что не бросаешь меня на растерзание этим ловкачам. — Ну, ясно, откуда все твои любовные клятвы, — проворчала Элла. И позволила — конечно, она позволила, — Ричарду поцеловать её ещё раз, вполне всерьёз. Вдвоём они забрали маленького Джона от Эйлин, иногда кажущейся ещё меньше, чем её подопечный — будучи младше, сын всерьёз думал, будто его няня из Детей Леса. К семи годам он окончательно перестал в это верить, но Эйлин всё равно обожал. Элле она тоже нравилась, но она бы не раздумывая отказалась от няньки, будь у неё чуть больше свободного времени. В дни посвободнее она с удовольствием отпускала Эйлин отдыхать и сама бралась возиться с маленьким Джоном. Совсем скоро он обещал стать не маленьким, а большим, как дед и отец, а Элле так хотелось продлить время, когда он ещё мог взобраться ей на колени — в последние два года, правда, по большому секрету, — искал убежища в материнских руках, приходил по ночам, напуганный кошмаром, играл с щенками, гонялся по двору, хохоча… Олив и Роза тоже росли, но всё-таки были слишком малы, чтобы ждать от них правнуков Старого Джона скоро. Близилось время, когда детский смех оставит Чёрный Приют, Элла это знала, а потому держалась за каждую минуту их детства, как за драгоценность. Ричард вызвался забрать девочек — они редко опаздывали, но в День Тишины, как назвал его маленький Джон, чья детская поэтическая мысль порой казалась взрослым почти всеобъемлющей, они не явились на ужин. Это им простили, но вдруг возьмут за привычку, вдохновившись — или оскорбившись, — переменами? Элла знала, что Старый Джон завтракал с девочками утром, когда она навещала Эймонда, и догадывалась, для чего. Она была почти уверена, что всё прошло гладко — Роза всегда легко принимала правила и советы от старших, а Олив слишком любила Розу и не выносила долгой игры по разные стороны. На обеде они вели себя, как обычно. День Тишины закончился, и даже если вся семья переживала его нерадостно, Дондаррионы сделали то же, что делали всегда — переглянулись и двинулись дальше. Они остановились у лестницы в чертог. Ричард поцеловал жену и потрепал сына по морковной макушке, чем вызвал у обоих поразительно похожее ворчание. — Это необязательно, — Ричард в ответ пожал плечами и улыбнулся. За столько лет он выучил, что Элла кто угодно, только не брюзга, и если уж ворчала, то просто так, для порядка, чтобы он не расслаблялся. Безуспешно. — Ты не на Север уезжаешь. — Каждое мгновение без вас — мучение, красавица. Маленький Джон заныл. — Папа, тебе бы песни писать. Для девочек. — Обязательно, как только пойму, почему они всегда лучше песен для мальчиков. Итак, где мне искать моих дорогих племянниц? За Узким морем? В Краю теней? — В Краю теней будешь искать меня. Ещё немного твоих анекдотов, и я отправлюсь туда вплавь. А девочки, должно быть, в Краю мха и сорняков. — Будут ли ждать миледи и наследник своего героя? — Отец! — взмолился маленький Джон так жалобно, что Эллу и Ричарда тут же пробрало на смех. — Я плыву с мамой в Край теней! — Не забудь держать нос по ветру, — всё ещё посмеиваясь, посоветовал Ричард, а затем наконец отправился навстречу приключениям. Элла только головой ему вслед покачала. — Мама, — позвал маленький Джон, легонько потянув её за руку. Элла взглянула на его возмущённое румяное лицо и подняла брови, ожидая несомненно очень важного вопроса. — Почему отец всегда говорит такие странности? Он самый странный из всех, кого я знаю! — Тебе так кажется, потому что ты мало общаешься с дядей Лестером. Пойдём. Ты же знаешь, дед не любит копуш. Маленький Джон, судя по его насупленному виду, ждал не такого ответа, но ничего получше Элла выдумать не могла. Сын был прав, как никогда — отец его чудак, и все они тут чудаки. Маленький Джон ещё не знал, но и он таким станет. Зайдя в чертог, слабо освещённый доброй сотней свечей в довесок к ещё пробивающимся сквозь узкие окна лучам уходящего солнца — базальт, из которого когда-то сложили Чёрный Приют, жадно поглощал свет, и в любой из его комнат всегда сохранялся полумрак; только покои Старого Джона были светлы, потому он, как самый опытный чудак из всех, прорубил в них окна побольше, — Элла немедленно поймала одну из снующих служанок и распорядилась отнести Эймонду ужин. Та кивнула, слегка оробев и забыв поклониться — совсем ещё юная, новенькая, она, кажется, всерьёз побаивалась выполнять поручения, касающиеся опального принца. Остальные слуги, как Элла подозревала, тоже его сторонились. Она не могла их ругать за это, пока они выполняли свою работу без нареканий, но и понять не могла. — Элла, сядь, я тебя прошу. Не мельтеши, — проскрипел Старый Джон, уже ожидавший их во главе стола. Элла приветственно склонила голову, обернувшись к нему, и он кивнул ей в ответ. Маленький Джон успел устроиться по правую его руку, потому что любил важничать и всегда старался занять это место, и теперь несомненно болтал под столом ногами. — На пустой желудок добрых дел не бывает. Где мой сын? Один его сын сидел по другую сторону стола от Старого Джона, так далеко, как только возможно, и шептал что-то на ухо Нумио, сжимая её длинную белую ладонь обеими руками. Элла коротко взглянула на них без всякого удовольствия, прежде чем ответить: — Ловит Олив и Розу по городам и весям, милорд. — Хорошее дело. Боги ему в помощь, — усмехнулся Старый Джон. Элла обрадовалась его расположению духа. Шутки — вот, что ещё никогда никому не мешало. Ждать Ричарда и девочек долго не пришлось — они явились, как только вынесли вино, но Старый Джон всё равно обозвал их наглыми лодырями, мешающими приличным людям поужинать по-человечески. Ричард ответил очередной ремаркой сомнительного смысла, а Олив и Роза торопливо извинились, усаживаясь слева от деда — дети всегда сидели рядом с ним, и Элла каждый раз при гостях боролась с этой их привычкой, пытаясь рассадить так, как требуют приличия. В семейном кругу она отчаялась их дёргать — со слов леди Марии, такие порядки завелись настолько давно, что даже Старый Джон не помнил их истоков. Ричард занял место рядом с Эллой. Когда все расселись, подали горячее. Ужин начался хорошо. Олив взялась спорить с маленьким Джоном, правильно ли макать хлеб в суп, или это всё-таки свинство. К их спору присоединился и Старый Джон, заявив, что они свинтусы вне зависимости от того, куда макают хлеб. — А ты что думаешь, моя леди? — поинтересовался Ричард у Эллы. Олив и маленький Джон тут же уставились на неё, ожидая, чью же сторону она займёт, и даже Роза выглядела немного заинтересованной, хотя в споре не участвовала. — Я думаю, что об этом впору спорить, когда на столе суп, а не оленина. — Моя мудрая жена, — хохотнул Ричард. Дети переглянусь, не впечатлённые, и разболтались снова. Элла спокойно ужинала под их стрекот, перебиваемый редкими, беззлобными подначками Старого Джона. Иногда в разговор вступали Ричард и Роза, мягче и спокойнее, чем маленькие Дондаррионы, но тоже посмеивающиеся. Элла и сама улыбалась, слушая их. Какой хороший вечер, подумала она довольно, и совсем разнежилась, попробовав вино. Вот уж не зря мучилась с торгашами — и Старый Джон, и Ричард, и даже Лестер предпочитали дорнийское красное всем другим винам. Элла, выросшая на Арборе, сперва плевалась от него, считая невыносимой кислятиной, но с годами распробовала и полюбила больше золотого. И к мясу оно лучше подходило. — Ну, с хлебом да супами мы разобрались, — сказал Старый Джон, когда совсем умаялся подтрунивать. — Со всеми остальными бедами кулинарии, я надеюсь, тоже. А скажи-ка мне, моя дорогая Элла, — Элла отвлеклась от вина и взглянула на Старого Джона поверх маленького. — Отчего я не вижу за столом нашего нового домочадца? Как поживает мальчик? — Ему лучше, — ответила Элла, взмахом ладони остановив служанку, подоспевшую к ней с кувшином. — Вчера дела были плохи, но сегодня, кажется, он пошёл на поправку. Дети притихли и обратились в слух. Напряжения, преследовавшего их в День Тишины, Элла больше не чувствовала, но и желания болтать, как обычно, не чувствовала тоже. Старый Джон впервые упомянул Эймонда так открыто, при всех, с тех пор, как объявил им о его приезде. — Значит, скоро присоединится к этим учёным головам, — сказал Старый Джон. Элла взглянула на сына, на Розу и Олив, и не увидела на их хорошеньких конопатых личиках никакого беспокойства. Все они внимательно слушали, играя в интерес к своим тарелкам, но потревоженными не казались. Маленький Джон изначально не переживал так, как девочки, хотя вчерашнее всеобщее уныние и его задело. Элла думала, что он даже рад ещё одному мальчику в доме. Роза, невесть в кого выросшая в маленькую леди, настолько прилежную, насколько это было возможно при её воспитании, тоже оправилась от предыдущего вечера. Элла знала, что вчера она видела Эймонда и напугалась — Лестер сказал ей мимоходом. Даже Олив, о которой Элла привыкла беспокоиться больше всех, не хмурилась. Хвала всем богам.***
Мейстер Рабан постучался к ним в час летучей мыши. Элла и Ричард не спали — играли в кайвассу. Она сразу же отошла за ширму, чтобы одеться, потому что знала, чего ради мейстер мог потревожить их в такой час. Ричард открыл ему дверь. — Милорд, миледи, простите за поздний визит, — услышала Элла, молясь ошибиться. Домотканое платье скользнуло поверх ночного, она нырнула в него, как угорь, и теперь быстро заплетала косу, перебросив волосы через плечо. — Мальчику хуже. — Мейстер Рабан, — голос у Ричарда был тихим и серьёзным. Элла терпеть не могла, когда он так говорил. — Подробности? — Подробности… лихорадка вернулась. Жар поднялся после ужина, и с тех пор только рос. Я опасаюсь давать ему макового молока, слабому рассудку это не полезно. Решил, что вы захотите знать. — Я схожу к нему, — Элла вышла из-за ширмы, подобравшись и чуть вздёрнув нос, вполне осознанно подражая леди Марии. — Одна, пожалуй. Я с ним знакома поближе, чем ты, любовь моя. Не будем его пугать. Ричард кивнул, соглашаясь, и Элла вышла вслед за мейстером Рабаном, напоследок легко коснувшись рукава мужниной рубашки. В комнате Эймонда было свежо, но самого его укутали в одеяло. Даже под ним Элла могла разглядеть, как мальчика лихорадило, и один взгляд на него разбил ей сердце. Она вмиг собрала его обратно, потому что должна была, потому что она обещала Алисенте и самой себе, что с мальчиком ничего не случится в её доме. Люди вольны говорить, что угодно, сочинять ему любые клички, правдивые и не очень — мнение Эллы не могла поменять и сотня злых языков, пусть бы они и брехали хором. В ней было достаточно мужества, чтобы не считать братоубийцей того, кто им так и не стал. — Что вы скажете? — спросила она тихо, когда мейстер Рабан присел на край кровати и взялся проверять, плотно ли прилегает свежая повязка. — Что по силам медицине, то она и сделала. Вы хорошо решили. Он не спит, он бредит, и может очнуться в любой момент. Будет хорошо, если первым он увидит ваше лицо, а не моё — оно мало кому доставит радость. — Никому в этом доме ваше лицо не доставляет ничего, кроме радости, мейстер Рабан, — сказала Элла тихонько, подходя к постели. Рядом, ближе к изголовью, почти вплотную стоял стул, на краешек которого она и присела — должно быть, старик догадался, что она захочет прийти. — Миледи так добра, — лицо мейстера, совещённое свечами, действительно некрасивое, почти начисто лишённое подбородка, но щедро одаренное рыхлым носом, не казалось ей польщённым, только сосредоточенным, но так и должно было быть. — Повязку я только наложил и проверю её через пару часов, посмотрю, нет ли гноя, — Элла искренне попыталась не передёрнуть плечами. — Леди же, если будет угодно, останется рядом с мальчиком, пока не изволит отойти ко сну. — Вы вчера не отходили от него, мейстер Рабан. Отправляйтесь спать, я пошлю за вами, когда придёт время. Мейстер Рабан улыбнулся ей, поблагодарил и вышел, раскланявшись. Он был старый человек и заслужил отдых, в котором нуждался, и они оба это понимали. Элла заняла его место на краю кровати, скользнула рукой под одеяло и нащупала неожиданно жёсткую и мокрую ладонь. Эймонд коротко сжал пальцы, неосознанно, просто реагируя на прикосновение, и мотнул головой. — Тш-ш, — Элла легонько коснулась его здоровой щеки, горячей, дрожащей от судороги. — Всё будет хорошо, Эймонд. Через час, когда его единственный глаз впервые открылся, налитый кровью так сильно, что в зыбком свечном свете фиолетового она в нём не угадала, Элла поняла удивительную вещь про женское сердце — оно может разбиваться не раз за одну ночь, а затем собираться заново, чтобы биться сильно для кого-то другого. — Мама, — позвал мальчик так тихо, что слово, такое простое, угадывалось лишь по губам. Это будет долгая ночь.
