Консерватория

Говорят, призраков не бывает. И Антон Савельев в этом вопросе всегда стоял на позициях материализма. Все двадцать девять лет своей жизни — ровно до этого дня, когда тень прошлого явилась ему в городском парке в облике молодой женщины. Он узнал ее не сразу. Просто лицо показалось знакомым — но мало ли теперь в городе знакомых лиц: его студенты, их родители, коллеги, бесчисленные смежники. Кивнул ей на автомате, она не ответила — не видела его, не могла увидеть: солнце светило ей в лицо, и она щурила серые глаза. Только дойдя до конца аллеи, где деревья бросали сине-золотую сеть на прямые, точно стрелы, закованные в тротуарную плитку дорожки, он вспомнил ее имя — Маша Скворцова. И запоздало обернулся. Аллея утопала в полуденной дымке и была пуста. Но сердце билось взволнованно, будто прошлое все еще что-то значило для него. Он постоял немного, оглядывая парк — но в этот час здесь было безлюдно, только двигались в хаотичном ритме ветки кустов сирени. «Чур, дитя!», — подумал он, криво усмехаясь. Запахнул пиджак — с реки, несмотря на летний зной, тянуло прохладой, — и поспешил продолжить свой путь. До заседания кафедры оставались считанные минуты, а Габсбургский не терпел опозданий. Попадись ему под горячую руку — можно было не досчитаться нагрузки. И пока Антон Савельев пересекает площадь, поспешно, чтобы не рассердить институтское начальство, мы, как в романах Тургенева, отмотаем ленту грядущих драматических событий немного назад и взглянем пристальнее на нашего героя. Кто он такой? Горожанин во втором поколении, интеллигент в первом: бабка его была из деревни, отец не получил высшего образования и после торгового техникума в девяностые примкнул с некоторыми своими товарищами к одной деятельной группировке. В результате, все его товарищи через некоторое время уже кормили червей, а у отца дела сложились удачнее, и скоро он стал единоличным управляющим одного из крупнейших городских продуктовых рынков. Двое его сыновей, которых он прочил по своей стезе, провели детство сыто и беспечно: дорогие шмотки, поездки за границу, модные хобби — дайвинг, конный спорт и, как блажь, музыкальная школа. Эту музыкальную школу они один за другим весьма успешно окончили — после чего старший Федюня забросил скрипку на антресоли, а младший Антоша, прежде во всем брату подражавший, сделал ход конем и поступил в музыкальное училище, где еще раз внезапно для себя и других сменил профиль со скрипача на вокалиста. Теперь каждое утро Антона Савельева, — ныне старшего преподавателя кафедры вокального искусства музыкально-исполнительского факультета государственного института культуры — начиналось почти богемно. Он вставал по будильнику в девять, не позволяя себе ни минуты понежиться в постели, собирался быстро и четко — привычка молодости, пробовал голос — дома не распевался, стесняясь соседей, — спускался на улицу и в зависимости от погоды шел пешком или проезжал две остановки на автобусе, проходил сквер, площадь и оказывался в пункте назначения. Здание института, советская постройка, подновленная жизнерадостной желтой красочкой, располагалось в самом сердце города, окна кабинета Савельева выходили на квартал сталинской застройки, кафедральные смотрели во двор-колодец, а из концертного зала были видны река и городской сад. Весь город спускался, стягивался к реке — когда-то она была здесь единственной кормилицей: большие суда доставляли товары, разгружались и уходили нагруженные уже чем-то другим вверх и вниз по течению. На одном из таких больших судов в город когда-то приплыл Шаляпин. Шаляпина Антон любил — за дерзость, за то, что вышел из простых, за то, что пробивался в искусство сам (в этом Антон усматривал параллель своей судьбы с судьбой великого артиста), а главным образом — за его славу, популярность и народную любовь. Антон бы всё отдал за то, чтобы его любили и боготворили так же, за то, чтобы однажды выйти на балкон своего дома, как Шаляпин вышел на балкон городской гостиницы, — и запеть, покрыв своим красивым бархатным басом весь район… И услышать восхищенные ахи-вздохи, а не окрики вроде «Заткнись, или милицию вызову» (реальный факт из его ранней биографии). Да что слава Шаляпина, — пока Антон мечтал, что его позовут хотя бы работать в областной оперный театр. И сразу на главные партии! Был уже разучен Годунов («Чур, дитя!»), король Филипп, Царь Египта (местами слишком низко, но это ли не вызов хорошему певцу с достойным диапазоном?), Мефистофель… Но годы шли, а приглашения из театра не поступало. Некоторые его выпускники уже работали там — в хоре, четвертыми грибами во втором составе… Антона такой путь не устраивал, для себя он хотел иной судьбы. Не опускал рук, катался по конкурсам — один раз его даже позвали в Саратов на партию Монтероне, но он счел это предложение несерьезным и отказался. Что такое этот Монтероне? Одно невзрачное появление на сцене в начале и еще одно — в финале. Не царское это дело — человеку с его голосом и внешностью петь моржей… Глухов, правда, тогда сказал, что Антон сглупил и надо было хвататься за эту партию обеими руками. — Проклятие Монтероне — ключевой момент оперы, после которого у Риголетто всё пошло наперекосяк. Недаром же в финале призрак является вновь, ему одному, — назидательно говорил Глухов, прохаживаясь по кабинету, заваленному нотными сборниками и увешанному афишами и дипломами всевозможных допотопных конкурсов. Антон, которому едва нашелся в этом царстве винтажа, среди макулатуры, колченогий стул, слушал и не слушал старого учителя, рассеянно смотрел за окно, где на воздушном океане, без руля и без ветрил, неторопливо проплывали тяжелые, свинцом налитые облака. Призраки его мало впечатляли, хотя искусство было буквально нашпиговано ими: «Кто Гамлета зовет?», «Чур, дитя!», «Катерина Львовна! Убийца! Я пришёл посмотреть, как ты с Сергеем согреваешь постель моего сына…» — будто без этих водевильных приемов нельзя было написать хорошую оперу или драму… Глухова Антон любил почти как отца и — пока тот не начал переманивать его студентов — общался с ним тепло и доверительно. Однако теперь он испытывал сильное желание отстроиться от него и советы его слушать перестал. Может, это было неправильно, недальновидно — но он хотел всего добиться сам. Без подсказок и ценных мнений — довольно он наслушался и от своего родного отца, презиравшего музыку и понимавшего в искусстве не больше, чем свинья в апельсинах. Впрочем, с апельсинов-то отец — Антон Савельев-старший — и начинал свою карьеру. Карьера Савельева-младшего началась с «Перепелочки», которую он играл на скрипке-четвертушке, терзая родительский слух. Это обстоятельство очень способствовало тому, что, едва Антону Антоновичу стукнуло восемнадцать, отец купил ему комнату в коммуналке в старой части города и предложил выселиться туда вместе со скрипкой. Подальше от отчего дома, поближе к институту «изяШШных искусств», — как говорил Савельев-старший с долей презрения. Антон подачек от отца не хотел, и с восемнадцати лет стал зарабатывать сам. По вечерам после учебы давал уроки, ночами разгружал овощи в магазинах (отец бы лопнул со злости, если бы узнал, что сынуля предал семейный овощной бизнес ради конкурентов — федеральной сети супермаркетов). Через пару лет Антон продал комнату в коммуналке и взял в ипотеку отдельную квартиру — крохотную однушку в сталинке, вокруг которой потихоньку хирел частный сектор. К этому моменту он уже окончил музыкально-исполнительский факультет и чудом зацепился на кафедре — чудо звали Константином Владиленовичем Глуховым, тогда они еще общались достаточно близко, чтобы старик не поленился замолвить словечко за своего выпускника перед ректором. Габсбургский к Глухову прислушивался, сказывалась выслуга лет и то, что когда-то в советское время Глухов выиграл конкурс Чайковского и получил народного артиста, единственный вокалист в их городе. С тех пор много воды утекло, старик потихоньку спивался, и в театре ему доверяли петь только моржей — какого-нибудь Дулькамару в «Любовном напитке», который прокатывали от силы раз в сезон, или думного дьяка Щелкалова в и без того кастрированной местной редакции «Бориса Годунова». Антону не чужда была благодарность — он и отцу пару раз передавал через брата Федюню пригласительные билеты на свои концерты, но тщетно высматривал его шевелюру в зале. С Глуховым он тоже не ссорился в открытую: знал, что тот еще может ему пригодиться. Таких, как Константин Владиленович, лучше было иметь своими друзьями, чем врагами. Старик был еще влиятелен. В тот день, с которого началась эта история, Глухов в очередной раз напомнил о силе своего влияния, когда во время планерки в два счета убедил ректора отдать к ним на факультет племянницу Лизаньку Габсбургскую. Лизанька была в институте существом легендарным — за свои неполные двадцать она перепробовала немало занятий, ни на чем не задерживая всерьез своего внимания. Она успела поиграть на некоторых инструментах — дубасила по роялю, терзала струны скрипки, дула во флейту, смешно раздувая щеки, затем полгода наносила своим присутствием непоправимый ущерб областной хоровой капелле и вот, наконец, остановила свой выбор на эстрадном исполнительстве. Ректор — ее дядя и опекун, сокрушался, что эстрада может погубить молодую девушку. — Да отдайте ее к нам в оперный класс, — предложил Глухов, и вся кафедра одобрительно загудела. — Начнет здесь, а когда немного оперится, можно будет и в Москву ее перевести, — продолжал рассуждать этот старый лис. Антон видел, слова попали в цель: Габсбургский боялся отпускать легкомысленную девчонку в столицу, но и оставлять ее в местном институте, который вот уже несколько лет безуспешно бился за статус консерватории, не хотел. — Хорошая мысль, Константин Владиленович, — сразу масляно заулыбался Габсбургский. — Только к кому же из вас ее пристроить? Манипуляции и подначки были его излюбленным занятием. Кафедру вновь всколыхнул гул, на этот раз тревожный. Молчал только старый Иван Севастьянович, поработавший здесь когда-то и ректором, и заведующим кафедрой, а ныне оставшийся в институте в роли консультанта, да какой-то мальчишка — в узких брюках и свободной льняной рубахе, смахивающей на пижамную куртку, — которого Антон поначалу принял за студента. — А это кто такой, рядом с Севастьянычем? — шепотом спросил он у заведующего кафедрой Арсеньева, лысеющего черноглазого коротышки, который Антону всегда благоволил. — А, это… — Арсеньев хлопнул себя по лбу и подскочил на месте. — Позвольте, Иосиф Францевич, — обратился он к Габсбургскому, — коли уж мы заговорили о нагрузке, я представлю кафедре нового сотрудника. Габсбургский благосклонно кивнул, и Арсеньев суетливыми жестами поманил студента к себе: — Дамен унд херрен, ваш новый коллега — Владимир Леонидович Скворцов. Антон, заслышав фамилию, вскинул голову и вперился в лицо новоявленного коллеги настороженным взглядом. И потрясенно сморгнул — лицо это будто было давно знакомо ему: мягкие черты, непослушная копна светлых волос и серые глаза в сочетании с фамилией, которую он уже вспоминал сегодня, заставили его ум и память проделать большую работу. Сквозь истекшие годы он возвращался в парк своего детства, под сень листвы, в парк, где плитки дорожек, сквозь которые прорастала трава, покрывали детские рисунки, и мел крошился в пальцах… И Маша, та самая, прекрасная, сиятельная, семилетняя, угощала его шоколадным печеньем, а где-то на заднем плане — он видел это смазанно, как на старой осыпающейся пленке видеокассеты, — на заднем плане на лавочке блестел черный футляр ее скрипки — а рядом сидела молодая женщина, Машина мать… Лицо ее восстановилось, сложилось не сразу, но все-таки это произошло под давлением еще одного усилия памяти — и только теперь Антон понял, как ему удалось нынче утром узнать Машу, или, может, призрак Маши, — он принял ее за ее мать. У той, старшей, было такое же мягкое круглое лицо, густые волосы, собранные на затылке в пучок, — в тот год она часто забирала их двоих из музыкальной школы и, давая им время поиграть в парке, покачивала детскую коляску… Антон никогда не любопытствовал заглянуть внутрь, никогда не спрашивал имя Машиного брата — но знал, что был брат, помнил об этом какое-то время, как помнил и сотни других фактов о Маше — обожает птиц, в особенности канареек, мечтает сочинять песни, не любит играть в куклы, из печенья признаёт только шоколадное… — а потом все это оказалось погребено под такой толщей других событий, мест, людей… И вдруг вот так, одномоментно… Так ранней осенью порою бывает день, бывает час… Серые глаза Маши Скворцовой смотрели в упор на Антона с лица ее безымянного младшего брата, младенца в коляске, который вдруг совершил немыслимый прыжок сквозь время и пространство и воплотился уже взрослым, худым как веточка, слишком юным для такого солидного обращения, — Владимиром Леонидовичем Скворцовым. «Да какой он Владимир Леонидович? Так, Вовик», — почему-то подумал Антон. — Вовик-Вовик, — словно подслушав его мысли, проворковал и Глухов. — Вот так сюрприз. Как поживает ваш батюшка? На брата Маши Скворцовой такая откровенная фамильярность не произвела большого впечатления. — Отец здоров, благодарю, — ответил он, сразу обозначив себя лирическим тенором. — Откуда вы теперь? — продолжал Глухов, и Антон наконец уловил в его голосе нотки ехидства. Вовик их, очевидно, тоже расслышал и царственным жестом поднял подбородок. — Окончил в этом году Гнесинку и вернулся по приглашению Ивана Севастьяновича. Надеюсь, что смогу пригодиться здесь, коллеги, — договорил он, адресуясь уже ко всем. На Антона он больше не смотрел, но того и так достаточно обожгло воспоминаниями. «Очередной восторженный дурак, — подумал он, рассеянно слушая, как взлетает и опадает голос Вовика. — Здесь ему не столица. Арсеньев из него мигом выбьет всю московскую спесь… Однако не перехватил бы он ректорскую племянницу… Нет уж, юноша, посидите пока во втором составе, тут и без вас тесно». Хмуро размышляя о том, какие перемены ждут кафедру в связи с появлением этого Вовика, он бросил взгляд на Ивана Севастьяновича и заметил, что старик уже некоторое время наблюдает за ним. У Антона и раньше складывалось ощущение, что Севастьянычу он не нравится, но теперь тот смотрел на него как будто с жалостью. Антон поспешил принять непроницаемый вид и уставился в свой телефон. До конца заседания он избегал смотреть и на него, и на Скворцова, потому что ощущал в их присутствии какую-то необъяснимую тревогу, никак не связанную ни с кафедральной нагрузкой, ни с племянницей ректора… Это была тревога человека, который будто бы долгое время занимал не свое место — и вот теперь оказался перед угрозой разоблачения.