Консерватория

В двери зазвенели ключи и с шумом упали на пол. Птица в коробке беспокойно завозилась. Антон отлип от монитора и на кресле откатился от стола, чтобы посмотреть, что там происходит. В прихожей раздраженный Вовик разматывал шарф. Он был взъерошен, без шапки и в дубленке нараспашку - типичная картина для начала зимы. Сбросил ботинки и прямо в верхней одежде прошел в комнату и плюхнулся на диван. - Что такое? - спросил Антон удивленно. Щеки Вовика пылали лихорадочным румянцем. - Я это больше ни дня не потерплю! - воскликнул он драматично. - Этот... негодяй относится ко мне как к лакею! - Который из? - спросил Антон, откидываясь на спинку кресла. Вовик проигнорировал шпильку. - Коломейцев, разумеется, - сказал он чуть тише. - Сегодня я прождал его два часа, только чтобы услышать, что в ближайшую неделю он не планирует собирать капеллу. Он, видишь ли, уезжает в Москву договариваться о нашей новогодней программе. Знаем мы, как он будет договариваться, по кабакам и гей-клубам. - Капелла выступает в кабаках? - дипломатично спросил Антон. - Нет, разумеется. Кому мы там сдались с Орфом и Чесноковым? Он со вздохом стянул пальто, положил его возле себя и понурился. Антон пересел к нему и обнял за плечи. - Ну а Леонид Григорьевич что? - спросил он мягко. - Папа ничего не может. Это ведь Коломейцеву дали деньги, он волен распоряжаться ими по своему усмотрению... И он распорядится, вот увидишь! Опять поедем со ста рублями суточных... И жить будем в хостеле на Павелецкой, - без окон, без дверей. Но его плечи уже немного расслабились, и Антон скользнул пальцами ему в волосы, перебирая кудряшки на затылке. - Ты ведь можешь уйти из капеллы, - сказал он. - Направишь свои силы на "Альцину", или на преподавание, возьмешь учеников... У Леонида Григорьевича нет особого выбора, кроме как это терпеть, но ты-то можешь выбирать. Ты сам не хотел держаться за капеллу. Вовик вздохнул, подставляя голову под ласкающую руку. - Если я уйду - отцу это сильно не понравится, - сказал он задумчиво. - Но это ведь твоя жизнь, - возразил Антон. - Если бы я старался угодить своему отцу, я бы сейчас на рынке капустой торговал. Коломейцев наверняка уверен, что держит вас за яйца, но если у тебя будет стабильный доход, твой отец перестанет так нервничать. Ты будешь обеспечивать его тылы, а музыка у него останется для души. - Этого он и хочет, - согласился Вовик. - Но только в рамках капеллы. - Может, она давно уже балласт для тебя, который пора сбросить. Маша же отказалась работать с Коломейцевым... - Маша - другое дело, - возразил Вовик. - Ей это позволено, потому что у нее есть муж и школа. А на меня отец возлагает большие надежды. - Ты сам мне говорил, что не хочешь тратить жизнь на то, чтобы доказывать недостойным людям, что ты не верблюд. Вовик нахмурился и немного побледнел. - Будет не так-то просто уйти. - Хотя бы начни. Откажись от новогодней поездки, к примеру, - предложил Антон. Вовик всплеснул руками. - Ты что? - воскликнул он, так, что птица снова беспокойно завозилась. - Отец хочет, чтобы я в Москве шпионил за Коломейцевым. - А я хочу, чтобы ты провел новый год здесь, со мной, - возразил Антон. - Чем мои желания хуже? Шпионаж - вообще не твое. Ты слишком чистосердечен для таких дел. Вовик насупился. Антон решил, что сильнее давить на него не имеет смысла - он лишь заронил в душу Вовика зерно сомнения, а дальше оно само должно было прорасти. - Давай обедать, - сказал он, поднимаясь. - Мы с Невермо тоже голодные, ждали тебя. Ворон, которого они приютили этой осенью, пока не мог летать и жил в коробке. Когда Антон бывал в духе, звал его Невермо, когда не в духе - Васькой. И если еще недавно Антон не представлял себе, как это возможно - взять в дом птицу, просыпался по ночам от каждого шороха, то теперь уже не знал, как будет расставаться с ним. В ветеринарке, когда врач хотел забрать у них ворона, Вовик так вцепился в коробку, что у Антона дрогнуло сердце. - Мы его сами попробуем выходить, - сказал он. Забрал распечатку с рекомендациями, и они повезли страдальца домой. Соседом ворон оказался спокойным, и довольно быстро подкупил Антона своим внутренним достоинством и почти человеческим взглядом черных глаз-бусинок. Он вел себя очень корректно - как будто способен был понимать и быть благодарным. Может, он и правда был способен. Тут уже невольно поверишь в любую мистику. А ещё ворону нравилась классическая музыка, особенно, как ни странно, скрипка. Антон считал, что музыкальный вкус у птицы получше, чем у большинства его студентов. - Ты мог бы приручить его настолько, чтобы брать с собой на занятия в институт, - говорил Вовик, дергая Антона за отросшие прядки волос цвета воронова крыла. - Ага, а потом, когда освоится, сможет сам преподавать, вместо меня, - лениво отзывался Антон. Он еще не спешил признаться Вовику, что благодарен ему за питомца. Вовик как будто открыл в сердце Антона какой-то источник - и его любовь, вечно стремившаяся спрятаться поглубже, вглядеться в себя, теперь вдруг стала разрастаться вширь. Что-то витало в воздухе, может быть, тот самый пресловутый дух скорого Рождества, который так превозносила западная культура. * Вечером Вовик был неспокойный и все время ерзал. - Ты чего? - спросил наконец Антон. - Болит что-нибудь? Вовик хитро взглянул на него из-под упавшей на лоб челки. - Кружево, - сказал он коротко. - Думал, ты уже не спросишь. Немного колется, вообще-то. - К-кружево? - повторил Антон, сам не замечая, как поднялся на ноги. - Ты... - Ты как-то сказал, что любишь кружево, - Вовик немного оттянул резинку пижамных штанов, демонстрируя белье. - Я подумал, почему не проверить на себе... теперь я точно знаю, что мне кружево не нравится. Ощущения, ну... - он замолчал и тоже уставился на Антона. Антон не знал, что сейчас отражается в его глазах, что можно прочесть сейчас на его лице - он смотрел на черную кружевную полоску, прилегавшую к светлой коже Вовика, и с трудом мог собрать мысли. На мгновение ему показалось, что у него дымится мозг. - Вовик, - прошептал он. – Вовик, Вовик… - красноречие предательски его покинуло. К счастью, в тот момент оно ему и не требовалось. Забравшись под резинку его пижамных штанов и ощущая пальцами жесткость кружевных узоров, он моментально потерял голову и опрокинул Вовика на стол, с которого сразу полетела посуда. Пришлось даже прерваться, чтобы спасти то, что осталось, и реанимировать мемуары Шаляпина, залитые вечерним чаем. Антон немного расстроился из-за любимой книги, хотя и должен был признать, что всё это выглядит символично. Шаляпин с утра весь взбух на батарее, где его оставили сушиться на ночь, и, когда Антон открыл книгу, увидел на форзаце расплывшееся фиолетовое пятно. Тут только он вспомнил, что книга была подарком Эдуарда – и что Эдуард оставил там какую-то надпись для Антона, которую теперь едва можно было разобрать по царапинам, оставленным на бумаге пером (Эдуард был в то время пижоном и использовал перьевую ручку). - Можно прогладить утюгом, - предложил сонный Вовик, выкатываясь на кухню и с сочувствием глядя на изуродованную книгу, которую Антон так и эдак вертел в руках. – И положить под пресс. Можно поискать услуги по реставрации, - добавил он почти виновато. Антон покачал головой. - Ничего, - сказал он неожиданно для себя – человека, который прежде разрывал общение с людьми за один только загнутый уголок. – Сейчас что угодно можно найти в интернете. А у нас с тобой есть и другие занятия, кроме чтения. Вовик с интересом посмотрел на него - и Антон в то утро опоздал к студентам. Так под конец года оказались сброшены с пьедестала сразу два его кумира - Шаляпин и Эдуард. * Антон вновь с охотой принял предложение участвовать в рождественском концерте для прихожан кирхи. После занятий со студентами, которые в связи с приближением сессии начали методично ходить на все уроки, ехал в кирху на репетиции. Всего за две зимы он стал здесь своим. Уже с начала декабря центральные улицы и витрины магазинов украсили лампочками, а в окнах кирхи перед Рождеством выросли бумажные города с островерхими крышами. В день концерта Антон отменил все занятия, ему хотелось, чтобы голос вечером был свежим. И нужно было еще распеться до начала вечерней службы. Детский хор – правда, уже другой, не тот, что в институте, репетировал номер из «Щелкунчика», когда он пришел в зал. Маша Скворцова в синем шерстяном платье, с подколотыми в высокую прическу волосами, которая делала ее как будто старше своих лет, собирала по всей кирхе нерадивых юных хористов. Ее дети теперь тоже участвовали в концерте - особых способностей к музыке у них не обнаруживалось, но Маша, видимо, рассудила, что какое-нибудь занятие все равно лучше, чем безделье. Антон, явившийся немного раньше, чем нужно, и угодивший прямиком в эту шумную беспокойную толпу, со вздохом засучил рукава и принялся помогать Маше собирать детей на генеральный прогон. Вскоре его мягкий бас вплелся в мелодию звенящего раздражением Машиного сопрано, и дети притихли и построились на ступеньках алтаря. Маша бросила на него благодарный взгляд, а он устроился на лавочке, чтобы в очередной раз прослушать Чайковского и «Stille Nacht». После прогона от толпы детей отделилась Женя. Смело села рядом на скамейку и толкнула Антона локтем. - Тоша, хочешь мандарин? - Женя! Я сколько раз говорила, не Тоша, а Антон Антонович, - хмуро сказала Маша, подходя к ним. - Почему лицо в шоколаде? - Димка угостил, - болтая ногами, сообщила Женя. Суровый материнский тон отскочил от нее, как от стенки горох. - Немедленно иди умойся. Женя вопросительно посмотрела на Антона. Он молча подставил ей ладонь, и она положила на нее помятую половинку мандарина с корочкой. Сорвалась со скамейки, как птичка с ветки, и упорхнула. - Ты хорошо ладишь с детьми, - мягко сказала Маша. - Не думал поработать с ними? Антон сделал неопределенное движение плечом. - У меня двое племянников, мне хватает. А что, есть вакансия? Маша засмеялась. - У меня в школе всегда есть вакансии. Скажи, если надумаешь. - Хорошо, но, может быть, позже. Сейчас и студенты - как дети. Инфантильные донельзя. Все время тяни-толкай. Он вздохнул и поискал взглядом Вовика. Не потому, что устал от Маши, а потому, что искать Вовика стало привычкой. Без этого его глазам все время как будто чего-то недоставало. Вовик как раз явился из каморки, увидел Антона рядом с Машей и одарил их одной улыбкой на двоих. - И не говори, - сказала Маша. - Это сейчас очень свойственно молодёжи. Взять хотя бы моего брата. - А что? - спросил Антон рассеянно. - Ему как будто претит стабильность. Ни нормальной работы – полставки на кафедре не в счет, - ни постоянного жилья, ни постоянных отношений… У меня в его возрасте уже была школа и двое детей… Конечно, нельзя нас сравнивать. У вас, мужчин, всегда что-то великое на уме, - добавила она снисходительно. - Но нельзя же всю жизнь прожить легко. Антон открыл рот, но не нашел, что сказать, и закрыл. Маше, к счастью, не требовались его ответные реплики, она уже говорила что-то свое - он заметил, что она вообще любила поболтать, в отличие от Вовика, из которого нужно было всё тащить клещами. Он немного выключился и включился как раз при упоминании Вовика. - ...как-то раз мама ненадолго оставила нас одних в парке... Помнишь? Мне было совсем не страшно, потому что ты был со мной. Мы вместе качали коляску… Антон дежурно улыбнулся – он ничего подобного не помнил. Но Машу всё дальше увлекал поток воспоминаний - может, и она попала во власть этой атмосферы Рождества. - А ещё как-то раз мама позволила тебе взять Вовика на ручки. И он засмеялся. Мы так удивились… Он тогда впервые смеялся. Помнишь? - Вовика? - механически повторил за ней Антон. – Моего... э-э… твоего Вовика? Нет, не помню. «Я держал на руках своего парня и качал его в коляске, вот это поворот…», - подумал он, чувствуя себя так, будто попал в какой-то сюрреалистический сюжет. Этих воспоминаний не было вообще, зато были другие. Как он сажал Вовика на кухонный стол и разводил полы его халата. Как Вовик приоткрывал губы и хватался за его плечи. Его доверчивость к Антону была, оказывается, родом из давнего детства. Сквозь новый узор любви проглядывали прежние, полустершиеся. Антон невольно сжал руки - и раздавил забытый мандарин. Сок брызнул во все стороны, остро запахло детством, праздником и волшебством. «Дешевый трюк, - подумал он в первое мгновение, задирая голову к потолку, где на свежей побелке были старательно выведены жёлтым прямые лучи негаснущего солнца. И в следующую секунду добавил про себя: - Но спасибо Тебе, если Ты там и слышишь». * После рождественского концерта, пока публика потихоньку расходилась, а в кирхе погасили маленькие лампы и свечи на алтаре, оставив только верхний рассеянный свет, Вовик поманил Антона к себе. - Я отвезу Машу, - сказал он негромко. – И сразу домой. - Угу, – сказал Антон, протягивая ему чехол от синтезатора. Он испытал волнение от того, как просто Вовик произнес это «домой», подразумевая их дом. – Так что с Москвой? - От Коломейцева я отбрехался, - сказал Вовик. – Взял заказ на халтуры здесь, чтобы освободить новогоднюю ночь для нас с тобой. Антон почувствовал, как теплеет в груди. - А что за халтуры? - спросил он растроганным тоном, даже не скрывая от Вовика истинной сути этого вопроса. Вовик ласково ему улыбнулся. - Концертная программа для одной галереи. У них там будет несколько праздничных вечеров. Заказали Перселла, Генделя, Скарлатти… Тридцать шестую симфонию Моцарта… Единственный момент – всё нужно играть наизусть. И первое выступление - послезавтра. - Выучить программу за три дня? Импоссибле. - Эспоссибле. Кстати, тебе известно, почему тридцать шестая симфония называется «Линцской»? Моцарт написал ее практически в карете, по дороге из Зальцбурга в Вену. Да, представь. Он сделал остановку в Линце на две недели, и там, в доме его друзей, состоялась премьера. - Я не знал, - ответил Антон. - Давай, я вызову такси, пока ты отвозишь Машу с детьми. Не в автобусе же везти синтезатор? - Я думал оставить здесь. - Холодно, испортишь, - пожал плечами Антон. - Подставку можно не брать. - Нет, забери, - подумав, решил Вовик. - Поиграем вместе. Я хочу с тобой помузицировать. В четыре руки на двух роялях. - Тебе же программу учить. И я сто лет не музицировал всерьез, - предупредил Антон. - Значит, согласен? - Разумеется! - он собственническим жестом привлек Вовика к себе, и только в последний момент, опомнившись, слегка изменил траекторию движения и мазнул губами по скуле и уху - как будто собирался ему что-то сказать, а не поцеловать на глазах у всей церкви. Вовик насмешливо хмыкнул, - и напрасно, мера предосторожности была не лишней: едва отстранившись от него, Антон поймал удивленный взгляд Маши. - Придумай быстро какое-нибудь объяснение для своей сестры, почему я выгляжу так, будто хочу сожрать тебя целиком, - пробормотал он, снова наклоняясь к уху Вовика. - Она на нас смотрит прямо сейчас. - Но ты же ничего не делал, - удивленно возразил Вовик. - И у нее одна работа на уме. Не волнуйся. Даже если она что-то заподозрит, ты ей очень нравишься. - Ага, но не настолько же, чтобы... - Антон осекся. - Приезжай скорее, - добавил он. - Я закажу пиццу. Он ещё не определился со своими чувствами по поводу того, что Маша стала свидетелем нежной сцены между ним и Вовиком, но какое-то тревожное ощущение сжало ему грудь. И, когда Маша не подошла к нему, чтобы проститься, эта тревога усилилась. Он не хотел бы думать, что с этого дня из-за его легкомыслия они могут стать врагами.