Консерватория

Утром Вовик был не в духе - не встал к завтраку и не вышел проводить Антона в прихожую, чего с ним не случалось никогда прежде. Даже его «Пока» из комнаты прозвучало глухо и будто бы неохотно. И никакого поцелуя на прощание. Антон начал загоняться уже в подъезде, пока спускался на улицу. Он не знал, относить ли происходящее на свой счет, или дело было в самом Вовике... Раньше они очень много целовались. Почти постоянно. Для Вовика это было естественной потребностью, а для Антона - необходимостью, о которой он не знал прежде. Каждый раз, когда он тянулся к Вовику за поцелуем, он как будто искал подтверждения, что он нужен, необходим и желанен. Это была их первая размолвка. Поэтому в институт Антон приехал уже взвинченный. Прослушивание добавляло всей атмосфере ещё большей нервозности. Хотя дело было, конечно, не в конкурсе. За себя Антон не волновался – но его беспокоило уязвимое положение его студентов. Ковалевская и Сторож должны были исполнять дуэт Лизы и Полины, а первокурсникам он дал короткие романсы – «Страшную минуту» и «Средь шумного бала», которые хоть сколько-нибудь подходили к их вялому темпераменту. Студенты явились на прослушивание кто в чем, за исключением Ковалевской, которой хватило ума быть в концертном платье и со второй обувью. Сторож пришла в толстовке, а Шубин и вовсе явился в какой-то растянутой выцветшей футболке. Антон перед прослушиванием больше распекал их, чем распевал. - Артист должен быть всегда готов выступить на сцене, даже если он спустился в магазин за хлебом, - говорил он, стараясь держать себя в руках и звучать рассудительно. Сегодня это было особенно сложно. – Вдруг вам в очереди встретится продюсер. Студенты засмеялись - решили, он с ними шутит. Антон почувствовал, что сейчас взорвется и наговорит им что-нибудь очень злое, как наговорил однажды Лизаньке Габсбургской. Но ангел-хранитель, должно быть, присматривал за Антоном, потому что от педагогического срыва его спасло чудо: дверь его класса распахнулась, и на пороге появился Вовик, виновник всех его терзаний.   Антон на мгновение онемел, потому что выглядел Вовик неважно – он был бледен, под глазами залегли темные тени – последствие беспокойной ночи. - Что случилось, Во… Владимир Леонидович? - спросил Антон, отодвигая со своего пути Ярцева и выходя навстречу. - Они уже начинают, - сказал Вовик, не размениваясь на церемонии. Антон бросил взгляд на часы. - Полчаса же еще. Вовик только сделал нетерпеливый жест рукой. Антон посмотрел на своих притихших студентов. Они были заметно растеряны - им пока еще не приходилось попадать в водоворот институтских дрязг. Что ж, все когда-нибудь начинают. - Марш в зал, - скомандовал Антон. Всей компанией они спустились на этаж ниже по полутёмной лестнице - эту непарадную часть института давно не ремонтировали, здесь вечно перегорали лампочки, а на стенах пузырилась краска. Антон и Вовик замыкали процессию, следя, чтобы никто из студентов с перепугу не удрал. Антон механически разглядывал небрежный пучок волос на голове у Сторож и растянутую футболку Шубина. Бестолочи. Вечером на кафедре все будут говорить, что студенты у Савельева и поют плохо, и одеваются как гопники. Но по-настоящему его волновало не это, а состояние Вовика – его утренняя отчужденность и вот теперь – внезапное появление на пороге Антонова класса. В этот момент Вовик придержал его за плечо. Антон обернулся к нему – стоя на ступеньку выше, Вовик наконец-то сравнялся с ним в росте, и, воспользовавшись этим, обхватил лицо Антона ладонями и поцеловал в губы. - Это тебе на удачу, Антонио, - сказал он шепотом. Антон растерялся - Вовик никогда не делал так в институте, потому что его вроде как напрягала публичность. Он даже немного приоткрыл рот и впал в кратковременный ступор. - Ну, что с тобой? Скорее! – сказал Вовик, как будто это не он утром был похож на привидение – да и сейчас еще его лицо светилось в полумраке так, словно в нем не осталось ни одной кровинки. Он подхватил Антона под руку, и они успели пройти в зал прямо перед Глуховым.  Глухов, освобожденный от процедуры конкурса в силу своей дружбы с Арсеньевым, прошел и сел в президиуме, скользнув по залу презрительным взглядом. В другое время Антона задело бы такое отношение, но сейчас, когда на губах всё ещё горел поцелуй Вовика, всё казалось ему незначительным - кроме его предназначения: музыки. Он испытывал невероятное облегчение: что бы ни значил этот неприятный утренний эпизод, Вовик был теперь рядом и их руки соприкасались. И, когда Антона вызвали петь, Вовик прижал ладонь к его ладони - что означало на их языке поцелуй в тех ситуациях, когда они находились на публике и не могли более явно выразить друг другу поддержку. Для концерта Антон выбрал «Серенаду» - достаточно простую музыку, без крови и мяса, - но именно в ее простоте заключалась ловушка: романс следовало спеть так, чтобы он звучал трогательно и оставил в сердцах слушателей впечатление не меньшее, чем популярные номера вроде «Что наша жизнь?» или «Письмо Татьяны». Именно эту мысль Антон пытался внушить и своим студентам. Едва бессменная Шпиллер - которую ради прослушивания оставили без ее законного выходного дня - заиграла вступление к «Серенаде», как в зале началась какая-то возня: подтягивались опоздавшие. Среди них Антон увидел и обеих Берберовых - сестры первыми вломились посреди концертного номера, впрочем, чего было ждать от деревенщин. Их физиономии почти всколыхнули в нем раздражение, но Антон усилием воли отодвинул эти чувства от себя. Намеренно не повышая голос, а напротив, слегка прибирая звук, он запел: «Ты куда летишь, как птица, юный сын младой денницы, свежий чистый ветерок... ветерок...» - так, чтобы его слышали только первые два ряда (Вовик сидел на втором), а остальные вынуждены были прислушиваться. Антону самому интересно стало, насколько он готов к помехам и сможет ли допеть в предлагаемых обстоятельствах, тем более, что Глухов наблюдал за происходящим с нескрываемым ехидством. Все-таки, его бывший учитель был тот еще злобный мудак и радовался любой потенциально конфликтной ситуации, не разделяя участников на своих и чужих.  Но и эта мысль, не оформившись, покинула сознание Антона - музыка вела его за собой: "Вдаль летишь, того не зная, что, от страсти замирая, каждый... здесь дрожит... листок...". Сам Антон довольно быстро нашел нужное ему состояние - и теперь ни перешептывания в зале, ни скрип стульев, ни возня уже не могли отвлечь его. Они, впрочем, быстро стихли - его нарочитое piano возымело свое действие. Антон бесконечно любил поэзию девятнадцатого века за ее хрупкую наивность, за бытовой символизм, когда любые движения души изображались через картины природы. В подростковом возрасте он мог за день "проглотить" целый поэтический сборник, и самые трогательные строки оседали в его памяти безо всякого усилия с его стороны. Уже в ту пору он и сам начал сочинять простые мелодии на некоторые стихотворения, звучавшие в его сознании особенно напевно, - но на большинство хороших строк существовали работы посерьезней его юношеских опытов. А великий Чайковский ухитрился даже подарить вторую жизнь далеко не самым удачным текстам. Чего, конечно, нельзя было сказать о "Серенаде" - любимом романсе Антона, который при всей своей незатейливости удивительным образом улавливал самые тонкие и чистые ощущения, какие только могут родиться во влюбленном сердце. На словах «Нет, лети зарею ясной к той, кого люблю я страстно» он невольно взглянул на Вовика. Их взгляды встретились, Вовик улыбнулся и опустил ресницы. На его бледных щеках наконец-то проявился легкий румянец, и это было так трогательно, что Антон сбился и раньше, чем нужно, снял фразу с дыхания. Впрочем, умница Шпиллер была настороже и, заметив неладное, заиграла forte, чуть более, чем было указано в партитуре.  Финал романса Антон допел уже лепнине на потолке зала, чтобы не отвлекаться на публику. Его первокурсники тоже выступили не без огрехов - и теперь он даже не имел морального права их ругать. Зато девочки держались очень профессионально, так что к финалу дуэта Антон простил Ане Сторож ее толстовку и собранные в дурацкий пучок волосы: звучала она изумительно. В кои-то веки собственная неудача не выбила Антона из колеи - может, все еще действовала магия поцелуя Вовика, а может, Антон просто устал всего бояться. Такими темпами у него были все шансы обрести самообладание - или отрастить самомнение - не хуже, чем у Ирины Архиповой. Именно в ее исполнении он услышал "Серенаду" впервые - при не самых выдающихся вокальных данных и внешности Архипова была годами востребованной на крупнейших оперных площадках мира, не говоря уж о Большом, в котором ее звали «татаро-монгольским игом». Историю про иго Антон услышал от Адамова и не преминул пересказать Вовику, когда они возвращались домой с прослушивания. - И я знаю, что ты скажешь, - добавил он. - Что это... - ...хотя бы не мелко, - договорил Вовик - на тему величия человеческих устремлений он мог говорить часами, хлебом не корми. - Она многое сделала для искусства. Пела русскую музыку за границей, остались пластинки с записями, ученики, фестивали... Что останется, к примеру, после Арсеньева? - Разве это так уж важно? - пожал плечами Антон. - Да, важно, - с неожиданным напором ответил Вовик. Эта тема заметно его задела, и Антон опять удивился его непривычной нервозности. - Ну, при плохом раскладе, - подумав, сказал он, - от Арсеньева точно останется некролог в местной газете. Вовик скривился, и Антон добавил:  - А при хорошем - консерватория.  На это заявление Вовик только фыркнул. - Не всем дано быть великими, - продолжал Антон, скорее чтобы успокоить Вовика, чем с верой в собственные слова. - Пусть нашими именами не назовут улицы - никакой катастрофы в этом нет. Ты же сам давеча отстаивал идеи восточной философии. Всё зло - от желаний, они делают тебя несчастным. Откажись от них - и наслаждайся миром в его бессмысленности и абсурдности. - Знаешь, это не то, что я хотел бы сейчас услышать, - перебил Вовик. В голосе его прозвучало раздражение, какого Антон никогда не слышал прежде - может быть только когда Вовик говорил о Коломейцеве. Антон снова почувствовал себя неуютно. Это было как будто продолжением их разлада. Они и раньше могли поспорить на тему кафедральной идеологии или искусства. Антон понимал, что в дурное расположение духа Вовика привел вовсе не разговор об Архиповой или об Арсеньеве. Что-то происходило у него на сердце – и тень, пробежавшая по его лицу, была сродни тревожным образам из предсонья, сродни солнечному затмению. Антон не успел даже допытаться - Вовик сам вцепился ему в рукав, принуждая замедлить шаг. - Смотри. Мертвая птица, - сказал он бесцветным голосом. - Где? - не понял Антон. Они шли через парк, и всё здесь свидетельствовало об умирании - серый налёт лежал на облетевшей пожухлой листве, на запрокинутых в агонии в небо голых ветвях, на опавших и раздавленных ягодах рябины. Вовик совсем остановился, вновь бледнея, как полотно. - Там, - бросил он коротко. Антон проследил за его взглядом. - Это просто пакет, - неуверенно возразил он, против воли заражаясь состоянием Вовика. - Мусорный пакет. Смотри, он, вроде, шевельнулся. Налетевший порыв ветра растормошил истерзанную первыми заморозками палую листву. - Это мертвая птица, - повторил Вовик настырно и несчастно, как испуганный ребенок. Антон сразу забыл их размолвку и погладил его по руке. - Постой тут. Я схожу, посмотрю. Он сделал несколько шагов по газону - листья трещали под его подошвами. Чем ближе он подходил к тёмному пятну, тем яснее оно обретало очертания птицы. Он оглянулся на Вовика - тот тянул шею и не двигался с места. Лицо его продолжала заливать бледность, и Антону вдруг стало по-настоящему не по себе. Он вспомнил их недавние разговоры о смерти, которыми Вовик здорово обеспокоил его. Он подошел совсем близко. Большая иссиня-черная ворона лежала на земле, но, едва Антон наклонился к ней, пошевелилась и, растопырив крылья, заковыляла прочь. Антон увидел, что одно крыло ее волочится по земле. - Жива, - крикнул он Вовику. - Просто ранена. Птица доковыляла до ближайшего куста и замерла. Через мгновение подошел и Вовик. Он сразу сел на корточки неподалеку от птицы, достал из рюкзака бутылку, налил воды в собранную горсточкой ладонь и протянул вороне. Некоторое время Вовик и птица играли в гляделки, а Антон, стоя поодаль, наблюдал за ними обоими. Наконец ворона будто решила что-то для себя - и стала пить у Вовика из ладони. А после Вовик технично сцапал ее и сунул за полу своей куртки, осторожно придерживая. - Да ладно, - только и сказал Антон. - Это ручная птица, - возразил Вовик. - Наверное, потеряла хозяина. - И что ты собираешься делать? - На улице ей не выжить. - Вовик. Это не ответ, - сказал Антон. - Ты же не возьмешь ворону домой. Вовик взглянул исподлобья. Он все еще напоминал ребенка, только теперь - настырного. - Это ворон. И он просит у нас помощи. Антон внезапно испытал приступ раздражения. - Ты представляешь, что такое взять в дом птицу? - спросил он почти тем же тоном, каким давеча отчитывал своих студентов. - У тебя когда-нибудь жили птицы? Это ведь даже не кошка, не собака. Твоя ворона будет летать по квартире, гадить нам на голову, воровать вещи... Да она превратит нашу жизнь в ад. Если бы я подбирал на улице всех, кто вызвал во мне мимолетную жалость, у меня бы уже было пятнадцать кошек, столько же собак и парочка спиногрызов - вечно чумазых бесхозных малюток из семьи алкашей в частном секторе по соседству. Отчего-то к себе домой ты всё это не тащишь... Вовик смерил его упрямым взглядом. Его серые глаза приобрели какой-то особенный холодно-льдистый оттенок. - Я тебя понял, - сказал он сухо. - Поеду тогда к себе. Справимся как-нибудь... без тебя. Он повернулся и пошел по аллее, не оглядываясь. Антон ошеломленно стоял на месте и смотрел ему вслед. Он не ожидал от обыкновенно мягкого Вовика такого поведения, и оно выбило его из колеи. По его гордости был нанесен сокрушительный удар - Вовик выбрал не его, а какую-то чёртову птицу, подобранную с газона. Вовик повернулся к нему спиной из-за такой ерунды, о которой даже всерьез говорить не имело смысла... Вовик... просто взял и ушел! В Антоне боролись два желания: кинуться за ним следом и обратить всё в шутку, пока не поздно, или повернуться и пойти своей дорогой. Какой-то червь, точивший его изнутри, подсказал, что так и должно было случиться. Что Антон всегда знал о том, насколько ничтожно мала его ценность. Что мама так же оставила его когда-то. Что этот сценарий не нов, но создан повторяться и превратить его жизнь в ад зеркальных отражений. Просто чтобы не стоять на месте, чтобы вырваться из этой паутины, Антон сорвался с места и быстро пошел в противоположную сторону, потому что больше им с Вовиком было не по пути. У него щипало в глазах - ветер поднимал с земли и швырял горстями в лицо колючую пыль. Город пронизывало ветром с Волги - роза ветров из-за беспорядочной застройки давно была нарушена. Он шел, вкладывая силы в каждый свой шаг - как в последний, и всё лихорадочно думал о том, как хрупко, как непрочно человеческое счастье, какая малость может разрушить его, если... Нет-нет, любезный читатель. Оставим этот прием искусственного нагнетания драмы. Он, может, пригоден в какой-нибудь другой истории, но не в нашей. Мы не гонимся за разрушительными страстями, а лишь скромно исследуем их созидательную сторону. Поэтому отмотаем немного назад, туда, где Вовик исподлобья взглядывает на Антона и произносит свою реплику "Это ворон. И он просит у нас помощи". Позволим истории свернуть на другую дорогу на этой развилке, где воображение Антона уже успело нарисовать ему возможную ссору и неизбежно следующую за ней катастрофу.  Именно в этот момент, когда с его языка уже готовы сорваться злые обидные слова, уязвимость во взгляде Вовика заставляет его прикусить язык. Не в этом ли удивительная сила любви? Не в этой ли вечно возникающей сюжетной развилке, когда ты можешь выбрать свой лучший путь, выбрать доброту и принятие, шаг за шагом двигаться к лучшей версии себя? Разве конкурс на человечность - не главное испытание, которое подкидывает нам жизнь? Итак, уязвимый взгляд Вовика удержал Антона от того, чтобы выругаться или высмеять его решение. Вместо этого Антон шагнул вперед и обнял Вовика, привлекая к себе, осторожно, чтобы не повредить птице. Та трепыхнулась под курткой, но слабо и без агрессии - словно напоминая о своем присутствии. - Ладно, - сказал Антон со вздохом. - Всегда мечтал, что к тридцати пяти годам у меня будет любимый человек и полный дом зверья. И что за удивительный год - всё сбывается. Румянец постепенно возвращался к Вовику на щеки. Антон подумал, что на самом деле ничто в мире не имеет значения, кроме этого. Ведь он сам давеча адресовал одному только Вовику те простые и безыскусные, но трогательные слова романса. Нет, лети зарею ясной к той, кого люблю я страстно, к ложу ее понеси запах грёз и трав душистых, поцелуй мой нежный, чистый, как дуновенье весны. До календарной весны было еще далеко, но до мая в сердце - рукой подать. Антон неохотно расцепил объятие и достал из кармана телефон. - Ладно, - повторил он. - Птица, отлично. Вызову такси. Хотя бы покажем ее ветеринару.