Господа офицеры, или Мундир, дипломатия и розовое масло

      Поймите правильно: Александр Павленцов не считает делом честным и достойным благородного офицера подслушивание под дверью. Но когда ты, взволнованный и уставший после пререканий с Ланжероном из-за очередных проблем по поводу снабжения, в задумчивости бредёшь по тёмной галерее дворца, время на часах близится к полуночи, и вдруг из-за закрытой двери слышится, как Николай Мещёрин тихо о чём-то говорит сам с собой — пройти мимо решительно невозможно! Все нормальные гости уже разошлись, и в поместье остались только несколько самых занятых офицеров да любителей проболтать до петухов за бутылкой вина. Ни к тем, ни к другим Павленцов своего знакомого отнести не мог, так что, осторожно оглядевшись, он проскользнул в коридор, ведущий к приёмной перед кабинетом своего дорогого противника. Мягкий красный ковёр деликатно скрадывал шаги, позволяя ведомому любопытством Александру подойти к самой двери и замереть, прислонившись ухом к бархатной обивке. Он собирался всего лишь проверить, действительно ли Николай проводит вечера, заперевшись в кабинете, вместо того чтобы присоединиться к очередной пьянке, на которой ему и полагается быть по статусу. Ну, может, ещё немного послушать чарующий голос Мещёрина, от которого он всё чаще терял волю и чувствовал, что скоро будет готов упасть тому в руки, умоляя делать с собой всё, что душе угодно. Но это второстепенно.       Однако первая же фраза Николая заставила Александра затаить дыхание и навострить уши.       «Павленцов самый добрый, Павленцов самый справедливый, и за солдат заступается, и планы придумывает! Конечно, как же! Ещё бы эти его планы работали! Типичный же подхалим, только болтать и способен. Ничего толком не знает, а в спор со мной лезет, да ещё и переговорить меня смог — аж самому противно!»       Похоже было, что Николай не обращается ни к кому конкретно — так, беседует сам с собой. С одной стороны, слова были обидными. Лестью Александр пользовался только в крайних случаях, и все его заслуги были совершенно честными. А с другой — видеть всегда холодного и саркастично-вежливого Мещёрина в наивном раздражении, да ещё и из-за него, Павленцова, было даже забавно. Такое внимание к его делам льстило Александру, к тому же за всеми упрёками и возмущениями прослеживался явный интерес. Он с улыбкой вспомнил вчерашнюю перепалку, а Николай тем временем продолжал мерять шагами кабинет и изливать его стенам свой праведный гнев:       «А этот бал с Тепловой? Ещё немного — и она бы даже ушла с ним. Вокруг десятки девушек вьются, а я же вижу, вижу, как он на офицеров засматривается! Чем я хуже?! Даже мундир ради него ношу, а он только и делает, что улыбается да перед командованием позорит… Выводит он меня — сил нет. Трахнуть его надо.»       Мещёрин за дверью остановился, а Александр осел на пол, одновременно пытаясь заглушить стон, унять сердцебиение и дышать как можно тише. Разбираться в происходящем можно будет потом, когда шоковое состояние пройдёт и жаркая волна перестанет захлестывать с головой.       «Да, непременно. Блядские губы эти зацеловать и взять у стены, прямо в форме, и чтобы глубоко, долго, со вкусом. Чтобы всхлипывал и стонал подо мной, чтобы просил ещё, чтобы волосы растрепались, чтобы в седло сесть не мог потом. Так, чтобы вся дурь из головы вышла. Представляю, каким он будет красивым.»       Голос Николая стал глубоким и хрипловатым, словно он даже не пытался себя контролировать. Как по команде богатое воображение во всех красках нарисовало Павленцову картину услышанного, и он закусил костяшки пальцев и молился всем богам, чтобы никто ничего не увидел. От мысли, что будет, если Мещёрин его обнаружит, от одних только его слов в паху становилось болезненно горячо, и Александр бросил все силы на то, чтобы не пошевелиться и не издать ни звука. Безумная неправильность происходящего добавляла его возбуждению остроты, и в то же время он не мог сдержать ехидного ликования. От того, что оказался прав. От того, что Николай тоже его хочет. Александр услышал, как Мещёрин крадучись подошел к двери и постоял так несколько секунд, заставляя корнета терять воздух от волнения (Павленцов готов был поклясться, что чувствует его дыхание прямо у себя над ухом), а потом, кажется, пересёк кабинет и с размаху опустился в кресло.       Александр выдохнул с облегчением и, не поднимаясь, облокотился на стену. Сейчас он немного успокоится и поскорее сбежит отсюда.       Однако уйти победителем ему не дали. В следующую же секунду он услышал грузный топот сапог, и, судя по звуку, их обладатель направлялся прямо к нему. Павленцов успел вскочить на ноги и подхватить с пола свою двууголку за мгновение до того, как в дверном проёме приёмной показался Растопчин, явно навеселе, а оттого ещё более добродушный и смешливый, чем обычно.       — О, Александр Георгиевич! А Вы что тут делаете? Вам сейчас нужно с друзьями-товарищами отдыхать, то-то! — пробасил он и довольно улыбнулся, хлопнув Павленцова по плечу так, что он присел. — Это у нас, у стариков, никаких дел, кроме службы, и не осталось, эх! Али у Вас снова преобразования на уме?       «Нет, только не сейчас!»       Похоже, Растопчин обрадовался новому собеседнику, но «Александр Георгиевич» знал, что его командир кого угодно заболтает, и потому не придумал ничего лучше, чем ляпнуть первое, что пришло в голову, лишь бы от него отделаться. Быть невежливым не хотелось, но сейчас он явно не в том состоянии, чтобы вести переговоры, потому что щёки всё ещё лихорадочно горели, а голос срывался. Стоять возбуждённым донельзя перед своим начальником, да ещё и рядом с кабинетом виновника всей этой трагикомедии — самая неловкая ситуация в его жизни. Было что-то порочно-притягательное в их с Николаем секрете на двоих, но всему есть границы. Только бы никто ничего не понял!..       — Да вот, видите, Михаил Фёдорович, мне к Мещёрину надо. По делу, эээ… новой стратегии. Я тут жду пока, — пролепетал Павленцов, а про себя подумал, что сказать что-то более нелепое было бы сложно.       Растопчин удивлённо поднял брови и попытался сфокусировать взгляд на своём собеседнике.       — Ну так я тебя к нему проведу. Ишь, какой важный, моего офицера к себе не пускает!..       — Благодарю за заботу, но право, не стоит беспоко—       Возражать было поздно: генерал уже ввалился в изящно оформленный кабинет Николая, потащив за собой несчастную жертву вынужденного шпионажа.       Стоя перед вальяжно раскинувшимся в кресле за столом Мещёриным и краснея до цвета лацканов его мундира, Александр осознал, что офицерскую форму придумывал не просто кто-то не ортодоксальных взглядов, а кто-то не ортодоксальных взглядов с плохим чувством юмора. Потому что тонкая обтягивающая ткань кюлот с головой сдавала его возбуждение, поднявшееся внутри с новой силой при виде Николая. Павленцов отвёл глаза и попытался перехватить двууголку так, чтобы хоть частично закрыться.       — Чем обязан?       Не зря, ох не зря назначили Мещёрина дипломатом. Таким самообладанием не могли похвастаться и лучшие итальянские актёры. Сейчас он идеально отыгрывал холодную отрешённость, даже раздражение. Как будто не этот же самый человек минуту назад вслух рассуждал, как собирается взять сослуживца.       — У этого молодого человека есть к Вам разговор, — Растопчин пытался изобразить строгость, но выходило не очень.       О, несомненно у него есть разговор, да ещё какой! Но озвучивать он его, конечно, не собирается. Несколько секунд Николай с Александром всматривались друг другу в глаза, первый — вопросительно, второй — с вызовом. Так же, не отводя взгляда, Мещёрин с нажимом произнёс:       — С удовольствием выслушаю господина Павленцова наедине.       Михаил Фёдорович решил, что справедливость восстановлена и, чинно кивнув, захлопнул за собой дверь. Мещёрин и Павленцов остались один на один.       — Итак, что же за дело привело Вас сюда в столь поздний час?       Панику Мещёрин скрывал весьма искусно. «Как долго он ждал у кабинета?», «Что успел услышать?» и ещё с десяток вопросов никак не отразились на его выражении лица. Вид смущённого, но всё такого же гордого Павленцова идеально гармонировал с недавними фантазиями, и это заставляло его распаляться всё больше. Да ещё и приглушённое тёплое освещение придавало моменту интимности. Надо поменять свечи, иначе Николай никогда больше не сможет спокойно смотреть на посетителей!       Александр разглядел в вопросе Мещёрина насмешку, но не собирался сдавать позиции. Вопрос, кто кого застал за непристойным занятием, оставался открытым, и, кажется, это именно Николай сейчас должен отводить глаза и сгорать со стыда, а не он!       — Несколько минут назад я услышал занятнейший разговор, и мне кажется, Вы — единственный человек, с которым я мог бы это обсудить.       Павленцов прищурился, уголки губ предательски поползли вверх.       — Вы уверены, что данный… разговор не был конфиденциальным? Я не люблю людей, подслушивающих чужие секреты. — Мещёрин привстал из-за стола, чтобы выглядеть значительнее, и неловкий жест, которым он поставил перед собой папку с бумагами прямо на уровне паха, окончательно уверил Александра в собственном первенстве.       — О, участники этого разговора были столь увлечены, что любой смог бы услышать их даже в коридоре! Да Вы и сами, кажется, не брезгуете любыми методами, чтобы…       — Хватит, — от отчаяния в голосе Николая ему и самому стало противно.       Есть ли смысл продолжать переговоры? Кажется, всё и без слов понятно. Мещёрин уже потерял надежду на то, что его монологи остались незамеченными, но… сдаваться на милость победителя?! Ни за что! В конце концов, это же не он подслушивал под дверью.       Бросить бы сейчас всё, выйти из-за стола не стесняясь, схватить этого раздражающего офицера за воротник и поцеловать, как давно хотелось. Мещёрин точно знает, что волосы у того восхитительно мягкие на ощупь, и яркие губы, которые он постоянно облизывает, смотрятся до одури пошло — Александр едва ли замечает это сам, но выглядит он соблазнительным на грани с непристойностью. Это просто преступление против его, Николая, самоконтроля! Только вот он никогда на это не решится. Странное дело: Мещёрин ни разу не чувствовал никакого стеснения перед человеком, который ему нравился, а Павленцов — вот он, стоит перед ним, прожигает своими карими глазами и явно хочет того же, но почему-то переступить эту черту нет сил. Приходится, как двум идиотам, прятаться за глупыми препирательствами. Александр тоже медлит. А воздух между ними так и искрит, витающее в томных отсветах пламени напряжение будоражит сознание; кажется, еще немного — и все фантазии станут сводящей с ума реальностью.       Щекотливую ситуацию разрешило, наверное, чудо: в кабинет Мещёрина, не дожидаясь позволения, вбежал встревоженный лакей и сообщил, что приехал Янушевский. Николай и Александр понимающе переглянулись и бросились к выходу: нужно было встретить возвратившегося с новостями адъютанта фон Виттена и в числе первых узнать о ходе кампании. Уже в дверях Павленцов случайно припечатал рукой ладонь Мещёрина, и чужое тепло, пробравшееся даже через ткань перчатки, запустило по телу Александра электрический разряд.       А новости были невесёлые.