Honeythief

      Время музыкального фестиваля приближалось, песни Хана дорабатывались буквально каждую репетицию. И несмотря на попытки всех отправлять его домой пораньше, дни и ночи пролетали в подвале "Honeythief". Он всё чаще приходил за пару часов до начала смены и заставал развалившегося на матрасе Минхо, на груди которого, свернувшись клубком, мурчал Банан. На столе стоял остывший ужин и записка с просьбой поесть хотя бы перед работой. Со временем и Минхо стал куда-то пропадать. Вибрирующий в его кармане телефон всегда давал о себе знать примерно в обеденный перерыв. Он поспешно натягивал худи на рабочую форму и выбегал на улицу. Пусть любопытство и кололо где-то глубоко под рёбрами, времени интересоваться, что же такого происходит в жизни старшего, попросту не было. Хан рассудил, что если это будет что-то важное, Ли сам поделится. У любого из них могут быть свои дела. Это не может быть поводом для беспокойства. В суматохе дней, отсутствии возможности уделить друг другу немного больше времени, все незаданные вопросы так и остались висеть в воздухе. Джисон перестал замечать, где пропадает Минхо, и оба они игнорировали нелепые попытки Хёнджина вывести на "чистую воду" их отношения. Самым неожиданным сюрпризом оказалось знакомство с Чонином, однокурсником Сынмина, которого последний пристроил им как вокалиста на предстоящий фестиваль. Очередной высокий парень пригнулся, проходя в их, как назвал её Хван, "гномью обитель", и проскользнул в дальнюю комнату шептаться о чем-то с Чанбином. Следом появился улыбающийся Сынмин. – Не слышу аплодисментов вашему спасителю, – громко заявил он, вздернув нос. Джисон непонимающе стрельнул взглядом в Чана, который до скрежета зубов сжал челюсть, лишь бы не цокнуть языком в ответ на слова Кима. – Перестань, ты просто предложил одногруппнику спеть с нами на фестивале. Ты сделаешь все, лишь бы не делать этого самому. – Только так и никак иначе, – пожал плечами парень. – Второй раз я на грабли сотрудничества с вами не наступлю. Мне моя карьера дороже. Как и вам с Чанбином ваша. За время жизни в Сеуле Джисон привык ничего не понимать. Сейчас он вновь сталкивается с этим чувством лицом к лицу, и прежде, чем опять нырнуть с головой в негативные эмоции по этому поводу, осознаёт, что в этот раз не одинок. – Ого, получается, ты уже работал с ними, хён? – одногруппник Сынмина выходит из каморки и задаёт вопрос, что крутился на кончике языка Хана. – Он был нашим вокалистом два долгих года, – кричит из-за стенки Чанбин. – но потом понял, что с нами каши не сваришь, и ушёл учиться. – Наши взгляды на качество музыки, развитие группы и её роль в жизни оказались совершенно разными. Плюс, никто из нас по-настоящему не командный игрок. – Ким задерживает внимание на Джисоне, – Тебе бы сделать что-то с этими жуткими пятнами на коже, а то ещё решат, что ты заразный, и выступление сорвётся. В студии повисает мгновенная тишина, Чан медленно моргает, разглядывая шею Хана, после чего Чанбин констатирует всё так же громко из-за стены: – Да, попроси уже Минхо что-то сделать с этим. – Минхо здесь кто-то типа местной медсестры? – пытается вникнуть в разговор новенький, на что Сынмин прыскает от смеха: – Можно и так сказать. Когда словесная перепалка окончена, все возвращаются к работе над музыкой. Чонин удивительно хорош в вокале - очень близок к уровню Кима. Какими бы ни были отношения собравшихся всех здесь, отрицать, что Сынмин хорош в своём деле, не мог никто. Его уход и правда был большой потерей для группы в те времена, которые Джисон не застал. Удивителен тот факт, что он никогда не видел даже старых совместных видео парней. Когда репетиция была окончена, Ян начал обсуждение с Чаном деталей звучания, а Минхо снова пропал после очередного звонка. Хан ловит момент всеобщей занятости и вылавливает Кима у самого выхода: – Не против, если я пройдусь с тобой? Сынмин недоверчиво щурит глаза, пытаясь прикинуть, что конкретно нужно Джисону. И, по всей видимости, решив, что покушения на его кошелёк не будет, согласно кивает: – Вроде бы нам в одну сторону... Но под окнами твоего дома я бы вместе не проходил. Мало ли, что Минхо надумает себе. – Ты о чём? – Джисон надевает новую кепку с вышитым на ней серым котиком козырьком назад и приоткрывает дверь, приглашая Кима выйти первым. – Ты дурак или гениальный актер? – Я определенно гениален, – хмыкает Хан, когда они оказываются на улице. – Значит первое. Ещё и помноженное на гениальность. Милая кепка, кстати. Тебе идёт. – Спасибо. Мне её Минхо подарил, – Джисон тыкает пальцем в вышивку, и улыбка его растягивается до самых ушей. Сынмин непроизвольно закатывает глаза и делает два шага вперёд, прежде чем Хан начинает следовать за ним. – Я знаю. Все знают. – Да? Это он растрепал? – Пожалуйста, прекрати это. Я чувствую, что от этого диалога мои собственные извилины разглаживаются как под паром из-под утюга. Это ведь не то, ради чего ты набился мне в компаньоны? Хан немного мешкает, собирая воедино все мысли за сегодняшний вечер и, слегка замедлив шаг, решается перейти к сути разговора: – Почему ты ушёл из группы? Сынмин не выглядит застигнутым врасплох, но уголки его губ нервно дёргаются, искривляя лицо в странной гримасе. Ему требуется время, чтобы ответить: – Ты знаешь, мы с ребятами знакомы довольно давно. Я, можно сказать… Вырос вместе с Чанбином. Он мне как старший брат. Да и Чан, в целом, тоже. Он был бы им, если б не был зациклен только на Минхо, – он отмахивается ладонью от Джисона, как от назойливой мухи и добавляет. – Хотя кому я это рассказываю? Сейчас не об этом. Моё увлечение музыкой – целиком их заслуга. Я всегда хотел быть частью того, что они создают. Джисон понимающе кивает. Сердце бьётся с тревогой от того, что в голосе Кима слышна лёгкая дрожь. – Я из кожи вон лез, чтобы доказать, что я могу быть среди них на равных. И когда мне дали шанс, то я проявил себя на все сто. Мы много раз выступали вместе, собирали площадки разной вместимости. Не многомиллионные арены, но я верил, что группа - это то, что сделает мою жизнь такой, как в мечтах. Что я стану частью огромного мира музыки именно через нее. Но время шло… Близился уже мой выпускной, и я был на 100% уверен, что не пойду учиться дальше, а буду писать музыку вместе с Чаном и Чанбином. Ким остановился. Джисон впервые видел его таким. Он выглядел так, будто старался запихнуть обратно всех скелетов, вывалившихся из шкафа, ровно в тот момент, когда с проверкой нагрянула полиция. Ему потребовалось время, чтобы собраться с силами и продолжить разговор. Всё это время Хан, кажется, пытается даже не моргать, чтобы не сбить парня с хода мысли. – Но они никогда не делали ставку на группу. Ни один из них. Для них всегда это было лишь хобби. Не музыка, нет. Именно эта группа. Джисона будто ударили тупым ножом в грудь. Впервые за весь разговор Сынмин посмотрел ему в глаза. В лучах заходящего солнца в них блестела затухающая печаль. Немое "прости" повисло в воздухе. Младший знал. Знал всё время, что был здесь. Чувствовал в атмосфере, слышал в разговорах других, но сейчас Ким, подобно великому божеству, осветил ему простую истину, которую он так отчаянно отрицал. Группа - не совместное будущее. Группа - это просто хобби. А он всё ещё маленький мальчик, которому страшно жить, не имея представления о том, что ждёт его впереди. – Твоя музыка замечательная, Джисон, – эти слова Сынмина так отчётливо звучат в голове, с лёгкостью пробиваясь через белый шум, заглушающий звуки окружающего мира. Ким изучает что-то вдалеке, избегая зрительного контакта. – Я думаю, что музыка - твоё будущее. Я вижу это в тебе. У меня в универе куча людей, которые "просто существуют" в этом, а есть те, кто этим живёт. Их видно сразу. Каждое слово Сынмина всё больше и больше вводит Хана в ступор – он будто впервые разговаривает с этим человеком. Да что там с ним, он будто впервые разговаривает вообще. Да, он отвык от такого общения. Он чувствует укол совести за облегчение, которое приносит ему возможность общаться через слова, и то, с какой лёгкостью они понимаются. – Если тебе понравилось то, что я написал, почему сам не согласился выступить с нами? – Ну уж нет, – усмехается Ким, – я не наступлю дважды на эти грабли. Это как, знаешь, звонить бывшей каждый раз, как напьешься, - фатальная ошибка, которая не приносит удовлетворения, а просто мешает двигаться дальше. Сынмин почему-то останавливается и выжидающе смотрит на Джисона. Младший не может уловить, какое тайное послание сокрыто в последней фразе, что для ответа им понадобилось встать на месте, но тянется рукой к подбородку, чтобы придать своей позе более "обдумывающий вид". – Мы пришли к твоему дому. Хан поднимает голову, устремляя взгляд прямо в приоткрытое окно собственной кухни, в котором мелькает чей-то силуэт. Лёгкая волна паники без какой-либо особой причины пробегает вверх по позвоночнику. – Говорил же, что лучше сделать так, чтобы Минхо нас не видел, – Сынмин подмигивает, машет на прощание и скрывается за поворотом. Джисон некоторое время стоит на месте, разглядывая стекло со следами от высохших капель дождя и грязи, но никого так и не замечает в окне. Он нерешительно движется к лестнице. Почему Сынмин сказал, что Минхо лучше не видеть их вместе? Глупости какие. Ладно ещё Чеён, но с чего бы ревновать к Сынмину? Это у них игра такая - делить друзей и знакомых?       Возмущение внутри Хана начинает закипать. Он измотан. Практически ежедневный прогон песен и работа дают о себе знать. Он злится от того, что устал, а не по какой-либо другой причине, но когда на пороге квартиры его встречает старший со скрещенными на груди руками, все аргументы в пользу сохранения спокойствия растворяются в полумраке коридора. – Что не так? – раздражённо бросает он, снимая с головы кепку и вешая её на крючок у входа. Минхо быстро складывает пальцы: "– Почему ты так поздно? Что ты делал с Сынмином?" – Я всегда прихожу в это время. Сынмин живёт рядом, ты лучше меня это знаешь. “– Вы давным давно закончили, Чан написал мне час назад. Сюда идти минут двадцать." Джисону требовалось время, чтобы собрать все знаки воедино, пока он обдумывал сказанное. Раздражение сильнее разогревало его кровь. – Мы заболтались. Серьезно, Минхо? По твоему, что могло произойти? Он бы прижал меня к стене и целовал, пока я не заплачу? Старший резко отодвигается, пальцы непроизвольно дёргаются, и он обиженно прикусывает губу. Хан победоносно поднимает подбородок, как происходит что-то странное - Ли двигает рукой и показывает что-то… Что-то, что Джисон никак не может разобрать. Он пялится в пустое место на уровне груди Минхо, где секунду назад пальцы выписывали что-то неизвестное. – Повтори ещё раз, – шепчет он, нахмурив брови. Ли повторяет. – Ещё раз. Ли повторяет ещё раз. – Нет, я не понимаю… – обречённо вздыхает он. Накаленная атмосфера, что ещё минуту назад наполняла комнату, вдруг сходит на нет. Старший ласково улыбается и тянется в карман за телефоном, но Хан вопит так, что соседи скорее всего слышат его: – Неееет! Не пиши. Покажи ещё раз. Я должен понять, я так долго это учил… Ли повторяет ещё раз. – Нет, такого слова не существует. Ты обманываешь меня. Скажи честно, ты сам его придумал? Спустя десять минут попыток Джисон окончательно сдается. Он даже не знает, что послужило последней каплей: то, как Минхо улыбался, раз за разом показывая одно и то же, или то, что чем дольше он пытался понять, тем более вероятный смысл ускользал от него. Старший, больше не в силах сдерживать улыбку, беззвучно смеётся, красиво морща нос, и печатает что-то на телефоне, который волшебным образом оказывается в его руках. Он поворачивает экран к Хану, и тот на пару секунд щурится, привыкая к яркому свету. В открытом блокноте большими буквами написано короткое: “Олух” – Это что ещё за слово такое? – младший склоняет голову в бок, – Оно из прошлого века или что? Ты где таких слов понабрался? Минхо лишь закатывает глаза, кидая телефон на матрас, на что лежащий на нем кот подскакивает от неожиданности. – Вот кого и стоит ревновать - так это тебя к Банану. Я застаю вас в одной постели каждую ночь, Минхо. Внезапно старший садится на край матраса и тянет Джисона на себя таким образом, чтобы тот оседлал его колени. Когда их лица оказываются в паре сантиметров друг от друга, голос Хана непроизвольно становится тише: – Пытаешься увести меня от темы разговора? Вам с Бананом есть, что скрывать? – возмущённо охает он, прежде чем пальцы Минхо путаются в его волосах, а губы прижимаются к губам Хана. Минхо определенно стал смелее, он всегда был напорист, но теперь мелкая дрожь не пробивает все его тело, когда их языки переплетаются между собой. Его руки больше не сжимают футболку Джисона, они сразу скользят под лёгкую ткань - к обнаженной коже. Иногда младший теряет контроль над ситуацией и просто плывет по течению, позволяя касаться себя везде, где только захочется, так долго, насколько хватит сил. Ли близок к краю, Джисон чувствует это как никогда. Ему хочется все больше и больше, и все сложнее и сложнее себя останавливать. Минхо падает на спину, утягивая Хана за собой. Он разрывает поцелуй, чтобы переместиться на линию челюсти, а затем шею. Проводит языком по линии пульса и сильнее вжимается бедрами в бедра напротив. – Щекотно, – хихикает Джисон, – Сынмин сегодня попросил, чтобы ты сделал что-то с синяками на моей груди и шее, – Ли замирает в ответ, недовольно хмуря брови, – но мне нравится, как они выглядят на коже. Хан не останавливает Минхо, чтобы тот не делал, но и не ведёт в этой игре. Если он что-то и понял за все моменты их со старшим близости, так это то, что двигаться нужно в медленном темпе. Первый раз, когда старший внезапно отстранился, он почувствовал себя немного уязвленным; во второй раз испытал лёгкое разочарование; но после пятого и шестого принял выжидательную позицию. Поэтому, когда Ли снова резко остановился, будто приходя в сознание после долгой комы, и стал потихоньку отступать, Хан принимал это. И вот уже напористые действия сходят на нет, младший заваливается с колен Минхо на бок и аккуратно заправляет его растрепанные волосы за покрасневшее ухо. Глаза того блестят благодарностью и обожанием - и это, пожалуй, лучшая награда за терпеливость, которую Джисон когда-либо получал в этой жизни. – Я люблю тебя, – неожиданно сходит с губ Хана. Он сам не ожидал, что произнесет это вслух. Огонь в глазах Минхо на секунду становится ярче, губы приоткрываются, как будто он хочет что-то ответить, но пронзительную тишину все ещё нарушает лишь шум бешено бьющегося, прямо у Джисона в ушах, сердца. Хан понимает, что сердце старшего так же неистово колотится о грудную клетку, когда тот прижимает его к себе.