Honeythief

– Джисон? – зовёт Минхо, пока парень поглаживает его влажные волосы. Они только что вышли из душа и надели чистое бельё. Хан сел на кровать, облокотившись о стену, а старший устроился между его ног, положив голову на грудь. – Ты был невероятен на сцене. У тебя красивый голос, твои песни... Я уже хвалил твои песни? – Вслух нет, – его глаза прикрыты и он наслаждается щекочущим ощущением от мягких волос Ли, – но я видел, что они тебе очень нравятся. Было бы грустно, если бы тебе не нравились песни о себе. Минхо молчит, и младший заинтересованно приоткрывает один глаз. Всё, что он видит, - затылок Ли и покрасневшие уши. – Почему ты смущаешься? Ты же знал, что они о тебе. Я сказал это перед тем, как выйти на сцену. – Да, я знаю, но… Это так смущает. Ну, то, как легко ты это говоришь. – Они о тебе. – Повторяет Джисон, отчасти чтобы ещё больше смутить старшего. – Все, с которыми мы выступали. И у меня есть ещё. Однажды ты их тоже услышишь. – Он говорит это, потому что ему нравится смотреть, как всё больше заливаются краской уши парня. Но Хан вдруг становится серьёзным: – Минхо, что ты думаешь о будущем? – Это очень непростой вопрос. Что именно ты хочешь услышать? – Ли немного ёрзает между ног младшего, пытаясь устроиться поудобнее. – Сегодня на сцене я понял, что хочу связать свою жизнь с музыкой. Минхо в ответ удовлетворённо кивает. Хан не видит его лица, но ему кажется, что тот улыбается. – Я думаю, что твоя жизнь всегда была связана с ней. – И да, и нет. Я хочу стать лучше. Я хочу учиться новому и раскрыться как музыкант, – Джисону тяжело говорить, тяжело донести мысль, которая крутится у него в голове с того самого разговора с Сынмином, но почему-то он уверен, что старший поймёт его в любом случае. Хан целует парня в макушку, прежде чем продолжить: – Сегодня я понял, что знаю и умею слишком мало. Точнее, сегодня я окончательно это осознал. До этого я думал, что смогу научиться всему у Чана и Чанбина, но… – Но? – Минхо пытался повернуть голову так, чтобы заглянуть Джисону в глаза. Он уже знает, что тот хочет сказать, но важно, чтобы это действительно было озвучено. – Но они уже выбрали свой путь. Он не подходит мне. Старший снова расслабляется, откинув голову на плечо Джисона, и произносит следующие слова так легко и непринуждённо, будто они беседуют о чём-то обыденном и повседневном, типа что они будут есть на ужин или какой кондиционер для белья взять: детский или с ароматом лаванды? – И какой путь ты выбираешь для себя? – Я поступлю к ребятам: к Чеён, Сынмину и Чонину. Я подал документы на два направления прикладной музыки, может, на одном повезёт. – Не ударные? – удивляется старший. – Не хочу зацикливаться на этом. Хочу писать музыку и лирику. Говорить с людьми всеми доступными способами. Прости, что не сказал раньше, не хотел говорить, пока не решу сам, что буду делать дальше. Минхо немного приподнимается, разворачивая корпус, и шепчет в губы Джисона: – Некоторые решения нужно принимать, хорошенько обдумав их в одиночестве. Я как никто другой понимаю это. У тебя всё получится. Я очень горжусь тобой, – и следом целует его. Этот тягучий, нежный поцелуй передаёт всё, что на сердце у Ли, даже лучше, чем слова. Поразительно, насколько хорошо Хан понимает, что тот пытается до него донести, не важно, делает он это словами, жестами, прикосновениями или одним лишь взглядом. Джисон действительно долго наблюдал и анализировал всё, что происходит с его друзьями. Открыв рот, слушал истории Чеён и Чонина из университета, и иногда они говорили такие вещи, о которых он и подумать не мог, хотя всегда считал себя безмерно одарённым в плане музыки (это весьма самоуверенно, но отчасти так оно и есть). И тогда он понял, что проблема того, что все всегда оказывались впереди него не в том, что он какой-то не такой, никому не нужен или прочая чепуха, что забивала его голову 24/7, а в том, что он сам предпочитал стоять на месте и сетовать на несправедливость мира вместо того, чтобы двигаться вперёд. Он завидовал всем вокруг, сосредотачивался на мысли о том, что его никто не понимает, но он больше не может жить по этому сценарию. Не может и не хочет. Поэтому он возьмёт всё в свои руки и научится создавать такую музыку, которая откроет его сердце и мысли для других, поможет и другим найти себя. В его жизни есть человек, ради которого он готов на всё. Два человека – Минхо и он сам. У старшего тёплые и мягкие губы, и они почти способны отвлечь его от мыслей, что роятся как тараканы в его черепной коробке. Но только лишь "почти". Впрочем, ему нравится это сочетание близости с Минхо и мыслей о будущем. Они дополняют друг друга и являются частью одного целого. Через пару минут у Минхо, очевидно, затекает рука, на которую он опирается, а в лёгких заканчивается воздух и он отстраняется. – Я тоже. – Тоже? – переспрашивает Хан. – Я тоже решил, что буду делать дальше. Глаза Джисона заинтересованно блестят. Он помнит, как впервые подумал о том, какой судьбы для себя хочет Минхо, но этот вопрос всё ещё не был озвучен и, как следствие, остался без ответа. Старший выглядит слишком решительно, чтобы Хан был способен долго сдерживать рвущееся на волю любопытство, но он изо всех сил старался выдержать интригующую паузу и дать Ли самому продолжить тогда, когда он посчитает нужным. В конце концов, наигравшись с его терпением, парень продолжает: – Я уволюсь из кафе и пойду работать к Пэниэлю. Хан широко улыбается, обнажая свои белоснежные зубы, и взъерошивает волосы Минхо, на что тот лишь фыркает, отбиваясь, и поправляет беспорядок на голове. – Мой мальчик такой взрослый, наконец-то набрался смелости упорхнуть из родительского гнезда. – Демонстративно наигранно выдыхает он. – Ты уже смог поговорить с Пэниэлем? – Нет… Ещё нет, но он звал меня в любом случае. Но теперь я постараюсь… стать ещё полезнее. Улыбка Джисона чуть меркнет. Он чувствует, как сильно напрягается Ли, когда речь заходит о необходимости разговаривать с другими людьми, но понимает, что это неотъемлемая часть его социализации. Без преодоления этого он никогда не достигнет результата, и всё, что может сделать младший – поддерживать и создавать комфортные условия для общения вокруг себя. Да, от него зависит малая часть успеха, на плечах старшего гораздо более тяжёлый груз, но, если он может облегчить его хотя бы немного, он это сделает. – Ты любимчик всех ребят из команды. Они будут просто счастливы, когда узнают. – Конечно! – В голосе Ли прибавляется энтузиазма. – Однажды я стану тем, кто организует твой личный концерт! – Что ты мне льстишь? – Хан обхватывает талию парня двумя руками и сильнее прижимает его к своей груди. – Личный концерт. Скажешь тоже… Они мило хихикают, прерываясь на быстрые поцелуи, и Джисон хочет оставаться в этой постели вечно, с Минхо, прижатым к его груди. Слушать его истории и фантазии о будущем. Сейчас они просто счастливы и не задаются сложными вопросами, не думают о трудностях пути, что для себя выбрали. Но всё не так просто. Пока Минхо увлечённо рассказывает о том, как подговорил Феликса помочь им сбежать и как, скорее всего, ему достанется от Чанбина, когда правда вскроется, а Джисон не может перестать смеяться над этой нелепой историей, они едва успевают различить в коридоре быстрые шаги, прежде чем громкий голос за дверью нарушает их идиллию: – Джисон, какого хера!? – этот голос принадлежит Чану. - С кем ты.., – он неожиданно запинается, происходит какая-то возня, будто ему пытаются помешать подойти ближе к двери. – …болтаешь, – речь замедляется с каждым словом. – Хван, отвали, почему ты?.. – судя по всему, в этом сражении за дверную ручку побеждает старший, дверь распахивается и он произносит следующие слова по инерции, когда ответ уже прямо перед его глазами. – Хан, где мой брат?! Всё это происходит в считанные секунды: так быстро, что младший не успевает толком испугаться, и вот уже Чан стоит посреди распахнутой двери с налитыми кровью глазами, наблюдая, как его младший брат и новый барабанщик в одном нижнем белье прижимаются друг к другу. – Я слышал, – он оглядывает комнату и останавливается взглядом на Хёнджине, который зашёл следом, – Минхо, он… Блондин же просто отводит взгляд в сторону и внутри Бана что-то щёлкает, эмоции на его лице сменяют друг друга подобно урагану. Недоумение, радость, гнев, страх, паника: он будто не может определиться что именно он чувствует в данный момент. – Ты знал. – шепчет он, пытаясь проглотить ком, застрявший в горле. – Вы все знали. Джисон каждой клеточкой тела чувствует, как сжимается Минхо, пока мозг его брата, очевидно, пытается выбрать наиболее уместную реакцию. Хан хоть и понимает, что старший хочет. Нет. Он должен разобраться с этой ситуацией сам, не может контролировать своё желание заступиться, и слова сами срываются с его губ: – Чан, пожалуйста, – но его грубо прерывает яростный крик Бана. – Заткнись, Джисон! Ты, блять, вообще здесь никто. Просто заткни пасть. Ты с моим братом… Какого хрена, почему всё это происходит?! – его мысли мечутся как дикий зверь в тесной клетке. Он зол, он расстроен, он в отчаянии. Выглядит как человек, который испытывает острую потребность в том, чтобы крушить всё вокруг себя: он то сжимает ладони в кулак, то прижимает их к телу, то безвольно размахивает ими в разные стороны, как тряпичная кукла. Ли вжимается в Джисона ещё сильней и трясётся как маленький ребенок. Этот жест действует как спусковой крючок. Хан знает, что он точно не "никто", не "чужак" и не "инородный предмет”. Теперь он уверен, что здесь его место, его друзья, его дом и человек, которого он любит. Здесь и сейчас он готов принять вызов, который бросает ему в лицо Бан. Он больше не поддастся разрушающим размышлениям о том, что он лишний, и никому не даст даже попытаться ему это доказать. – Я не "никто", Чан. Как ты можешь заметить, – Он кивает подбородком, указывая на себя и Ли. – Я определенно больше, чем "никто". – Заткнись, или я за себя не отвечаю, Хан Джисон, – после этих слов Минхо замирает, тело его становится бледнее на несколько оттенков, и Чан, заметив его реакцию, тоже впадает в ступор. – Нет, Минхо, я… – в глазах так много боли, что у Джисона сжимается сердце. Ли трясёт. Он действительно боится. Его сковывает ужас, и Чан, у которого есть возможность наблюдать за выражением его лица, впадает в отчаяние. Хенджин подходит ближе, хватая старшего за плечи, и пытается отвести его в сторону, но тот лишь стряхивает его ладони. Минхо боится, и Чан ненавидит себя за это. Он знает, что вспыльчивый. Ли знает, что даже так он никогда не причинит ему боли, что он не такой, как его родные родители. Но ни один из них не может контролировать то, что чувствует: ни гнев, ни страх. Так много лет каждый из них пытался исправить в себе то, что неумолимо разрушало другого, но попытки не приносили результата, и они сделали вид, что сдаются. Но сейчас, когда пути назад для Минхо больше нет, а Джисон чувствует в себе силы поддержать его, всё может измениться. – Ты боишься меня, – шепчет Чан. – Всегда боялся. Я отвратительный брат. За всё это время я так и не смог измениться. Так и не смог перестать быть похожим на твоего отца. Ни единой слезинки не покидает глаз старшего, но он на грани, его губы поджаты, а зубы стиснуты до боли. Хёнджин сделал так много мелких шагов назад, что уже упирается в дверной косяк. Рука Джисона, покоящаяся на талии Минхо, настолько сильно вжимает в него пальцы, что на коже остаются отпечатки ногтей. – Ты лучший брат, который мог бы быть у меня, – звучит слишком громко для этой маленькой комнаты. Голос Ли твёрд и не допускает никаких сомнений в его искренности. И это последний камень, который нужно было кинуть на весы, чтобы хоть как-то державшие баланс эмоции Чана вырвались наружу. Слёзы потекли по его лицу, колени подкосились, а плечи ослаблено опустились вниз, будто с них упал тысячетонный груз. Минхо неуклюже встаёт с кровати, одной рукой подбирая ранее отброшенный в сторону розовый плед, накидывает себе на плечи и, споткнувшись о край ткани, уверенно направляется в сторону Бана. – Спасибо, – Минхо обнимает его с этими словами, и у старшего есть возможность уткнуться мокрым лицом в плюшевую ткань, чем он сразу пользуется. – Я… – Я никогда не боялся тебя. Ребенок внутри меня испытывал страх, и я не мог это контролировать. Головой я никогда не боялся тебя. Я мечтал однажды сказать, что чувствую. И он, – Ли переводит взгляд на Хана, – без него я не смог бы сделать этого, – затем снова смотрит на помрачневшего и заплаканного Чана. – Я повторюсь. Ты замечательный брат. Спасибо тебе за всё. За семью, за друзей, за любовь, которые я обрёл благодаря тебе. Это больше, чем Бан может выдержать. Намного больше. Впервые все присутствующие видят, что он может плакать как маленький ребенок. Весь его сильный пугающий образ рушится в одно мгновение в объятьях Ли. Хёнджин оставляет попытки незаметно сбежать из комнаты и снова подходит к Чану, опуская руку ему на плечо. – Пойдем, отойдём в ванную. Оставим этих двоих в моменте, который мы прервали. Минхо аккуратно отстраняется, передавая брата в надёжные руки друга, и разворачивается к Хану с переполненным счастьем выражением лица. – Я смог, – его голос дрожит от переизбытка чувств. – Ты смог, – одобрительно кивает Джисон в ответ. – Я сказал ему это, – он шепчет себе под нос словно в бреду, переступая с ноги на ногу и поглаживая зажатый между большим и указательным пальцами кусочек ткани. – Ты сделал это, – уверенный, размеренный голос Хана имеет успокаивающее воздействие на перевозбужденного Ли, который, помедлив с минуту, снова приоткрывает губы. – Я люблю тебя. Джисон думал, что будет готов. Но он не готов. Он зависает, в груди словно расцветают цветы, всё вокруг на мгновение окрашивается в более яркие цвета, а лицо Минхо становится в миллионы раз прекраснее, чем за секунду до этого. Джисон не помнит как говорить, наверное, злая ведьма украла и его голос, но, кажется, старшему совсем не нужно, чтобы тот говорил. Парень возвращается на место, укутывая их обоих в плед, и расцеловывает каждый сантиметр лица Хана. И только громкие всхлипы вперемешку с причитаниями Хёнджина, доносящиеся из ванной комнаты, не дают атмосфере снова накалиться. – Слишком много за один день, – Джисон улыбается, глаза полуприкрыты, и его неумолимо тянет в сон. – И не говори, – кивает Минхо и тянет младшего за руку с собой на подушки. Последнее, что слышит Хан перед тем, как окончательно отрубиться – ещё один громкий всхлип Чана и шум льющейся воды.

***

      За окном поздняя осень, и Джисон сжимает в руках горячий стакан с кофе, чтобы хоть как-то согреть онемевшие пальцы. Сегодня Минхо задерживается на работе – у команды опять горят сроки, а концерт, который они пытаются организовать уже последние пару месяцев, всё переносят и переносят. Так что это где-то третья чашка горячего напитка по счёту, и Хёнджин уже недобро косится на грустного друга с покрасневшим от холода носом. – Джисон, у нас нет выносных столиков, да и лето давно закончилось, я тебе не личный официант, чтобы носить твой кофе на улицу. Ради бога, встань со скамейки и зайди уже в помещение. Хан делает один глоток, морщась от горечи напитка, и задумчиво всматривается вдаль. – Я обещал Минхо, что буду ждать его тут. Хенджин раздражённо потирает руки и отвешивает младшему подзатыльник, из-за которого тот летит корпусом вперёд и проливает кофе себе на куртку и джинсы. – Это было до того, как он опоздал на два часа. А теперь ты весь в коричневой жиже, так что зайди и протри вещи. Даже извиняться не буду. Из-за мокрых пятен на штанах ветер кажется ещё более пронизывающим, и Хану ничего не остаётся, кроме как пройти внутрь своего любимого "Honeythief". Прошло не так много времени с момента, как Чан отошёл от дел и назначил Хёнджина управляющим, но для кафе новое "начальство" определенно пошло на пользу. Настроение внутри перестало быть ностальгично тоскливым и приобрело более современную атмосферу. У Хвана определенно талант в дизайне и оформлении, потому что маленькими деталями без глобального ремонта он смог оживить это место. Посетители тоже стали более разнообразными, будто ребята разных творческих направлений и жизненных взглядов перестали думать, что вход открыт только для музыкантов. Возможно, причиной тому послужило то, что временами Хёнджин устраивал мини-выставки для своих друзей фотографов и художников. По скромному мнению Джисона, Минхо всё ещё не хватало этому месту для идеальной картины, но новая работа точно вдохновляла старшего больше, чем работа в этом даже полностью изменившемся кафе. Дела в команде у Пэниэля шли неплохо, хоть и с частыми проблемами и переработками. Такое большое скопление людей на рабочем месте, с которыми Ли был вынужден разговаривать, на все 100% пошли ему на пользу. Хану тоже приходилось нелегко в университете, он не привык чувствовать себя аутсайдером в любимом деле, но академический подход требовал от него глобального преображения и пересмотра тех вещей, которые, как он раньше думал, он понимал. Впрочем, все их с Минхо тяготы ничто по сравнению с тем, что до сих пор переживает Чан. Отношения Ли с братом всё ещё можно охарактеризовать как "натянутые", но они немного лучше, чем отношения самого Хана с Баном. Он пока не смирился ни с новым статусом Джисона в жизни Ли, ни с тем, что тот ушел из группы. Мириться с чем-либо вообще не в его характере, но после длительных разговоров с Чанбином на повышенных тонах он всё же сумел отойти от управленческих дел и передать всё в руки Хвана, а сам наконец-то полностью погрузился в музыку. Распад группы дался ему куда сложнее, чем младшему, хотя он давно не возлагал никаких надежд на её будущее. Но это та тонкая ниточка, которая продолжала связывать его с родным домом и позволяла каждый день видеть Минхо. Иронично, что изменения позволили всем стать ближе и в проработке личного творчества, но Бан как будто намеренно игнорировал этот факт. Ему действительно потребуется ещё много времени, чтобы стать мягче к себе и остальным. Хорошо, что Минхо готов дать ему сколько угодно этого времени.       Мысли Хана внезапно прерываются звуком колокольчика, повешенным над дверью (ещё одно нововведение, появившееся вместо отвратительного скрипа дверных петель) и на пороге показывается светлая голова Минхо: щёки и нос раскраснелись от холода, под глазами тёмные синяки от недосыпа, но он сияет, когда замечает Джисона, машущего с другого конца зала. – Ты опоздал на наше свидание больше чем на два часа, – наигранно хмурит брови Хан, когда старший преодолевает расстояние от двери до его столика. – Ох, прости, – шепчет Ли, обнимая младшего за плечи. – как ты хотел провести этот вечер? – Я хотел купить Банану новую расчёску и посмотреть аниме, про которое тебе рассказывал. – То есть ещё не всё потеряно? – Это ты спросишь у Банана, который ждёт свой подарок уже два часа. Они соприкасаются лбами, продолжая этот бессмысленный разговор, который неожиданно сворачивает в сторону того, как им двоим придется с нуля добиваться расположения кота и стоит ли им вообще сегодня возвращаться домой, если есть вероятность, что он выставит их за порог. Всё это под недовольные вздохи Хенджина и заинтересованные взгляды посетителей.       В кино новая пора жизни обычно наступает вместе с цветением вишни ранней весной, но по-настоящему новая жизнь Джисона началась, когда с деревьев опали последние листья, и лужи на дорогах целыми днями отражали тёмные тучи вместо яркого света солнца. Сбегая из дома, он представлял своё будущее каким угодно, но точно не таким. Хотя правильнее будет сказать, что будущее, о котором он фантазировал, просто отделилось с поправками на реальное положение дел. Ему больше не нужно было всеобщее обожание в том смысле, в котором Хан ставил его в приоритет. Любви Минхо было более чем достаточно. "Обожание" заменилось на "признание", и Джисон точно знал, что именно он хочет создавать, чтобы быть признанным. Пока их маленькая квартира полна света, звуков музыки, переплетающихся с их тихими голосами и звонким мяуканьем кота, пока они есть друг у друга, не будет трудностей, с которыми они не могли бы справиться.