в тихие часы после кораблекрушения // in the quiet hours after the shipwreck

Мальчики любят играть с огнем, любят волдыри на своих пальцах, вкус пепла на их языках. Азирафаэль знает об этом, он тоже когда-то был молодым, и он знает, как притворяться сделанным из воды, из нежного зефира. Он хороший актер и мнит себя мудрым, но мальчики всегда находят путь. Энтони Кроули выглядывает из-под ресниц, веснушки разбросаны по переносице. — Да, мистер Фелл? — он разыгрывает невинность, карие глаза залиты медом. Крошки от сэндвича пытаются уличить его, но он знает лучше, чем признавать поражение. — Ты прекрасно осведомлен, что тебе запрещено принимать пищу в библиотеке, — говорит Азирафаэль, возвышаясь над ним. Он не угрожает мальчику, в мире не так много вещей, которых он мог бы испугаться. Только одиночество. — Я знаю, но я был голоден, мистер Фелл. Не обедал с утра понедельника. Уже три часа пополудни среды. Это правда? Это еще одна ложь? Энтони костлявый молодой человек, скулы его слишком острые, его талия- Небеса, зачем Азирафаэль смотрит на его талию? Лучше не думать об этом. — Ты мог бы встать из-за стола и выйти. Энтони не ест; он растет, как цветок, получая питательные вещества из фотосинтеза. Азирафаэль часто слышал протестующее урчание его живота, часто выговаривал ему за это («Молодые люди твоего возраста должны правильно насыщать свое тело, ты не можешь выживать только на сигаретах и диетической коле» — упрекал его Азирафаэль, и Энтони делал еще один глоток своего кофе, напоминая, что это была не кола, это был кофе, так что в его словах не было никакой логики. Плюс, наука говорила, что он действительно может выжить на сигаретах и коле, а наука была им, потому что это то, чем он занимался с 11 класса) и, однажды или дважды, покупал ему сэндвич и сладкий напиток из продуктового магазина в кампусе. Энтони знал, что, разыграв эту карту, он победит. Или надеялся на это. — Но я так хорошо учился, и я не хотел останавливаться. Просто был на правильном пути. Хорошенькая штучка, губы надуты в восхитительной гримасе, капризной и милой. Ручки и блокноты разбросаны перед ним, Азирафаэль может увидеть, что он говорит правду. Его руки запачканы черными чернилами, маркер не попадает в колпачок, блокнот покрыт нечитаемым почерком. Он хорош, он знает, что не может играть, используя только ложь. Азирафаэль находит сложным продолжать, выполнять свою работу так, как положено. Ни один другой студент не ест тут, все телефоны переведены в режим полета: он хорош в наблюдении за правилами, и он всегда такой приятный, что все следуют им тоже. Энтони Кроули, несмотря на желание получить его одобрение, больше всего жаждет его внимания. Азирафаэль в своей жизни встречал достаточно мальчиков, чтобы понимать это. — И все же, мистер Кроули. Энтони принимает это как личную обиду, ту дистанцию, которую Азирафаэль намеренно закладывает между ними. Он готов к прыжку, едва выпустив клыки. Он ненавидит зваться «мистером», особенно от Азирафаэля. Он говорил ему снова и снова бросить эти вежливые манеры, раздраженный. Азирафаэль указал на то, что это имеет смысл, называть его так, как он зовет всех остальных студентов. — Энтони, — напоминает ему он, закатывая глаза, как ребенок перед забывчивым дедушкой. У Азирафаэля до тошноты хорошая память, и он помнит всех молодых женщин и мужчин, которым он выдает книги; он отказывается от выплат за просрочку срока, когда кто-то показывает ему искреннее сожаление об этом, с розовыми от стыда ушами, и он повышает их, когда кто-то подчеркивает слова на страницах так, как будто они принадлежат им. Он помнит имя Энтони потому что оно врезалось в его разум с момента, когда он впервые увидел его. — Мистер Кроули, я вынужден попросить тебя закончить перекус за пределами библиотеки. — Но я учусь, мистер Фелл, и срок сдачи моего эссе уже на следующей неделе, и я так отстаю, — он хнычет сладким, сладким голосом, тем самым, который Азирафаэль хотел бы лизнуть, как амброзию. — Я уверен, что вы сможете продолжить сразу после того, как закончите свой ланч, мистер Кроули. — Если ты продолжишь звать меня мистером Кроули, в следующий раз я принесу лазанью, — Энтони рычит и кусает свой сэндвич, пока вызывающе смотрит на него. Азирафаэль представляет, как шлепает эту ненавистную ухмылку — и затем оставляет синяки на ней терновыми поцелуями. — Боюсь, что это ваше имя. — Мое имя Энтони. — Мне не очень комфортно называть студентов по именам. — Мне поебать. Мое имя Энтони. Падает тишина, едва слышны звуки челюсти Энтони, жующего свой хлеб так медленно, как только возможно, просто чтобы растянуть это поле битвы дольше этого момента. Азирафаэль рассматривает свои варианты: он мог бы разыграть карту злобного библиотекаря, позвать охрану, помешать ему; но он бы не смог, не с Энтони, никогда не с Энтони. Он может спустить это ему с рук, но если он пощадит эту выходку, то чертовски уверен, что разбалует мальчика, и обречет себя на вечную жизнь в крошках. Он мог бы взять мальчика за шкирку, как непослушного котенка, и просто выкинуть его отсюда, и это будет его правом и скорее всего его обязанностью; но такая жестокость отпугнет его навсегда. Энтони обладает потрепанной красотой кинцуги , расплавленным золотом, спрятанным в стыках его костей и осколками белого фарфора под ногтями, сияющими сквозь его улыбку. — Энтони, я попрошу тебя еще раз: пожалуйста, ешь снаружи. О, но это так сладко на вкус. Зрачки Энтони расширяются, губы слегка приоткрываются. (Азирафаэль бы проник между ними своим языком или своими пальцами. Энтони выглядел бы так очаровательно, растянутый вокруг него.) — 'кей. Просто потому что мне нужен перерыв. Он поднимается и даже не прогуливается лишний раз по библиотеке, но едва заметное покачивание его бедер все еще дразнит Азирафаэля, все еще пробирается под его кожу. Нет ничего, чего бы он не отдал, чтобы разукрасить синяками эти бедра, чтобы целовать и отмечать их, сделать их своими. Там, в Энтони, есть нечто, что умоляет быть взятым, отмеченным, проглоченным целиком. Мальчики любят играть с огнем, и взрослые мужчины любят позволять им это для собственного развлечения.

*

Энтони не возвращается на протяжении всего вечера. Это жалит, оса пожирает его отмершую кожу, и ощущения зуда в горле нервирует. Он не может ничего поделать с этим, но ощущает себя виноватым, будто он отослал его прочь. Он удерживает горестный вдох, пока машет на прощанье мисс Мендозе, всегда самой последней, чтобы отправиться домой. Азирафаэлю она нравится, немного взрослее, чем все остальные, и сильнее нацеленная на успех. Энтони тоже упрямый и преданный делу, настолько сильно, что наверняка принял биологию за религию. (— Могу я задержаться здесь еще немного? — спросил однажды Энтони январским днем, луна сплела бледную паутину света на его руках. — Я знаю, что вы закрываетесь на день, но я не хочу уходить. Энтони добавил, наполненный чем-то темным и липким: — Пожалуйста, мистер Фелл? — и вместе с этим Азирафаэль не мог сделать ничего, кроме согласия. — Мне нужно немного прибрать книги. Я думаю, что это займет около часа, может быть дольше. Некоторые из вас, молодых людей, довольно беспечны. И Энтони, благослови его душу, улыбнулся, и они заключили сделку.) Азирафаэль прошел к столу, все еще занятому блокнотами и ручками, которые Энтони оставил там. Все на месте, никто не украл бы и листочка бумаги в его библиотеке, он лично убедился в этом вместе со всеми студентами. (Один молодой человек попытался однажды украсть книгу, и никто больше его никогда не видел. Азирафаэль, конечно же, не убивал его, просто немного запугал.) Осторожно, борясь с порывом вдохнуть историю Энтони, зарывшись носом в страницы, он все собирает. Хотя, он не борется с порывом прижать все это к своей груди. Просто на мгновение. Это никому не помешает. Когда он закрывает дверь, маленький пожиратель огня появляется перед ним, руки похоронены в карманах и на его нежном лице застыло угрюмое выражение. На нем чистая рубашка, еще более тонкая, чем предыдущая; он не стесняется своего тела, и какой это восхитительный подарок. — Ты не можешь пока закрыться, там мои вещи, — говорит он, лимонный сок окисляет его губы. Они потрескались, замечает Азирафаэль; мальчик не знает, как позаботиться о себе. Он задается вопросом, было ли это игрой, было ли это чем-то искусственным, состряпанным только для него. Хотя это маловероятно, потому что он рассматривает Энтони как умного, но не злонамеренного. Он забывает есть, забывает позаботиться о ранах. Он умоляет, беззвучно, о человеке, который позаботится о нем. Азирафаэль улыбается по-доброму, показывая ему его сумку. — У меня с собой ваше имущество, мистер Кроули, не переживайте. Энтони хмурится. — Думал, мы проскочили всю эту штуку с фамилией. — Мне жаль тебя разочаровывать, дорогой мальчик. Энтони щелкает языком, этим милым языком, о котором Азирафаэль фантазировал так часто, что он может ощутить его вес. — Дай мне мои вещи, — коротко говорит он, детская раздражительность в его голосе. Он довольно раздражительный мальчик, всегда озвучивающий свои вопросы и сомнения даже когда ему не следует. Он не застрахован от опасностей, когда дает волю своему рту. — Неужели университет стер твои манеры, или ты всегда был таким грубым? Мальчик выжидает мгновение перед ответом. Он может быть дерзким («Всегда таким был, могу быть даже хуже, только подожди»), и он может быть возмутительным («Хотите увидеть мой рот еще более грубым, мистер Фелл?), и он может быть хорошим («Извините, я просто устал, не хотел» в своей застенчивой, восхитительной манере, которую Азирафаэль наблюдал пару раз), но он не может быть всеми этими вещами. Он должен выбрать одну, и быть осторожным со своими словами. — Ты правда говоришь, как дедушка, — произносит он, и Азирафаэль вынужден засмеяться вслух потому что нет никакой другой реакции, которая не была бы нелепой. — Отдай мне мои вещи, я должен пойти учиться в свою комнату, типа, всю ночь, потому что ты выставил меня из библиотеки тогда, когда я в ней нуждался сильнее всего. — Я не делал такого, мистер Кроули, и ты это знаешь. Азирафаэль, однако, этого не знает: какой вред он бы причинял, обедая в библиотеке? Энтони много пьет, но ест не так часто. Азирафаэль знает это. Разве не должен он был быть благодарным за то, что его студент заботится о себе? Ему нравилось быть библиотекарем, потому что он мог бы проследить за ними. Мужчины должны заботиться о мальчиках. И все же. — Почему ты зовешь студентов мистерами и мисс? — Энтони огрызается, тело нервничает, но неподвижно, нити натянуты и рвутся. — Мы, типа, грустная кучка уебков тут, просто потому что боимся работы, а не, как бы, лорды и графини. Это тупо. Готовый наскочить, как пума, Энтони обнажает себя, как гневного пьяницу — хотя он с трудом может называться пьяным, просто слегка отравлен алкоголем, достаточно, чтобы слегка захмелеть. Что-то внутри Азирафаэля вырастает в тройном размере, привязанность, немыслимая к мальчику, которого он едва знает — но которого он желает прочесть от макушки до кончиков пальцев на ногах, чья совесть, как он воображает, открыта только для его глаз. — Это то, какими я вас вижу. Вы молодые взрослые, тяжело работающие ради своей жизни, и поэтому вы заслуживаете моего уважения, которое я выражаю таким образом. Энтони не отвечает на это. Он выглядит потерянным мальчиком, открытым и хрупким. Азирафаэль представляет себе одного из маленьких мальчиков Питера Пэна, играющих в убийства, а их щербинки между зубов служат окном для пересохшего горла. Но один из них все еще дрожит, когда видит тени взрослых, их пустые обещания, рикошетящие вокруг него, насвистывающие смертельные колыбельные. Энтони морщит нос и решает что его ботинки слишком интересны, чтобы оторвать от них взгляд. Уязвимость этой внезапной измены — магнит для Азирафаэля, которому он не должен поддаться. Вместо этого он протягивает книги и отдает их Энтони. — Думаю, было бы разумно нам сейчас разойтись. — Это способ пожилых сказать «отвали»? — Это мой способ сказать, что тебе стоит вернуться в свою комнату, принять горячий душ и поспать. — Я должен позаниматься, как я и говорил раньше, и это твоя вина. Из-за тебя я не могу принять душ сейчас, из-за всего того времени, которое ты заставил меня потерять. Есть что-то упрямое, что должно попытаться вступить с ним в драку, Энтони хочет (нуждается) в том, чтобы выцепить реакцию от Азирафаэля, любую, какая будет. Здесь должна быть битва, здесь обязана быть миссия, причина. — Я знаю, что ты достаточно умен, чтоб понимать, что не запомнишь и слова из своей работы. Ты выглядишь уставшим. — Я не устал, — и он зевает. Он краснеет и наконец берет книги. Энтони пялится на него еще несколько секунд, ничего не говоря, и уходит прочь. Азирафаэль впивается взглядом в гибкую талию Энтони, позволяя себе потеряться в укусах, которые он бы вырезал по всему телу.

*

(В первый раз, когда Азирафаэль видит его, уже поздний сентябрь. Энтони смотрится в зеркало в туалете для персонала, выгнувшись над раковиной, плоская поверхность его живота частично обнажена и прижата к холодному мрамору. Черный цвет рубашки подчеркивает его бледную кожу, натянутую на бедренную кость. Азирафаэль прочищает горло. — Я думаю, вы ошибочно приняли это место за туалет в клубе, молодой человек. Невозмутимый, Энтони не поворачивается; просто слегка сдвигается, чтобы уставиться на Азирафаэля через его отражение в зеркале, и Азирафаэль может рассмотреть крылатую изумрудно-зеленую подводку вокруг его карих глаз. Он не смеет пошевелить и мускулом, неуверенный, что переживет контакт. — Неа, — говорит мальчик, пока подкрашивает губы. — Мне нравится выглядеть горячо, чтобы заставлять других чувствовать себя ужасно из-за себя, поэтому мне нужно четко себя видеть. Так что… — он причмокивает губами с неприличным звуком — или, по крайней мере, это выглядит неприличным для Азирафаэля, уже попавшегося под чары мальчика. — Я уверен, вы в осведомлены, что студенческий туалет дальше по коридору. — Там воняет. Никому не повредит, если я воспользуюсь этим туалетом, да? Нет нужды так взъерошиваться из-за этого. — Мне придется попросить вас выйти, пожалуйста. Вместе с этим мальчик разворачивается, руки скрещены на груди и дерзкая ухмылка на красных губах. — О, так вы библиотекарь, мистер Фелл, — говорит он, и Азирафаэль находит себя взбудораженным собственным именем на губах мальчика — и что такой мальчик вообще запомнил его, простейшего человека на Земле. — Действительно, мистер…? — Энтони Кроули. Энтони, — он поправляет себя. — Просто Энтони. — Мистер Кроули, я должен попросить вас уйти, пожалуйста, — Азирафаэль слышит себя, произносящего это, хотя он может ощутить эту выразительную искру под своим языком, мечущуюся и крутящуюся, горящую неудовлетворением. — Все равно уходил, мистер Фелл, — говорит Энтони, снова причмокивая губами. Прошли годы с тех пор, как Азирафаэль хотел стать студентом вновь. Он задается вопросом о запахе Энтони. — Увидимся. — В библиотеке, я надеюсь. — Может быть, а может быть и нет, — произносит Энтони, пока проходит мимо него, подмигивая. — В конце концов, все знают, что туалеты — чудесное место, чтобы встретить мужчину. Азирафаэль сжимает кулаки, чтобы остановить себя и не схватить мальчика за рубашку и не трахнуть его в одной из туалетных кабинок. — Нет, мистер Кроули, — произнес он, но мальчик не слышал его — или, если слышал, не озаботился ответом.)

*

На следующий день Энтони шлепает коробку шоколадных конфет Кэдбери на стол Азирафаэля. — Разве вы не должны быть на занятии, мистер Кроули? — Разве вы не должны работать, мистер Фелл? — Энтони парирует в ответ, глядя на книгу на коленях Азирафаэля. Разум Азирафаэля отправляется туда, куда всегда и идет: Энтони на его коленях вместо проклятой книги, хныкающий и дрожащий, раскрасневшийся, полностью и абсолютно, идеально разрушенный. Он отталкивает эту картинку, его чертовы фантазии, в заднюю часть своей головы, где, как он надеется, они уснут и больше никогда его не потревожат. Но было уже почти восемь месяцев с момента их первой встречи, и они никогда не уходили — они росли в размере, они завоевывали все больше места, колонизировали каждый дюйм его тела. — Туше. Энтони ухмыляется. Его кожа сухая, но неповрежденная, его глаза сияют и почти золотые, такие же прекрасные, как древняя молитва. Он открывает коробку и ворует конфетку. — Мне жаль из-за вчерашнего, — бормочет он, глядя на Азирафаэля сквозь ресницы. — Я был уставшим, и я раздражаюсь, когда устаю. — Спасибо за твои извинения и шоколад, дорогой мальчик, — Азирафаэль улыбается, виновато оценивая, какой он хорошенький, когда он смущен. Его разум задается вопросом был бы он смущен в постели, прятал бы он свое лицо, сдвигал бы стыдливо ноги. Азирафаэль бы раскрывал их нежными руками, позволял бы ему прятать лицо, пока Азирафаэль трахал бы его и разукрашивал его пыльно-розовыми и канареечно желтыми похвалами. — Я украл коробку из Теско снаружи кампуса. Пару сэндвичей тоже, чтобы потом подействовать тебе на нервы. Азирафаэль вздыхает, но не возражает против того, чтобы принять шоколад. Ущерб уже нанесен, бесполезно чувствовать себя виноватым. У него есть мягкое местечко по отношению к Кэдбери, и он уверен, что говорил Энтони об этом. Память маленькой угрозы соответствует его собственной. — Почему ты чувствуешь, что должен рассказать мне об этом? Мальчик пожимает плечами. Ему нужно впечатлить Азирафаэля, заставить его поверить в его ненадежный фасад плохого парня. Это мило, как рычащий щенок. — В любом случае, можешь помочь мне найти кое-что? — спрашивает Энтони, переминаясь с ноги на ногу. Он взволнован, там, в его удивительном, умном мозге есть какой-то план. — Есть книга, которую я хочу прочесть, но я не могу ее найти. Она на французском, и я не собираюсь озвучивать ее название вслух, потому что я ни за какой хер не смогу говорить на французском. Хотя я могу на нем читать, из-за моей мамы. Я везде искал ее. Вот, — он берет запястье Азирафаэля. — Позволь мне записать название. И он действительно пишет, записывает слова на руке Азирафаэля, как будто он протагонист дешевых фильмов 90-х, и Азирафаэль может почуять его запах, имбирь и дым, громкий и яркий. — Знаешь, где это? Он не должен покидать стол просто чтобы помочь одному студенту, но студент перед ним это Энтони, не какой-то безымянный юноша. Азирафаэль уверен, что он может немного изменить правила для Энтони. — Конечно знаю. Следуй за мной, я покажу. Библиотека почти пустая и их шаги отдаются эхом, в тишине, напоминающей церковную. С Энтони позади него, Азирафаэль думает о своем теле его глазами, признаки его возраста довольно недобры к нему: хотя он не хромает, он не состарился настолько, чтобы ему потребовалась трость, он пухлый, но не рыхлый, старомодная одежда все равно не выдает его форм. Он глупо надеется, что Энтони найдет его привлекательным, каким-то образом, каким мужчина, приближающийся к своим сорока шести может быть кем-то желанным для мальчика, еще не достигшего двадцати. — Это скорее скрытая жемчужина, книга, которую ты ищешь. Я читал ее однажды. — Тебе понравилось? — Я оценил ее, но это не совсем мой фаворит. Хотя, я распознал ее красоту и грацию прозы. Мальчик не отвечает, как будто факт того, что Азирафаэль не полюбил книгу, как-то ранит его. Он поворачивается. — Это милая история, мистер Кроули, та, которая вам понравится, я уверен. Немного трагичная, но я подозреваю, что у тебя есть тяга к трагедиям. — Ага, так и есть. Благослови его, он улыбается. Почему эта улыбка такая особенная, такая ценная для Азирафаэля? Почему сам Энтони такой ценный для него? (бесполезно гадать; ответ никогда не придет.) Выбранная книга почти спрятана, и в голову приходит пронзительная мысль: он мог бы привести мальчика сюда, и никто не смог бы увидеть их. Это слепая зона, и он мог бы взять его, не боясь быть пойманным. Идея почти заставляет его ноги подогнуться. Он сглатывает, надеясь проглотить эти фантазии тоже. — Вот и мы, мистер Кроули. Спрятанное сокровище Уорвика. — Если это все, что Уорвик может предложить, я должен был остаться дома. С вежливым смешком, Азирафаэль начал искать. Энтони немного суетится рядом с ним, наблюдая за каждым его движением, как ребенок, помогающий отцу в гараже. Азирафаэль, к сожалению, находит нужную книгу довольно быстро, и очарование момента исчезает; в этой подвешенной реальности все еще был шанс для поворота сюжета, шокирующего откровения, которое есть во всех захватывающих историях. Энтони внимательно изучает обложку и цокает языком. — Вот дерьмо, не эта. Должно быть, я перепутал ее с другой книгой, которую читала мама. Слава Небесам. — Есть идеи по поводу правильной? — Неа. Может, если я немного покопаюсь, мне придет в голову. Могу я пойти покопаться, мистер Фелл? Через мертвые книги. — Конечно, мистер Кроули. Энтони опускается на колени и начинает изучать книжные полки с надеждой и небольшим количеством шипящего удивления. Азирафаэлю нравится видеть, как люди изучают библиотеку словно это новые земли, что-то неизвестное и радующее. Энтони не часто изучает все вокруг, за исключением разделов с биологией и космосом: они его игровая площадка и он прыгает вокруг них с головокружением и надеждой. — Ее тут нет, — бормочет мальчик, пока поднимается. — Может она выше? Будем надеяться. Спина Энтони вытягивается; мальчик созрел для взятия, его великолепная кожа обнажена и манит, и, о, она пахнет как весна, как свобода, как сожженая вишня. Он сгорает от болезненной нужды схватить его, прошептать грязнейшие слова в его уши, о том, какой он отвратительный в поддразнивании, какой маленькой блядью он является, носит такие узкие джинсы, носит ли он их для других мужчин? Поддерживает ли он свои оценки, предлагая свою дерзкую маленькую задницу? Имеет ли он хоть малейшее представление о том, как часто Азирафаэль нуждался в том, чтобы широко раскрыть его, выебать его, пока не останется ничего, кроме его имени на губах? Знает ли Энтони это? Хочет ли он этого? О, конечно он хочет, такая грязная маленькая шлюха, которой он является. Но он этого не делает. Он просто хочет поцеловать полоску кожи, обнаженную рубашкой, сползшей с плеча. — Вы нашли книгу, мистер Кроули? — Не. Должно быть отрастила ноги и сбежала. Все еще на носочках, Энтони роется в пыльных томах, книги все еще там только потому что Азирафаэль активно протестовал, чтобы сохранить их. Он прочел все из них, конечно же, и не мог вынести мысль о том, чтобы выбросить их, даже если их не было в списках уже семь лет. Это просто означало, что молодые люди в эти дни не имели никакого вкуса. Он должен устроить что-то приятное и для книг, и для студентов, возможно, публичные чтения. Здесь есть некоторая исключительная поэзия, спрятанная в темно-оранжевом свете, и он знает, что есть несколько страстных до поэзии студентов. Энтони не один из них, к сожалению, но Азирафаэль готов адаптировать публичные чтения только к его страстям. — Мистер Фелл? — зовет Энтони, его голос такой же тихий и нервный, как заяц на открытом поле, осторожный. Его голова не повернута, означая, что он стыдится того, что собирается произнести. — Можешь сделать кое-что для меня? — Конечно, дорогой мальчик, что угодно. Что такое? — Можешь трахнуть меня здесь, пожалуйста? Его голос — не более чем оборванная нить между зубами. Азирафаэль пялится на его загривок, на изящный изгиб его ушей. — Повтори? — произносит он, даже если он понял это целиком, даже если слова уже пружинят в нем, липкие на его коже. Мальчик оборачивается, малиновый и о, такой драгоценный. — Ты сказал прийти к тебе, что бы мне не понадобилось. Глаза Энтони огромны, ореховые радужки такие яркие, что проливают свет на душу Азирафаэля. Он не может, абсолютно не может прикоснуться к нему сейчас, не может воспользоваться его хрупкостью. Ты отвратительный человек, Азирафаэль Фелл, и ты знаешь об этом, потому что ты должен заставлять себя поступать правильно. — Я определенно не имел в виду нечто подобное, мистер Кроули. — Ты сказал что угодно. — Ты не должен даже думать о подобных просьбах. Юноши твоего возраста- — Нет, не надо, не смей. Энтони смотрит на него, глаза пылают, красные кудри обрамляют лицо. — Не неси мне хуйни по поводу этого. Скажи мне, что ты не хочешь трахать меня, потому что я тебе не нравлюсь. Что тебе не понравится нечто вроде меня. — Некто. Ты не вещь. — И все же ты меня выбрасываешь. Это — острое напоминание Азирафаэлю об абсолютах детства, цвета лишены своих оттенков, оставляя ничего иного, кроме самых ярких и темных основ. — Ты ребенок. — Нет, мне девятнадцать и ты не имеешь ни малейшего понятия, насколько мне пришлось повзрослеть за эти годы, ты- — Ты прав, я не знаю, и именно потому, что я понятия не имею насколько ты взрослый, я должен следовать своему внутреннему чувству. Тебе девятнадцать, а мне сорок шесть. Я достаточно взрослый, чтобы быть твоим отцом. — Это нихрена не значит. Девушка, которую я знаю, замужем за мужчиной, который старше ее на тридцать лет, и недавно они стали родителями. Возраст — тупые ебанные цифры без реального значения и… — Мистер Кроули, пожалуйста. Энтони, слезы дрожат между его ресниц и глаза такие громовые, что они снова выглядят как золото, обмякает напротив книжных полок. Он вот-вот рассыпется, испарится, как Русалочка, навсегда потерянная в море. — Это нечестно. Ты сказал, я могу прийти к тебе, — говорит он, линия его губ твердая и изношенная. — Ты сказал, что я могу попросить о чем угодно. Он сказал это одним удивительным февральским полуднем, когда Энтони всхлипывал с душой на полу в туалете для персонала. Он ненавидел всех и все, и больше всего себя самого; Азирафаэль, болезненно сдерживающий себя от того, чтобы не обнять его, опасаясь взрыва, взял одну из его ладоней в свою. Я знаю, каким тяжелым это бывает, Мистер Кроули, сказал он, и мне так жаль, что тебе приходится проходить сквозь это. Это пройдет, я обещаю тебе это. Не пройдет, швыркнул носом Энтони, смертельная ртуть сочилась из его рта, не пройдет, не пройдет, и он не мог сказать ничего больше, задыхаясь в своем горе, боли его сердца. Азирафаэль продолжил делать то, что умел лучше всего, нашептывая сладкие глупости и сладкие обещания лучшего будущего, делясь своей собственной мрачностью, и он пообещал мальчику, что он всегда может прийти к нему немного поболтать, сжевать немного печенья, если только он будет делать это вне стен библиотеки — Азирафаэль, конечно же, будет с ним, чтобы убедиться, что он не задохнется ими. С этим, сладчайшие, как волшебство, рыдания Энтони утихли, он спросил Правда? с такой честной открытостью, что Азирафаэль не смог подавить свой привычный, нежный вздох. Клянусь. Как он мог представить себе значение своих слов? Как далеко распространились их вибрации, в какие из самых дальних областей черепа Энтони? — Ты искажаешь мои слова, и я не потерплю этого, — произносит Азирафаэль, суровость, которую он пытается обогатить в своем голосе, приземляется плашмя, и немного душит его. Он должен бежать, но он этого не делает. Икание. — Мне жаль, мистер Фелл, — шепчет Энтони, раненый. — Мне жаль. Азирафаэль глотает воздух. Энтони извиняется за то, что чувствует себя виноватым, сожалеет из-за этого, потому что на самом деле ему не хочется целовать такого старого, уродливого мужчину? — Мне тоже жаль, мистер Кроули, я вижу, что тебе больно, я могу порекомендовать тебе… — Нет, пожалуйста, остановись тут. Я… я не хочу. Я ничего не хочу. Воздух шипит от черного электричества Энтони. Он поднимает глаза, щеки влажные от слез. Яркое майское солнце превращается в пламя, заигрывая с его кудрями, еще больше превращая Энтони в магическое существо, его личную Марию Магдалину. — Могу я хотя бы получить поцелуй? Просто поцелуй. Без языка, клянусь. Затем я забуду об этом все, все о тебе, я обещаю. Мальчик врет, и он отвратительный лжец. Но Азирафаэль отвратительный человек. — Только один. Энтони, весь в сиянии своей юности, ждет. Его бравада обращена в пепел, сейчас он гол, обнаженность первой минуты жизни, и Азирафаэль сгорает от чистой силы своей алчности, бездонного голода, рев которого он слышит из-за мальчика перед собой, хруст его костей, соки его сердца. Он не может поцеловать его. Он абсолютно не может, нет, если он волнуется о своем собственном здравомыслии, нет, если он волнуется о мальчике — и так и есть, он очевидно волнуется, но Энтони перед ним открытый и сияющий, ждет. Он не должен, он обязан не прикоснуться к нему. — Развернись для меня, Энтони, — произносит Азирафаэль, пытаясь удержать свой голос, смягчить его. Он пытается не дрожать, не сдаться, когда Энтони подчиняется, очаровательная маленькая штучка, и просто ждет лицом к книжным полкам. Иисус в пустыне встречал испытания проще. Одна рука обвивает талию Энтони, и Азирафаэль прижимается к его спине. Он может чувствовать выступы его позвонков сквозь тонкую хлопчатую рубашку, под которой его молодая, свежая кожа шипит, испепеляет, умоляет о прикосновении, хватке, отметине. Мальчик дрожит, хнычет имя Азирафаэля самым тихим своим голосом, и он просто ждет, послушный и податливый, слишком драгоценный для слов. Азирафаэль вдыхает его запах, кофе и чернила, корицу и терпкую цитрусовость юности, вызывающую и резкую. Он теряет себя в спокойном озере его волос, и может почувствовать сердцебиение Энтони под его рубашкой. Он бы отдал свою душу чтобы остановить этот момент, жить вечность только в этом мгновении, в котором Энтони его и только его. Он молится Господу, чтобы его мольбы были услышаны; он не делает ничего неправильного, даже не целует мальчика, он щитом закрывает его от всего мира — так что Он обязан позволить ему смаковать этот момент, насладиться им без вины. — Мистер Фелл? — беспокойно бормочет мальчик, персиковый сок и замороженные ягоды, угроза землетрясения. Зови меня Азирафаэль, он думает об этом, но не произносит. Он целует макушку его головы, где запах сильнее, пористее. — Я поцеловал тебя, — дрожит Азирафаэль и пытается уйти, но его ноги предают его, и он остается неподвижным. Библиотека молчит вокруг них, слишком огромная и слишком маленькая, освобождающая и удушающая. Слабые звуки оживленной болтовни проходят сквозь стены как напоминание о здоровье и благодати окружающего мира — от которых Азирафаэль чувствует себя отсоединенным, резко оборванным. Это не что-то новое, но болезненно знакомое. Дыхание Энтони затруднено, слегка рвано. Он не смеет обернуться, бедняжка. Азирафаэль не может сдержаться и оставляет еще один поцелуй, чтобы снова не захныкать. — Пожалуйста, — умоляет мальчик, и так легко представить его на четвереньках, кожа блестит и сияет от поцелуев, колени ободраны и болят, пока Азирафаэль трахает его на полу, штаны стягивают его бедра, ошеломленного и бессвязно бормочущего. — Пожалуйста, мистер Фелл… — Я поцеловал тебя дважды, Энтони, — мягко шепчет он ему на ухо. — Я выполнил часть моей сделки. Теперь твоя очередь. Азирафаэль отпускает его, сердце его рвется. Он оставляет Энтони там, отвратительное существо, каким он и является, не находя в себе сил вынести еще хотя бы мгновения этого. Он может слышать крики своих вен, требующих крови Энтони. — Мистер Фелл, пожалуйста, — Азирафаэль слышит, но не оборачивается. Энтони, всхлипывающий и сломленный, не идет за ним.

*

(Сладость Энтони спрятана, закопана под отсылками на поп-культуру и язвительными комментариями, сарказмом, который он вшил себе в броню. Азирафаэль с корабля Колумба увидел это первым. — Мистер Фелл! — он говорит слишком громко, стягивая свою шерстяную шляпу, стряхивая снег с плеч. — Я принес с собой книги! — объявляет он гордо, словно покоряя Восток. Жестокий январский воздух разукрасил его нос в красный, и Азирафаэль с теплотой целует его в своей голове. — Я уверен, что ты супер счастлив по этому поводу, потому что знал, что они могут и не вернуться больше домой. Как солдаты. Ты ждешь книг, как вдова войны? Готов поспорить. Мальчик улыбнулся, тмин и порошок чили на его языке. Книги были просрочены почти на месяц, и он был прекрасно осведомлен об этом (потому что Азирафаэль напоминал ему об этом весь декабрь, перед Рождественскими выходными), но ему было наплевать. Азирафаэль хмурится. — Ты ужасно опоздал. Разве он не убийственно красив. Мягкие кудри собраны в хвостик, который щекочет низ его шеи, его запястья такие тонкие, что он мог бы сжать их одной рукой, прикосновение красной помады. Азирафаэлю нравились мальчики с тонкими чертами лица, которые играли с цветами, чтобы подчеркнуть свои самые соблазнительные качества. И Энтони освоил это ремесло с его узкими джинсами, которые делали его длинные ноги еще длиннее, с крепкими кожаными браслетами и серебряными кольцами, небольшим количеством черной туши и подводкой для глаз, иногда цвета морской волны. — Я знаю, и поэтому тут есть книга, которая не похожа на остальные. Азирафаэль не может удержаться и улыбается, хотя все еще хмурится. Мальчик принес взятку, не в первый раз, маленькая книжка с коричневыми страницами, которая пахнет пылью и прошлой любовью. — Ты неисправим, мистер Кроули, и пусть тебе не кажется, что таким образом ты завоевываешь мою благосклонность. Месяц — слишком поздно даже для тебя. — Двадцать четыре дня, мистер Фелл, — поправил мальчик, ухмыляясь, как чертенок, которым он и был. Азирафаэль был уверен, что почувствует маленькие рожки на лбу, если поцелует его. — Поменьше этой дерзости, мистер Кроули, — легонько отругал его Азирафаэль, осторожно переворачивая ломкие страницы его нового сокровища. Это была очаровательная маленькая записная книжка рассказывающая о розах, как о них позаботиться наилучшим способом, темно-коричневыми иллюстрациями кустов и садовых инструментов. — Хотя, ты был так мил, чтобы подумать обо мне. Это восхитительный маленький манускрипт. Как много ты заплатил за него? Позволь мне вернуть тебе. — Я не скажу ничего, пока не приедет мой адвокат, — провозглашает мальчик чересчур серьезным голосом который заставляет Азирафаэля усмехнуться. — Могу ли я хотя бы надеяться, что ты не потратил на нее слишком много? — Если ты счастлив, то это не трата, а ты счастлив, так что, — он пожимает плечами. Морщит свой нос, щелкая языком так близко к губам. — Я иду на вечеринку сегодня, — добавляет он непоследовательно, как обычно. — Не пей так много, как обычно пьешь, ты слишком тонкий для всего этого алкоголя, — упрекает Азирафаэль, поскольку был свидетелем нескольких ужасающих утренних картин. — Хочешь пойти, чтобы убедиться, что я выпью достаточное количество алкоголя? Азирафаэль хмурится, щеки розовеют при этой мысли; рука, обернутая вокруг талии Энтони всю ночь, прижимать его к стене, чтобы изменить его душу жесткими поцелуями, шептать развратные обещания в его покрасневшие уши, одной рукой вниз по его штанам. Вернуться обратно домой, чтобы освободить его из этих ужасно узких штанов, боготворить его бедра, его восхитительный член твердый и позабытый между ними, трахать его, превращать его ни во что иное, но в хнычущую лужицу беззастенчивой страсти. Мальчики были так драгоценны, когда они были беспомощны, когда они полностью отдавались ему, будь прокляты страх и милосердие. — Мне кажется с трудом, что я буду желанным гостем на таком мероприятии, такой душный старик, как я. — Мы можем накрасить тебя, и ты будешь на десять лет моложе. Я хорош с макияжем. Дорожки туши на его мокрых вещах, размазанная помада на члене Азирафаэля, пока он качает головой, неряшливо и небрежно, как может только мальчик. — Я уверен, что так и есть, мистер Кроули, но думаю, что отклоню твое доброе предложение в любом случае, если только ты не будешь ужасно обижен. В конце концов, ты принес мне такую красивую пару, — он улыбается, показывая книгу. Энтони хмурится и дуется, действительно дуется, надутые щеки и все такое. — Ты собираешься устроить истерику, потому что я сказал нет, мистер Кроули? Как некрасиво с твоей стороны. — Нет, — сказал он, опасно близкий к истерике. — Я просто хотел, чтобы ты сделал что-нибудь веселое. Заводится сирена, кричит. — И я очень благодарен за это, — он не должен говорить этого, он должен обескуражить мальчика, но он этого не делает. — Но я думаю, что это было бы довольно неуместно. — Будь моим гостем, потрать свою жизнь на свои тупые книжки, — Энтони огрызается — и, вместе с этим, разворачивается и топает прочь. Азирафаэль, как обычно, смотрит ему вслед. Когда Энтони застенчиво возвращается к стойке, пару часов спустя, бормоча извинения, Азирафаэль думает о том, чтобы поцокать языком, как строгий профессор латыни, сказав, что он довольно разочарован им, что он заслуживает шлепков по своей обнаженной заднице, чтобы научиться, как стоит разговаривать со взрослыми. Он представляет, как глаза Энтони распахиваются и становятся мокрыми, но он подчиняется, чтобы заслужить его любовь, полный страха и раскаяния. Мальчик всегда так стремился угодить после того, как вспышки гнева брали над ним верх. Азирафаэль бы заверял его, что он любим, даже когда он был непослушным, но это не остановило бы его от шлепков по мальчику, долгих и сильных, оставляющих Энтони всхлипывающим беспорядком на его коленях. Он бы не попросил Азирафаэля остановиться, потому что знал, что неуважительные мальчики заслуживали наказания. Он задавался вопросом, осталась ли у него его школьная форма. Он все еще ничего не сказал. — Все в порядке, дорогой мальчик. Ты сейчас идешь на вечеринку? В конце концов, это вечер пятницы. — Неа, — он жмет плечами. — Не очень заинтересован. Собираюсь пересмотреть "Дрянь" опять. Азирафаэль моргает. — Так зачем тогда приглашал меня? Мальчик снова жмет плечами, но нигде нельзя найти его прошлую уверенность. — Без причины. Это было легко и приятно, представить себе все варианты ответов, все возможности сценария. Но Азирафаэль просто улыбается, в безопасности за священным убежищем своей стойки, и желает Энтони чудесных выходных. Энтони закатывает глаза и крадется прочь, но желает Азирафаэлю хороших выходных в ответ, прежде чем холодный воздух поглощает его, снаружи единственного места, которое они могут разделить.)

*

Май тает в июнь, дни становятся длиннее, и ноги мальчиков еще более длинными. Азирафаэль надеялся увидеть Энтони, но он не видел мальчика почти две недели. Он не знает его друзей, он даже не знает, есть ли они у мальчика; он никогда не видел Энтони в компании ровесников, но это вряд ли что-то означает. Он беспокоится, конечно он беспокоится, но есть не только это, есть что-то другое, о чем он пытается не думать. Он тоскует по тому, чего не произошло с Энтони. Какой ущерб он мог бы нанести? Просто поцелуй, просто прикосновение к губам. Вряд ли что-то грязное, едва ли грех. Он позволил страху завладеть им, и, вместе с этим, разрушить. Он бы не испортил мальчика, он бы любил его так, как любит сейчас. После необязательной серии расстроенных вздохов и кислых взглядов на всех, кто осмеливался заговорить с ним, тело Азирафаэля напоминает ему о том, чтобы растянуться, и, после долгого зевка, важно немного освежиться тоже. Хороший всплеск холодной воды выдернет его из его жалкого положения, он уверен. Он находит Энтони выгнувшимся напротив стены в туалете для персонала, его ноги вокруг талии другого мальчика. — Ох, — стонет Энтони, его глаза сияют. — Приветик, мистер Фелл. Другой мальчик отплевывается и замирает на месте, пялясь на Азирафаэля с паникой на лице. — Мистер Фелл! Я… мы… Энтони сказал, что дверь была заперта! — Я соврал, очевидно, — говорит Энтони, закатывая глаза, как будто не было очевидным не доверять ему с самого начала, такому грязному демону, как он. — Но эй, теперь у нас есть наблюдатель, и тебе нравятся подобные вещи. Азирафаэль, тоже замерший, чувствует ярость другого мальчика, напряжение в его руках и ногах. Он собирается ударить Энтони, или по крайней мере планирует это из-за насмешек и обмана. Он высвобождается от хватки на талии Энтони, и выносится прочь из уборной прежде, чем Азирафаэль может ударить его. Тишина густая, как сливки; Энтони трет рукой по губам, стирая последние полоски помады. Он осмеливается взглянуть на Азирафаэля, бросая ему вызов — Азирафаэль не уверен, что он пытается получить из этого, но уверен, что Энтони тоже не знает. И снова его грубая корка отслаивается, оставляя пучок обнаженных нервов и пустых артерий. — Ты сказал забыть все о тебе, — выплевывает он, голые губы и распахнутая душа, обвиняя Азирафаэля во всех бедах на Земле, потому что он не осмелился посвятить себя Энтони. — Ты точно мастер искажения и обмана, мистер Кроули, — произносит Азирафаэль, его язык дрожит за его зубами. Мальчик старается изо всех сил, чтобы живьем снять с него кожу — и ему удается. — Почему это? У меня были нужды, и ты не удовлетворил их, хотя говорил, что сделаешь что угодно для меня. Я просто нашел другой выход. — Это не оправдание для поведения такого рода, мистер Кроули. Энтони усмехается. — Я ничего не делал. Просто быстрый перепих в туалете. Миллионы людей занимаются быстрыми перепихами в туалете каждый день. — Он был твоим парнем? — Азирафаэль может услышать себя, спрашивающего это, безнадежный и глупый. Если этот мальчик действительно парень Энтони, мир будет разбит. Энтони усмехается. — Если я скажу, что он мой муж, ты собираешься позволить этому сойти с рук? Так чопорно и корректно с вашей стороны, мистер Фелл. — Я не хочу, чтобы ты удешевлял себя с людьми, которые не заботятся о тебе. — Потому что ты очевидно заботишься, конечно же. — Конечно, я забочусь. Как бы сильно он не хотел, Энтони не отвечает. Есть что-то нервирующее в правде, что-то, что он не может переварить, потому что она слишком сырая, колючая и тяжелая. Азирафаэль сказал, что заботится о нем, и он не чувствует никакой лжи, что над ним снова не издеваются, и это больно, потому что он не знаком с неподдельным интересом, с теплотой и прикосновениями, не заряженными сексуальными желаниями. Азирафаэль знает так много, или, по крайней мере, сделал вывод из тщательного изучения души мальчика. — Конечно я забочусь, Энтони. — Нет, ты нет, — говорит Энтони с нетерпеливой раздражительностью с голосе. — Очевидно нет, иначе ты бы поцеловал меня, когда я просил тебя. О, так вот что это. Энтони отдал себя целиком, чтобы отомстить Азирафаэлю за его отказ, показать, что он отпустил и потерял. Азирафаэль делает шаг к нему, скрип его кожаных туфель отдается эхом в пространстве между ними, как угроза. Воздух вокруг него горит и шепчет, возьми его здесь, сейчас, отметь его, сделай его своим. Он не может; только ребенок верит, что всякая потребность и каприз — приказ для себя и мира вокруг себя. (не только дети, но, видимо, и мальчики.) — Ты знаешь, что мы… — Не смей говорить, что мы не можем, — Энтони шипит, возвращаясь обратно к себе, обратно к своей огрубевшей и потрескавшейся коже. — Это- мы не в фильме. Ты не собираешься страдать из-за того, какой ты старый, мне полностью поебать на это, и тебе тоже. Я вижу, как ты смотришь на меня, как ты помещаешь каждое мое ебаное движение под свой микроскоп. Азирафаэль не может ничего сделать, кроме как признать свое поражение. Все его тело целиком теперь — белый флаг. Он сдается мальчику, потому что нет другого пути, каким он может уйти отсюда живым. — И как я смотрю на тебя, мистер Кроули? — Как на добычу. Я слышу, как ты воешь обо мне. Азирафаэлю нужно сбить эту дерзкую ухмылку прочь с его лица, прежде чем он начнет терять последнюю унцию терпения, которая у него есть. — Ты отвратительно уверен в себе, мистер Кроули. — Просто потому что ты не видишь себя, не означает, что другие не могут, и я это прекрасно вижу. Нечто, прежде спрятанное между его легкими, ломается. Азирафаэль делает три шага вперед и Энтони вздрагивает, внезапно напуганный настоящим миром, правдой, до которой он был так голоден. Азирафаэль болезненно радуется этой крохе власти, которую он все еще имеет над мальчиком, над собой. — Тогда докажи мне, что ты, как ты выразился, не ребенок, Энтони. Подойди сюда и поцелуй меня. Зрачки такие широкие, что глаза выглядят почти черными, Энтони сглатывает и скользит вперед, рот слегка приоткрыт. — Я не ребенок, — говорит он, о, так сладко и беззащитно. — Так ты и сказал. Целует Энтони скромно, чувствительно, но у Азирафаэля нет терпения для этого; он хватает подбородок Энтони, и, проще говоря, пожирает его, как человек, приговоренный к смерти, поглощал бы свой последний ужин — не будет больше других поцелуев, не будет времени, которое можно было бы потратить на нежность и вдумчивость. Мальчик умолял об этом, и Азирафаэль больше не настроен оттягивать. Как он подозревал, Энтони весь напоказ и никуда не годится; он стонет, задыхающийся и краснеющий, и хватается за рубашку Азирафаэля; его поцелуи — небрежное изучение новых земель. — Мистер Фелл, — пытается он произнести, может, взмолиться о пощаде, но Азирафаэль не собирается давать ее ему. Он впивается в его бедра, и Энтони начинает взбираться на него, отчаянный, какими могут быть только мальчики. Энтони слишком прекрасен, чтобы быть поглощенным в туалете, как если бы он был дешевой шлюхой в конце аллеи. К некоторым тарелкам нужны золотые ложки и время, но Азирафаэль знает, что он не сможет выждать достаточно долго, чтобы взять его (его) мальчика в свою спальню. Просто еще немного, просто немного хороших дразнилок в наказание. — Я не буду трахать тебя тут, Энтони, — хрипит он, и Энтони хнычет, уже желающий отдать себя целиком, полностью. Азирафаэль ласкает его подбородок, линию его челюсти. — По двум причинам: потому что я хочу смаковать тебя… — Ты нелепый- --… и потому что я хочу, чтобы ты был уверен в этом. — Я- — Тише. Энтони закрывает свой рот так быстро, что щелкают зубы. — Я встречусь с тобой там, где ты впервые попросил об этом, после того, как я закрою библиотеку вечером. Мальчик толкает свой рот напротив его, и затем спрашивает голосом тихим и полным надежды. — Обещаешь? Нежна ночь, и еще нежнее смущенный молодой человек, напуганный, но все еще смелый в его голодных поисках жизни. — Я обещаю, — Азирафаэль улыбается, растягивая щеки, розовая пыль на его языке. Он целует раскрытую ладонь Энтони. — Я обещаю. А теперь возвращайся к учебе, ты уже потратил так много драгоценного времени на свои глупые игры. — Это твоя вина, мистер Фелл, — бормочет Энтони, надуваясь. Он самый завораживающий дующийся человек, которого Азирафаэль когда-либо встречал. — Оправдания, оправдания. А теперь иди. Энтони подчиняется. Сердце Азирафаэля наконец начинает биться, как человеческое.

*

Время, определенно, было создано богом-обманщиком, а не Всевышней, потому как тянулось оно для Азирафаэля почти болезненно. Он огрызнулся на бедную молодую женщину, когда она просто спросила когда ее книги должны быть готовы, и он отдал ей свой шоколад, чтобы загладить свою вину, настолько невозможно было стряхнуть чары Энтони над ним. Ключи выпали из его трясущихся рук три раза, прежде чем он сумел закрыть дверь, и библиотека осталась пустой и тихой на ночь — или это было тем, во что поверит мир. Кампус затихал, выцветая из ярко-зеленого в более успокаивающий персиковый. Вдох, выдох. Его шаги отдавались эхом в пыльной тишине, его сердце колотилось в ребра; прежде чем он даже успел подумать о том, чтобы переступить порог, он заметил волосы Энтони, стянутые наверх при помощи пары ручек, томная чувственность его шеи обнажилась природе. Он читает книгу, такой оторванный от мира, что он не слышит Азирафаэля позади. У Азирафаэля нет выбора, кроме как оставить поцелуй на загривке Энтони, и он вознагражден сладчайшим смешком. — Подумал, что ты никогда не придешь. Думал, ты меня развел, — он улыбается и оборачивается. Азирафаэль пытается ответить, но его рот находит короткий путь к шее Энтони. — Как я мог оставить тебя тут, в одиночестве, дорогой? — умудряется произнести он между поцелуями, его руки уже лежат на талии Энтони, нежно подталкивая его к книжным полкам. — Нет другого места в целом мире, где я бы предпочел быть сейчас. — Льстец, — мурлычет мальчик. — И слащавый. Пальцы Азирафаэля соскальзывают под рубашку Энтони, вырисовывая круги на его пояснице. — Я с гордостью принимаю оба. Губы движутся вниз, с уха ниже по его челюсти, легчайший намек на зубы, когда хныканье Энтони тает в драгоценные всхлипы. — А теперь, мой мальчик, я должен спросить, — он вздыхает, когда Энтони начинает притираться к нему, выдергивая его в реальность, даже если это самая сложная вещь в жизни, которую он совершал. В его руках самое захватывающее дух создание, мягкое и податливое, губы слегка раздвинуты и ожидают присвоения, и ему нужно быть уверенным, что мальчик хочет его, даже если это просто формальность для его собственного спокойствия, такого эгоистичного человека, как он. — Ты уверен? Энтони громко смеется. — Да, да, мистер Фелл, я уверен в этом больше, чем в высадке на луну. А теперь, пожалуйста, разрушь меня. Ох, разве он не идеален. Азирафаэль тянет за воротник рубашки Энтони, чтобы поцеловать его ключицу, глубокую впадину, из которой однажды он хочет слизывать и пить вино. Он раздвигает бедра Энтони, нежно проталкивая колено между ними и Энтони толкается обратно, потираясь своей эрекцией об его, выстанывая в их поцелуи. Мальчики всегда в такой спешке, всегда преследуют кроликов и торнадо; но Азирафаэль недалеко от него ушел, руки его ласкают прекрасные ягодицы, о прикосновении к которым он мечтал бессчетное количество раз, пальцы движутся между ними, бледный призрак толчка. Что-то ужасное, что-то невыразимое ревет внутри него, он хочет мальчика, он готов толкнуть его на четвереньки — но Энтони выдыхает тихое «так много для смакования, ха…», пытаясь замаскировать это под смешок, но проваливаясь. Азирафаэль останавливается. Получается, ему позволено? Это возможно — разжечь огонь по ветке за раз, без масла, избегая взрыва? Может ли он разобрать мальчика на части кусочек за кусочком, поцелуй за поцелуем? Он думал, что не станет, потому что боялся, что Энтони ускользнет прочь из его хватки, превратится в пену морскую. — Это то, чего бы ты хотел, драгоценный? — шепчет он напротив уха Энтони, зажав мочку в зубах. Энтони резко вдыхает, не отвечая, но вместо этого ярко краснея. — Ты бы хотел, чтобы я направил тебя, Энтони? — он спрашивает сливочным голосом, капающим Энтони по плечам, его губы оставляют после себя крошки сахарного печенья, пока он целует лицо Энтони от уха до шеи; медленно, медленно, медленно. Энтони скулит. — Ты бы хотел, чтобы я показал, как хорошо я могу заставить тебя чувствовать себя? — мальчик выжидает, прежде чем сдается самым маленьким кивком. Щеки пылают также ярко как и солнце, Энтони целует Азирафаэля, отвлекая его от дрожи, которая пробегает по телу. Азирафаэль улыбается у виска Энтони, целует его, целует его лоб. Обхватывает руками бордовое лицо. — Ты невероятно прекрасен, Энтони, — говорит он, поцелуи как запятые между словами; если это сон, он хотя бы сможет удовлетвориться своей собственной храбростью. — Такое чарующее создание, — он целует кончик носа Энтони. — Я до конца не могу поверить в свою удачу. — Как я уже говорил, как слащаво, мистер Фелл, — Энтони хихикает шепотом, пока обнажает свою длинную, бледную шею, умоляя о метке, о покорении — как его тела, так и его души. Энтони, восхитительный искуситель, раздвигает ноги шире, и Азирафаэль находит свое место прямо там, грудь к груди, сердце к сердцу. Замедлившись, их поцелуи нежны, как анютины глазки. Теперь Азирафаэль может как следует распробовать его, пируя маленькими вздохами и стонами, вибрирующими под языком Энтони. Это почти трогательно, как послушен мальчик под его руками, какой надежной хватке он позволяет быть на своей талии; он приветствует все с закрытыми глазами и открытым сердцем. Когда Энтони, нетерпеливая штучка, сжимает член Азирафаэля в ладони и стонет свою признательность, Азирафаэль берет его запястье, кусает его, пока свободная рука терпеливо проходится по ремню Энтони. Мальчик вновь начинает тереться о колено Азирафаэля, пара хнычущих пожалуйста скатываются с его губ. — Хочу тебя, мистер Фелл… — Разве, милый? — цепочка поцелуев вдоль линии его челюсти, затем от его подбородка к лбу. Ресницы Энтони трепещут, когда Азирафаэль не целует их, преданные отсутствием прикосновения; он целует его закрытые веки. — Ты хочешь меня? От его подбородка до полости его шеи; Азирафаэль снимает рубашку Энтони и целует его горло, его грудь, нежно прикусывает над пупком. Какое зрелище он представит в его собственной постели, его молочная кожа покрыта тончайшим шелком и кружевом, готовым быть стянутыми и сорванным прочь с его тела. — Да, да, пожалуйста… — Мой прекрасный мальчик, — осмеливается произнести Азирафаэль, капля собственничества в его хриплом стоне. — Ты хочешь меня, — выдыхает он в ждущий рот Энтони. — Или ты нуждаешься во мне? Ты знаешь разницу? — Не знал, что ты тоже дразнишь, — Энтони хнычет, скандирует своими бедрами. — Пожалуйста, мистер Фелл, ты нужен мне, пожалуйста… — Обернись для меня, любимый. Что-то пурпурное взрывается внутри зрачков Энтони, сбитое дыхание и улыбка. Азирафаэль все еще полностью одет, но, в это мгновение, нет ни единой его части, что не была бы обнажена и погружена в желание. Есть что-то первобытное, природное в том, чтобы взять мальчика сзади, оседлать его, как маленького зверька для размножения, животный инстинкт, которому он обязан подчиниться — и мальчик ощущает это так же сильно, как и Азирафаэль, склоняясь над книжной полкой, свободное ожерелье из натужных стонов, пока Азирафаэль целует его шею, расстегивая его до невозможного узкие штаны и медленно, медленно спускает их по его напряженным бедрам. Кожа Энтони гладкая под его пальцами, такая вкусная, что он хочет ее съесть. Запах мальчика легко напевает вокруг них; Азирафаэль оставляет поцелуи с раскрытым ртом от задней части его шеи к его пояснице. — Ты готов, мой драгоценный? — спрашивает Азирафаэль, голос его — цветение вишни. — Могу я? — спрашивает он менее осторожно, рука на эрекции Энтони, другая скользит ниже по белью Энтони, где кожа его кипяще-горячая, влажная и нежная. — Я не хочу причинить тебе боль. — Я хочу, чтобы болело, — раздраженно стонет Энтони, сильнее наклоняясь вперед, его лоб полностью прижат к полке, представляя его постыдно испорченным. — Я хочу чтобы вы отметили меня, мистер Фелл. Азирафаэль, наполовину сошедший с ума, шлепает его по бедру, зарабатывая удивленный тихий взвизг. (звучит так же идеально, как он и представлял.) — Ничего из этого, Энтони. Я не хочу навредить тебе. — Ты бы не смог даже если бы захотел, просто пожалуйста, мистер Фелл, пожалуйста- Энтони шипит, когда палец скользит в его тугое тепло, и потребность уничтожить его наполняет Азирафаэля в тот же момент. — О, драгоценный, — стонет он вместо этого в шею Энтони, пока медленно открывает его, и Энтони качается назад, проглатывая его пальцы. Азирафаэль целует его спину, венец его волос. — Мой прекрасный дорогой мальчик, ты так хорошо справляешься, ты такой красивый… — Ничего я не- о, блять, дай мне больше, пожалуйста, больше- Азирафаэль берет подбородок Энтони и влажно целует его, пока добавляет следующий палец. Это мокро, запутанно и абсолютно грязно. Энтони настолько перегружен, что не может ничего, кроме как стонать так сильно, что его растянутые гласные клеймят кожу Азирафаэля, воздух вокруг них мерцает. Когда Азирафаэль начинает трахать его, Энтони не может продержаться и момента перед тем, как кричит. Азирафаэль почти режет свои ладони пока удерживает бедра Энтони, прижимая его к месту. В более осознанный момент Азирафаэль будет шептать все виды грязных вещей в ухо мальчика, восхвалять его тугую задницу, нашептывать какая он хорошенькая шлюшка, как чудесно он раскрывается для него вот так — но, пока Энтони не может сделать ничего, кроме как вертеться от удовольствия под ним, Азирафаэль только толкается, толкается, толкается. Кудри Энтони прилипают к его спине, соленую кожу Азирафаэль покрывает теплыми поцелуями. — Вот так хорошо, мой дорогой? — умудряется произнести он, пока берет член Энтони в свою руку, и мальчик шипит. — Ты так хорош для меня, такой хороший — ебать, Энтони… — Язык, мистер Фелл, — Энтони хрипит со смешком. — Такой грязный рот… — О, но тебе он нравится, — Азирафаэль толкается сильнее, глубже, его бедра шлепают о бедра Энтони. — То, что я говорю, не так ли? Мой чудесный мальчик… Азирафаэль облизывает и кусает топографию собственничества на плечах Энтони и шее, обещает себе отметить бедра Энтони так скоро, как сможет — отметить его так глубоко, что другие мужчины даже не осмелятся взглянуть на него, взятого и присвоенного. — Скажи мне, когда будешь близко, любовь моя, — он шепчет, его движения замедляются, чуть более томные. — Я хочу увидеть твое лицо, когда ты кончишь для меня. — Не хочешь сперму на всех твоих драгоценных книжонках, — умудряется произнести Энтони, пока переворачивается и торопливо стягивает штаны ниже, снимая. Он оборачивает свои ноги вокруг талии Азирафаэля и свои руки вокруг шеи Азирафаэля. Он запрокидывает голову назад, и Азирафаэль сосет еще один синяк на его адамовом яблоке. Он свободно кричит, его голос не больше, чем наэлектризованная пыль, рог изобилия беспорядочных слов и гортанных звуков. Он самый восхитительный концерт. Головой Азирафаэль зарывается в изгиб шеи Энтони, изливаясь в него не сильно позже собственного оргазма Энтони, полумесяцы его черных ногтей слегка болят на плечах Азирафаэля. Он ловит Энтони прежде, чем он смог бы рухнуть на пол. Энтони словно привязан к нему, пока он пытается восстановить дыхание и Азирафаэль целует его голову, его виски, его лоб. Они садятся, и Энтони заползает в руки Азирафаэлю. Посторгазменные ощущения медленно тают между ними, как белейший сахар; Энтони тычется носом в шею Азирафаэлю, словно маленький котенок лижет между ухом и ключицей. — Ты в порядке, мой дорогой? — спрашивает Азирафаэль, оттягивая прядь волос за ухо Энтони, лаская его щеку, его шею; веснушки как крошечные звезды разбросаны по его лицу и почти теряются в ярком цвете его щек, Энтони еще не отдышался достаточно, чтобы произнести что-нибудь. Он отдыхает, его голова покоится под подбородком Азирафаэля, и он мычит что-то, что звучит как низкое, богатое урчание. — О, мой драгоценный мальчик, — воркует Азирафаэль. — Можешь кивнуть для меня, если тебе не слишком больно? — Я в’п'рядке, мистер Фелл, — бормочет мальчик, его голос такой же теплый, как и карамель, напротив шеи Азирафаэля. — Идеально. Энтони все еще витает где-то в облаках, розовое сияние отдается в его костях. Азирафаэль оставляет его там, целуя оставленные им же любовные укусы, словно запечатывая их бессмертным воском как любовные письма с пятнами вина на них. — Можем мы остаться тут ненадолго? — спустя время шепчет Энтони, играясь с блондинистым завитком под ухом Азирафаэля. — Пожалуйста, мистер Фелл? — добавляет он, прекрасно зная, что Азирафаэль ни в чем не откажет ему когда он использует этот голос юной лани. — Конечно, мой дорогой. И ты можешь звать меня Азирафаэлем, если хочешь, — он усмехается. — Теперь формальности звучат немного нелепо. Энтони жмет плечами. — Мне нравится мистер Фелл. Звучит больше как из порнушки, если ты зовешь меня по имени а я зову тебя мистером Феллом. Азирафаэль, ахая от притворного возмущения, хлопает его по обнаженному бедру. Он медленно осознает действительность в которую загнал себя сам, с коленями, полными урчащего мальчика, который просит его обнимать его еще немного и усмехающегося над дешевыми шутками. — Таким образом, я полагаю, ты выбрал первого пожилого мужчину в твоей доступности просто чтобы выполнить свои фантазии? Энтони снова мычит и ждет, обдумывая свой ответ. — И что тогда? Ты очевидно выбрал меня потому что я кусок горячей задницы, не так ли? Азирафаэль стискивает бедро, которое до этого шлепнул, и смеется. — Вы никогда не узнаете, мистер Кроули. — Нет! — Энтони пищит, выпрямляя спину, его лицо сморщивается в самом серьезном хмуром выражении. — Энтони! Мое имя — Энтони! Ты все время звал меня Энтони! Я не хочу возвращаться к мистеру Кроули! Азирафаэль коротко целует его в губы. — Тебе действительно понравилось, не так ли? — Да, — вздыхает Энтони, закатывая свои глаза, фальшивое очаровательное раздражение; мальчик хороший актер. — Мне теперь нужно будет говорить «пожалуйста» каждый раз, чтобы ты звал меня по имени? Будто это слишком сложное имя, чтобы его запомнить. — Ну, ты умоляешь так мило, так что будет позором не воспользоваться твоим даром. Энтони ухмыляется. — Старый извращенец. Они снова целуются, теплый оранжевый свет из окон словно акварель на их телах, и поцелуи их медленные и липкие. Энтони играется с пуговицей на рубашке Азирафаэля, бормоча что-то о том, как хорошо она ощущается и как хорошо она бы смотрелась на нем. — Твои плечи такие широкие, мистер Фелл, — и Азирафаэль резко вдыхает, тысячи копий одной и той же картинки выскакивают перед глазами. Энтони двигает бедрами, просто на пару мгновений, просто чтобы быть чертовски дразнящим. — Знаешь, — он облизывает свои губы. — Я могу делать действительно странные вещи моим языком, мистер Фелл. Азирафаэль быстро целует его, хриплый смех между ними двумя. Ему нравится, как легко теперь ему смеяться. — Возможно в следующий раз, дорогой мальчик. Я даже не до конца уверен, что смогу ходить в ближайшее время. Энтони драматично дуется и Азирафаэль влюбляется в него, поток стрел Купидона сквозь его сердце. — Это мне за выбор старого мужчины. Хотя, отличный член. — Спасибо, дорогой, очень мило с твоей стороны так сказать. Энтони целует его под подбородком, вдоль линии челюсти. Есть странная смесь голода и спокойствия в его поцелуях, но, что важнее всего, есть просьба об убежище, о том, чтобы его удерживали как можно ближе под крылом Азирафаэля. — Зови меня Энтони. Мне нравится твой шикарный акцент, когда ты произносишь мое имя. — Действительно, Энтони. Энтони вздыхает, целуя его щеки. — Еще раз, пожалуйста? — Энтони, — выдыхает Азирафаэль. — Энтони, Энтони, Энтони. Его мальчик урчит так громко, что Азирафаэль может почувствовать вибрацию. (его мальчик звучит даже лучше чем Энтони.) — Тебе и правда нравится твое имя, да? Энтони краснеет настолько что это почти смешно, не в силах больше выдержать взгляд ему в глаза. О, что за очарование. — Это не так, — бормочет он. Азирафаэль гладит его горящую щеку. Солнце медленно катится к закату, и Азирафаэль надеется никогда не проснуться; он не хочет заканчивать день, он не хочет возвращаться в реальный мир, где каждая секунда отдельно от мальчика это момент агонии, потраченный момент. Он проводит пальцами сквозь спутанные, но все еще чарующие кудри Энтони, и щекочет его за ухом. — И о чем же это все тогда, Энтони, дорогой? Энтони возится с запонками Азирафаэля, легонько покачиваясь у него на коленях. — Это… это ощущается так, словно мы знаем друг друга. И… и, и мы, типа, близки. Это тупо. Это… вы мне нравитесь, мистер Фелл. Типа, сильно. Азирафаэль безмолвен на мгновение — всего секунда прежде чем все его тело утопает в привязанности к этому нелепому мальчишке перед ним, открытому и дикому, когда дело доходит до секса, и все же сейчас он даже не может взглянуть на него. — Ох, любовь. — Ага, ага, — ворчит Энтони. — Не надо сейчас становиться таким сопливым из-за меня. Затем он ждет. Он ждет чтобы Азирафаэль сокрушил все его мечты или дал им жизнь, взрастил их из семян в высочайшие деревья или срубил их на корню. Азирафаэль целует его так глубоко, что это заставляет удивленный стон вырваться от горла Энтони. — Ты мне тоже нравишься, — он улыбается. — Я правда не могу описать, насколько ты мне нравишься, мой драгоценный мальчик. — Спорить готов ты говоришь так всем хорошеньким парням, которых встречаешь, — бормочет Энтони; он не смотрит на Азирафаэля потому что, Азирафаэль в этом уверен, готов заплакать. — Для меня есть только один хорошенький мальчик. Энтони улыбается и затем прячется в руках Азирафаэля, словно от стыда; но Азирафаэль чувствует его сердце, бьющееся как у мыши, песня любви такая же старая, как сама любовь. — Обещаешь? — Я обещаю. Когда придет Ночь, она найдет их целующимися на полу, ее сестра Луна будет приглядывать за ними, благословляя их; она будет наблюдать за ними еще много, много ночей, направляя их к свету. («Так… что насчет перекусов в библиотеке теперь, когда я игрушка для траха у библиотекаря?»)