В памяти

Наша жизнь — это лишь то, что мы о ней можем вспомнить, это только наши воспоминания. А мы сами — по крупице состоим из людей, встретившихся нам на жизненном пути, и оставивших свой след: воспитание, мнение, привычки, фразы, мысли, шутки, взгляд на мир, образ жизни, правила, триггеры и прочее. Уникальный набор из встреченных людей и их отпечатков выстраивает нашу личность и делает нас теми, кто мы есть. А теперь представьте, что у вас отобрали воспоминание лишь об одном человеке, но этот человек вам был знаком с детства и сопровождал вас каждый возрастной период. И сделали это с вами в одно мгновение. Был, и нет. Как это отразится на вас? Учитывая, что ваша жизнь — это всего лишь ваши воспоминания, а вы — это набор черт и качеств, которые взяли от людей. Если вы забываете значимого для вас человека так, будто его никогда и не было в вашей жизни, значит его влияние на вас за все эти годы просто испарилось. Вы его просто не помните, не знаете. Так как он повлиял на вас? Верно. Никак. В таком случае, действительно получается, что прежний вы, и нынешний вы — две разных личности, и нынешняя прежнюю не знает. Откуда все эти изменения теперь понятно. Только вот от этого никому не легче. Да, понятнее, но не легче. Можно ли вернуть всё назад и отменить действие причуды? А если не получится, то как быть дальше? Изуку то будет легко, у него будто ничего в жизни и не поменялось, только остальные теперь странно к нему относятся. А этим остальным будет туго, привыкнуть к человеку, который перестал быть собой всего за несколько дней без сознания, очень сложно, дело это не быстрое, придётся буквально заново знакомиться и учиться общаться по новому, изучать незнакомые повадки знакомого человека. Присутствие Бакуго в жизни Мидории сильно повлияло на его становление и не в лучшую сторону. Особенно с началом подросткового возраста в средней школе. Характер Кацуки всегда был не подарок, но обострение пошло после начала пубертата. Бакуго — ядовитый корень, долгие годы отравлявший его самоощущение. Каждый день унижений, от детских насмешек «беспричудный Деку», до взрывов, оставлявших ожоги на коже и душе — выстраивал защитные барьеры в психике Изуку. Средняя школа. Бакуго пинает потрёпанную тетрадь Изуку по героям. — Опять рисуешь своих жалких «героев», Деку? Мечтаешь? Ха! Даже муравей полезнее тебя! У него хотя бы сила есть! Изуку подбирает тетрадь, его голос дрожит. — К-Качан... Я просто верю, что... Бакуго взрывает страницу у него в руках. — Веришь? ВЕРЬ В ЭТО! — указывает пальцем на пепел. — Ты — ноль. Никто. И умрёшь никем. Запомни: ты даже прыгнуть с крыши не сможешь — сломаешь ноги и станешь обузой матери! Изуку плачет молча, прижимая обожжённые пальцы к груди. Он запомнит эти слова на годы. Рефлексы жертвы, как физическое их проявление, так и эмоциональное — стали базой. Вздрагивание при резких звуках (отзвук взрывов), автоматическое прикрытие головы руками. Мгновенная покорность при крике Бакуго — будто мозг отключал волю, возвращаясь в состояние запуганного ребенка. Навязчивая фиксация на анализе всего и всех также стала способом защиты, за счёт мизерного ощущения контроля ситуации. Каждый крик «ДЕКУ!» впивался в подкорку металлическим дротиком. Изуку замирал, как кукла с перерезанными нитями. Анализ поведения Бакуго был не стратегией, а молитвой: «Позволь понять тебя, и тогда ты, может быть, не разорвёшь меня на части». Это занятие стало его одержимостью, тетради с разбором причуд и Бакуго были не просто заметками героя... Это был код выживания. Изуку подсознательно верил: если предугадает каждый шаг Каччана, тот не сможет его уничтожить. Слепая вера в его «идеальность» дорого обходилась. Даже осознавая жестокость Бакуго, Изуку боготворил его силу, она была самой крутой среди детишек, и это ощущение значимости с годами не пропало, а только укрепилось. Это создало комплекс вечного догоняющего — он рвал связки не ради себя, а ради убеждения «я должен стать достойным его уровня». Плач стал не слабостью, а криком запертой ярости. Он разучился выражать гнев иначе, ведь любая попытка стоять за себя каралась вдвойне. Он был хилый низкий пацан против крутого парня с крутой, подстать, причудой. Лицей U.A. Первая победа Изуку (после боя с Тодороки). Изуку, весь в бинтах, сияет. — К-Качан! Видел? Я смог... Бакуго резко останавливается и не глядя выплёвывает: — Смог? Обосрался и еле выжил? Не смеши. Ты сломал себе всё, чтобы ПРИКОСНУТЬСЯ к настоящей силе. Жалко смотреть. Сияние гаснет. Изуку сжимает кулаки: «Он прав... Это была не победа. Это отчаяние». А ведь даже получив Один за всех, Изуку измерял прогресс вопросом: «А что скажет Каччан?». Его амбиции питались не мечтой, а неосознанным страхом снова стать «никем» в его глазах. Ориентиром в его жизни стали не личные амбиции и желания, а чужое мнение, из чего следует, что расслабиться он не мог, это постоянная гонка, борьба за одобрение. Общежитие. Признание Всемогущего. Изуку, плача, рассказывает Бакуго правду о причуде. — Поэтому Всемогущий выбрал меня! Я хочу стать достойным... Бакуго заливается смехом, полным яда. — Достойным? ДАЖЕ ОН ПОДАРИЛ СИЛУ КАК МИЛОСТЫНЮ! Ты вечный нищий, Деку. И это всё, что ты заслуживаешь — подачки! Изуку замолкает. Его величайшая радость превращена в грязь. Он больше никогда не попытается делиться с Бакуго сокровенным. Даже став героем, он носил Каччана в себе как пулю, которую нельзя извлечь. Но всё переменилось, и главной причиной послужило то, что исчез стержень травмы, вокруг которого годами формировалась его психика. Будто уплотнённая кожа нарастает вокруг стержневой мозоли, желая защититься, приспособиться, и это помогло к ней привыкнуть, но наступать каждый раз всё равно больно. Сейчас нет воспоминаний о Бакуго — нет и рефлекторного страха, потребности доказывать ценность, патологической фиксации на «идеале». Это всё то, что мешало Изуку обрести уверенность в себе и понять, что сам для себя он чего-то сто́ит. Его новая сила — не в мышцах, а в отсутствии ран. Он не боится ошибиться — ведь в его жизни не было того, кто бы назвал его «бесполезным». Его героизм теперь чист — он спасает людей, потому что хочет этим заниматься, а не потому, что «должен доказать и соответствовать».

***

Первая неделя после возвращения Изуку. Столовая. Бакуго «случайно» ставит поднос рядом с Деку, за тот же стол. Мидория неторопливо доедает рис и поднимает глаза. — Ты занял место Урараки. Она сейчас вернётся. — А тебе какое дело? — раздражённо отодвигает стул и садится напротив. — Никакого. Просто предупредил, — забирает пустую чашу, плавно встаёт, и уходит к Ииде, даже не оглянувшись. Бакуго сжимает ложку так, что она гнётся. Поздний вечер того же дня. Изуку работает над конспектом в комнате отдыха. Обычно в это время в ней уже никого, народ расходился по своим комнатам, но сегодня было не как обычно. В кресле в углу сидел Бакуго и читал. Сколько он так сидел — непонятно, пришёл, когда все ушли, или комната со временем опустела уже вокруг него. Когда Изуку зашёл, блондин лишь на секунду отвлёкся, чтобы окинуть пришедшего взглядом, и вернулся обратно к тексту. Так прошло порядком пары часов, пока Бакуго наконец ни встал, первым нарушив ночную тишину. Проходя мимо Изуку, он нарочно грохает книгой о стол. Мидория даже не вздрагивает, лишь медленно поднимает взгляд, отрываясь от тетради. — Если хотел привлечь внимание — поздравляю. Получилось. Чего надо? Бакуго на мгновение замешкался. —...Ничего. Делай своё никчёмное дело. — Как скажешь, — возвращается к записям. Бакуго молча покидает зал, почему-то с чувством поражения.

***

Следующий день. Урок геройского права. Идёт обсуждение этики. Вопрос от учителя: — Мидория, твоё мнение: герой обязан спасать даже того, кто кричит "не лезь"? Ни секунды раздумий, как Изуку уверенно, без запинки формулирует ответ: — Обязан. Но не ценой собственной жизни. Анализ риска — это часть работы. Спасти одного, погибнув самому, значит оставить сотни других без помощи завтра. Эгоизм тут — не сомнение, а безрассудство. По лицу учителя видно, что ответом он более чем доволен. А вот класс немного изумлён, они всё ещё не привыкли к такому Изуку Мидории. Кацуки, подперев щёку рукой, задумчиво смотрит на зелёный затылок впереди. Взъерошенные кудри при повороте головы завораживающе переливаются под светом потолочных ламп. Кажется, он выпал из контекста урока и перестал слушать ещё полчаса назад.

***

Два дня спустя. Тренировка выносливости. Бег с утяжелителями на стадионе. Изуку и Бакуго оказываются рядом, Бакуго чуть позади, его такой расклад не устраивает, и он идёт на обгон. Довольный собой он смачно спотыкается. Никакого тебе "Каччан, ты в порядке?", "Каччан, ты не ушибся?". Почему раньше раздражало, а теперь кажется, что не хватает? Изуку просто перепрыгивает через него, не сбавляя темпа. Но через десять шагов его тело само разворачивается. Он кричит, даже не думая: — Ноги шире, идиот! Равновесие! Бакуго поднимается, глаза загораются тупой надеждой. "Он помнит...?" Но Изуку уже бежит дальше, лицо — каменная маска, только пульс бешено стучит в висках.

***

Библиотека, вечер. Для себя Кацуки понял, что это идеальное время застать Деку одного, без посторонних глаз, ушей и болтливых ртов. Правда ничего умнее он не придумал, чем "случайно" уронить стопку книг рядом. Вонючее клише, но начинать с чего-то надо. — Эй, Деку! Собери. Изуку смотрит на хаос. — Твоя зона ответственности. — Ты рядом! — И что? Я не создавал беспорядок, — продолжает писать. Бакуго раздражённо пинает книги, одна прокатывается по полу прямо к ногам Изуку. Он поднимает только её и кладет на стол. — Вот твоя. Дальше — сам. И Бакуго даже не обидно. Во-первых, на что он вообще рассчитывал? А во-вторых, Деку запомнил книгу, которую Кацуки читал на днях. От этой мысли стало неожиданно тепло. Значит у него получилось всё-таки обратить на себя внимание, запомниться. "Уже не пустое место?".

***

Следующий день. Тренировочный зал, перерыв. Все вымотаны, вспотели и обмахиваются футболками как могут. Бакуго бросает Мидории бутылку с водой. — Держи, слабак. Изуку ловит, но ставит на пол, пить не торопится. — Не испытываю жажды. — Пей пока дают! Деку берёт бутылку Киришимы, и демонстративно громко произносит: — Спасибо, как раз хотел пить, — делает глоток, неотрывно глядя прямо на Бакуго, после чего его рот растягивается в хитрой, почти кошачьей ухмылке. Дерзко, с азартом. Кацуки с пластиковым хрустом давит свою бутылку, такой наглости он не ожидал. Вода хлещет на пол. Изуку проходит мимо, перешагивая через лужу. А Бакуго так и остаётся стоять столбом. Первый раз за это напряжённое время Деку ему улыбнулся. Да, этот театр одного актёра был сыгран, чтобы его позлить, но факт того, что это было адресовано только для Кацуки — его эгоистично радовало. Губ коснулась легкая улыбка. Кажется, лёд наконец тронулся.

***

Три дня спустя. Все полки на кухне были открыты и изучены Мидорией в поисках пищи. Бакуго входит, когда Изуку уже минуту разглядывает пустую полку холодильника. — Чё уставился? Еды нет. — Констатация факта. Зато чисто, – пожимает плечами как ни в чём не бывало, но не двигается с места. Пауза, Бакуго ковыряет обои, и всё же решается спросить: — Лапшу собираюсь делать...ты будешь? Далось труднее, чем ожидалось. Один крохотный шаг навстречу. Ни разу ничего так вежливо он не предлагал. В дверях замерли, не привлекая внимания, Урарака и Цую, которые случайно застали эту сцену с пакетами в руках. Изуку совершенно расслабленно поворачивает на Бакуго голову. — Спасибо. Но я уже заказал доставку, — достаёт из сумки яблоко и с хрустом надкусывает. Такое рядовое слово, простое, нейтральное. Но в моменте оно показалось странным своей обыденностью. Благодарность без сарказма и чего-либо ещё, мягко, по-бытовому, так, будто они давно живут вместе и такие разговоры на кухне у них обычное явление. Однако, ответ исчерпывающий. "Чёрт!" Буркает про себя Кацуки, сжимает край стола почти до треска, и уходит. Предложение повисло в воздухе. Цую шепчет: — Он только что... предложил еду? Мидории?!

***

Неумелые попытки Бакуго наладить общение с Деку не заканчивались. Первый их нейтральный контакт случился в дождь у ворот. Ливень хлещет как из ведра. Изуку стоит под козырьком. Бакуго выходит из здания, одновременно открывая зонт, и замечает знакомую фигуру. – Э…Замёрзнешь. – Дождь закончится через семь минут. На крыльцо выбегает Киришима, попутно натягивая капюшон: – Бро, дождевик одолжить…? – видит одноклассников и останавливается. Бакуго игнорирует Киришиму и продолжает: – Откуда знаешь? – смотрит на тучи, которые всем видом показывают, что расходиться не намерены. Эйджиро молча смотрит на них, широко раскрыв глаза. Игнор задел его не сильно, но вот интуиция подсказывала, что сейчас лучше оставить этих двоих и не мешаться. Он натягивает капюшон поглубже, коротко прощается и выбегает из-под навеса, собирая кроссовками все лужи. – Радар в телефоне, – достаёт из кармана телефон и показывает экран, на котором изображена карта осадков. На обоях Кацуки успел заметить фотографию, на которой Изуку стоит с мамой и улыбается во все зубы. Раньше там стояло фото Всемогущего. – Хм. Бакуго остаётся стоять рядом. Они молча смотрят на дождь, тишина впервые не ощущается как давящая. Зонт не предлагает. Изуку не просит. Прошло больше семи минут.

***

Принтер в школьном классе предательски сломался посреди печати. Изуку бьёт по нему, нажимает все кнопки подряд и даже вытыкает из розетки и обратно, но безрезультатно. Бакуго лежит на парте и наблюдает за этим цирком, пока наконец ему ни надоедает. Слишком шумно. Ещё немного и он реально этот принтер доломает. Из класса доносится возглас Каминари: – Мидория, не ломай…О, – договорить он не успевает, так как Бакуго уже решительно поднялся со своего места и направляется в ту сторону. – Дай, – он отодвигает Деку плечом, выдёргивает картридж и встряхивает. – Метод сомнительный, – отзывается Мидория. – Зато работает, – вставляет картридж обратно и принтер оживает. Бакуго осматривает свежий текст на предмет дефектов печати и, убедившись, что всё в порядке, протягивает Изуку. – Спасибо, – он аккуратно берёт лист. Их руки почти касаются. – Не за что…, – почти шёпотом произносит Кацуки, провожая взглядом удаляющуюся спину, пока та не скрылась в коридоре. Потом задумчиво переводит взгляд на свои пальцы. Джиро с Минной, наблюдавшие за сценой с самого начала, многозначительно переглянулись, не скрывая ухмылки. Кажется, им будет о чём поболтать после занятий. Изуку идёт по коридору и смотрит на стопку распечаток в руке, ранее его попроси занести их в учительскую. Удивительно, что именно Бакуго вызвался помогать, хотя даже не просили. Что за жест доброй воли. Благотворительностью занялся, что ли. Откуда это и зачем? Его поведение откланяется от собранной о нём информации. Или может он всё-таки не совсем мудак. Интересно, было ли такое раньше, или это обновление? Объект нарушает свою привычную программу. Мидории становится любопытно за этим наблюдать.

***

День спустя. Переполненная раздевалка. Все толпятся у шкафчиков. Бакуго задержали, он заходит туда последним и с трудом пробирается к своему, задевая Изуку. – Двинься! Ебать, встали — не пройти, не обойти. – Можно просто сказать «пропусти», – Мидория принципиально не двигается с места, стоит устойчиво как гора. Киришима в шутку толкает Бакуго в плечо: – Эй, повежлевей! Кто успел, того и место! – с задором в голосе. – Не переживай, будем в тесноте, да не в обиде. Бакуго отшвыривает руку друга. Ему не смешно. Сейчас он похож на разъярённого быка, красный, ему жарко, он тяжело дышит после тренировки, и ему катастрофически не хватает личного пространства. Он на грани от взрыва, но берёт себя в руки и глотает свою гордость, чтобы не ответить, не затевать очередной конфликт. Он старается. Он обещал себе. Ему есть ради чего меняться. – Пропусти. Изуку отходит и указывает на полку сверху. – Твоя футболка упала. Под ногами у Серо. – Вижу, – поднимает и вешает. Соседние шкафчики. Они молчат, но не отворачиваются.

***

Два дня спустя. Общежитие. Вечер. В общей комнате ещё шумно, кто-то трапезничает, кто-то разговаривает и играет в карты на диване, а кто-то занимается своими делами чуть поодаль. В это время Изуку крутится рядом на кухне. Он не очень успешно — как и раньше, тут без изменений — готовит себе ужин и, совершенно по-глупому, обжигается о сковороду, но продолжает, не обращая внимание. Первым это замечает, естественно, Бакуго, никто другой просто так пристально за Деку не наблюдает, даже Урарака. Он молча уходит и возвращается с мазью от ожогов. – На. Рука горит, по-любому, – он произнёс это в таком тоне, будто его попросили, а он одолжение сделал, и то, только потому что крем этот в кармане валялся. Изуку вертит в руках голубой тюбик, осматривает со всех сторон. – Срок годности истёк три месяца назад. – Пиздишь. – Проверь сам, – показывает этикетку, – или не умеешь читать? Мидория просит и берёт аптечку у Асуи, наносит охлаждающую мазь, клеит пластырь. Бакуго закипает, его руки начинают потеть, он чувствует, что сейчас взорвётся. Швыряет тюбик в урну и большими шагами торопится в свою комнату. Первым делом в глаз бросается несвойственный ему беспорядок на столе. Ранее он в спешке перерыл все свои ящики, чтобы найти эту грёбаную мазь от ожогов. А от неё пренебрежительно отказались. Сука. Хоть и по делу, но мизерную наигранную благодарность можно было проявить. Было же всё нормально уже. Ярость не утихала ещё час, желание подорвать кого-нибудь стало меньше, только когда боксёрская груша была пробита голым кулаком. Это же надо. Чёртов Деку это делает специально, чтобы выставить его дураком? Да какого чёрта Кацуки вообще должен терпеть такое пренебрежительное отношение?! Он грязь в его глазах?! Почему с ним можно себя так вести?!! И тут случается прозрение, оно лавиной обрушивается.

"Перестань"

...Он просил. Сотни раз, а что Бакуго? Голоса продолжают, всплывают один за одним, чёткие и ядовитые:

«Ты — мусор под ногами героев!»

«Родили бы тебя нормальным — глядишь, не позорился бы!»

«Умри, ДЕКУ, и всем станет легче!»

Каждая фраза разрядом тока разносится по всем клеткам тела. Его собственный голос, громовой, полный ненависти и презрения, крошит кости изнутри. Он не плакал тогда, когда Изуку забивался в угол. Не дрогнул, когда видел его слёзы. Но сейчас... Сейчас его тело сводит судорогой от чужой боли. Своей жестокости. Ужас. Он сам это всё говорил? Точно он? Да. Помнит, что да... Он переходил все границы. На этот раз кулак бьёт в стену — боль тупее, чем в груди. Дыхание сбивается, горло сжато, а в животе тошнотворный холод. «Он... мирился с этим так долго. Каждый день. А я...» Внезапный вывод рождается в голове Бакуго: стирание его из памяти — не трагедия. Это — справедливость. «Забыть...» — шепчет он в пустоту. — «Значит, я был тем, кого стыдно помнить? Потому что я был...монстром. Потому что заслужил быть стёртым. Блять. БЛЯТЬ» Ирония горькой волной накрывает с головой: теперь он — призрак. Тот, кого вычеркнули за ненадобностью. «Он должен был меня ненавидеть. А вместо этого... просто забыл. Как сраный мусор выбросил из головы» Бакуго сползает на пол, лбом упираясь в колени. Дрожит. Не плачет. Просто задыхается от стыда, который впервые за семнадцать лет настигает его. Он больше не боится потери влияния в жизни Мидории. Этот страх заменяет неискупимая вина, что петлёй затягивается на шее. Душит. До тошноты. Может Деку и не стоит его вспоминать?