В памяти

Они вдвоём лежат у Изуку на кровати, рука Бакуго под зелёной макушкой. Мидория листает мемы, а блондин рассматривает плакат Всемогущего на стене: — Он всегда вот так на тебя тут пялится? — Ну да, — пожал плечами, не отрываясь от экрана. — И когда дрочишь тоже на его плакаты смотришь? Изуку отвлекается и смеётся: — Ревнуешь? — Ты не ответил. — Тебя серьёзно это волнует? — выдыхает сквозь тихий смех и откладывает телефон в сторону. — Ты опять не ответил. Значит думаешь о нём, да? — по интонации Бакуго не было понятно, шутит он или серьёзен. — А если и так, то что? — провокационно улыбается и переворачивается на бок, подпирая рукой голову. Заглядывает прямо в лицо. — Выебу тебя перед ним так, что будешь помнить только моё имя. Изуку опять хихикает: — Ну попробуй. Бакуго реагирует на вызов мгновенно, поворачивается и одним быстрым движением закидывает на него ногу, оказываясь сидячим сверху, хватает чужие руки и вдавливает в матрас. Он слышит, как поднимается пульс. И его и под ним. Он наклоняется ближе к лицу и с рыком выдаёт: — Я серьёзно. Задорная улыбка брюнета остывает, а взгляд становится томным. С его губ, тихо, но уверенно слетает: — Я тоже. Другого приглашения Бакуго и не нужно. Он тут же подаётся вперёд, напористо сминая чужой рот в поцелуе. В этом поцелуе был весь Кацуки — властный, требовательный, безраздельный. Его язык вторгся в теплоту рта Изуку с привычной доминантностью, но без привычной агрессии. Это был не бой, а завоевание, где капитуляция была желанной целью. Изуку ответил с таким же жаром, его пальцы вцепились в растянутые лямки майки на плечах Бакуго, притягивая его ближе. Они загнанно дышали, их тела прижимались друг к другу через тонкую ткань и Изуку чувствовал, как бешено стучит сердце Кацуки — ровно так же, как и его собственное. Но затем что-то переключилось. Ярость поцелуя сменилась глубиной. Бакуго замедлился, его движения стали не по-детски осознанными. Он оторвался, чтобы перевести дух, и его алые глаза, обычно полые огня гнева, теперь пылали другим, более сконцентрированным пламенем. Он пристально смотрел на Изуку, изучая каждую веснушку, каждый оттенок румянца на его щеках. — Руки, — хрипло приказал он, но в его голосе не было привычной резкости. Это была просьба, замаскированная под команду. Изуку послушно отпустил его лямки, и Бакуго мягко, почти невесомо, взял его запястья и вновь прижал их к матрасу по обе стороны от головы. Он не сковывал их с силой, а просто держал, его большие пальцы нежно проводили по гладкой коже на внутренней стороне запястий, чувствуя пульс, выбивающий сумасшедший ритм. — Не двигайся, — прошептал он, и его губы вновь нашли губы Изуку, но теперь это был медленный, исследующий поцелуй. Он переместился к уголку рта, затем к щеке, к виску, оставляя влажные, горячие следы. Его зубы легонько задели мочку уха, заставив Изуку вздрогнуть и выпустить тихий стон. Бакуго спустился ниже. Его губы скользнули по линии челюсти, к шее, в то место, где пульс бился особенно сильно. Он вдохнул его запах — чистого пота, чего-то сладкого и бесконечно своего. Он прижался лицом к этой точке, просто дыша, а его свободная рука скользнула под низ футболки Изуку. Ладонь была шершавой, покрытой старыми мозолями, но прикосновение было на удивление мягким. Он провел ею по животу, чувствуя, как под пальцами вздрагивают каждые мышцы, как кожа покрывается мурашками. Он медленно, словно разворачивая самый ценный подарок, задрал футболку, обнажая торс. Его взгляд стал тяжелым, почти осязаемым. — Ты так дрожишь... — пробормотал он, опуская голову и касаясь губами сначала одного соска, потом другого. Язык обвил упругий ореол, заставив Изуку выгнуться с тихим, прерывистым стоном. Бакуго не торопился, отдавая должное каждому сантиметру, лаская и пощипывая, пока грудь Изуку не залилась румянцем, а его дыхание не стало частым и прерывистым. Он почувствовал, как под ним напряглось и выпирало через ткань штанов возбуждение Изуку. Его собственное отвечало ему симметричным давлением. Но вместо того чтобы ускориться, Бакуго снова замедлил ход событий. Он отпустил запястья Изуку и сел между его ног. — Поднимись, — сказал он, и голос его был низким, хриплым от сдерживания. Изуку, с мутной от желания головой, послушно приподнял таз, позволяя Бакуго стянуть с него штаны и боксеры одним точным движением. Прохладный воздух комнаты обжег горячую кожу, но стыдливости не было места — только томление и нервное ожидание. Его взгляд упал на плакат Всемогущего, и он безумно смутился на секунду, но Кацуки поймал это движение. Он не стал отпускать колкость. Вместо этого он наклонился, закрывая собой весь обзор Изуку, заполняя собой всё его пространство. — Смотри на меня, — приказал он тихо, но непререкаемо. — Только на меня. Изуку кивнул, не в силах вымолвить и слова. Его глаза были широко раскрыты, полные доверия и желания. Бакуго сбросил с себя собственную одежду, и на мгновение Изуку замер, завороженный видом его тела — рельефного, сильного, идеального в своей мощной мужественности. Но потом Кацуки потянулся к своим брошенным на полу штанам, порылся в кармане и достал оттуда небольшой пакетик с прозрачной жидкостью и презерватив. Изуку удивленно поднял бровь. — Ты… был готов? — Всегда будь готов, разве не этому нас учили? — парировал Бакуго, но беззлобно, больше сосредоточенно на том, что делает. Он вскрыл пакетик, вылил обильное количество прохладной смазки на пальцы и согрел её, растирая между ними. Его взгляд снова встретился со взглядом Изуку. В его глазах читалась стальная определённость — решимость довести это до конца, но сделать это идеально. — Расслабься, — его голос был низким, почти шепотом, но в нём слышалась та самая несвойственная ему нежность, которая сводила Изуку с ума сильнее любой грубости. — Я не сделаю тебе больно. Обещаю. Изуку кивнул, сглотнув. Он чувствовал, как всё его тело напряжено в ожидании. Бакуго одной рукой мягко раздвинул его ноги шире, а другой приблизил смазанные пальцы. Первое прикосновение к сжатому, нервному входу было шокирующе нежным. Прохлада смазки, тепло его пальцев. Изуку вздрогнул, непроизвольно напрягаясь. — Тихо, — прошептал Бакуго, наклоняясь и целуя его в бедро, чтобы отвлечь. — Расслабься. Доверься мне. Его палец не давил, не настаивал. Он просто круговыми движениями смазывал и массировал нежную кожу, постепенно приучая к прикосновению, к давлению. Изуку закрыл глаза, пытаясь контролировать дыхание, погружаясь в ощущения. И тогда он почувствовал, как кончик пальца, всё еще бесконечно терпеливый, начал мягко надавливать. Было тесно, странно, немного жгуче. Он сжался, и рука Бакуго тут же легла на его низ живота, успокаивающе тяжелая и горячая. — Нормально? — его голос был приглушённым, хриплым от концентрации. — Д-да… — выдохнул Изуку. — Просто… непривычно. — Знаю, — Бакуго снова поцеловал его бедро, продолжая медленно, миллиметр за миллиметром, вводить первую фалангу пальца внутрь. Боль была минимальной, скорее чувство интенсивного растяжения, наполнения. Бакуго замер, давая ему привыкнуть, и только его большой палец продолжал рисовать успокаивающие круги на животе Изуку. — Дыши, глупый, — он пробормотал почти с нежностью. — Ты не дышишь. Изуку послушно выдохнул, и с выдохом напряжение немного ушло. Бакуго почувствовал это и двинулся дальше, погружая палец глубже, до самого основания. Изуку застонал уже громче, но теперь в этом звуке было больше удовольствия, чем дискомфорта. — Вот так… хорошо, — похвалил Бакуго, и в его голосе прозвучала редкая, искренняя гордость. Он начал двигать пальцем — медленно, осторожно, вырисовывая им внутри маленькие круги, растягивая, готовя. Ощущение было сюрреалистичным: жгучая плотность, постепенно сменяющаяся нарастающим чувством удовольствия, исходящим из самого немыслимого места. Через несколько минут Бакуго добавил второй палец. Было теснее, интенсивнее. Изуку закусил губу, издав сдавленный звук. Кацуки тут же остановился. — Больно? — Н-немного… но… не останавливайся, — прошептал Изуку, открывая глаза. Взгляд Кацуки был прикован к месту их соединения, на его лбу выступили капельки пота. Он сдерживался, и это зрелище было самым эротичным, что Изуку видел в жизни. Бакуго кивнул и, наклонившись, поймал его губы в поцелуй, пока его пальцы внутри снова начали нежно двигаться, разминая и растягивая. Поцелуй был отвлекающим маневром, и блестящим — скоро Изуку уже двигал бедрами навстречу его пальцам, тихо постанывая ему в рот. Когда внутри него скользнул третий палец, Изуку закинул голову назад с громким стоном. Теперь это было почти легко, лишь глубокое, потрясающее чувство полноты и лёгкое, дразнящее жжение по краям. Бакуго будто искал что-то внутри, и вдруг… Острая, ослепительная молния удовольствия пронзила Изуку с ног до головы. Он вскрикнул, и всё его тело вздрогнуло в руках Бакуго. — Вот оно, — с удовлетворением прохрипел Кацуки, снова нажимая на ту же точку, и снова, и снова, выбивая из Изуку серию беспомощных, прерывистых стонов. Изуку был уже на грани, его тело трепетало, пальцы вцепились в простыни. — Бакку… хватит… я уже… пожалуйста… Бакуго медленно, почти с сожалением, вынул пальцы. Изуку почувствовал пустоту и жалобно застонал. Кацуки быстро надел презерватив, щедро смазал себя, его руки слегка дрожали — единственная улика, выдававшая его собственное запредельное напряжение. Он наклонился над Изуку, снова приняв его в свои объятия, и их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось — горячее, прерывистое. — Готов? — спросил он, и его голос звучал хрипло, с ноткой уязвимости, которую Изуку слышал крайне редко. — Да, — выдохнул Изуку, глядя ему прямо в глаза. — Всё в порядке. Я тебе доверяю. Бакуго закрыл глаза на секунду, будто эти слова были для него последним ключом. Он одной рукой приподнял бедро Изуку, чтобы было удобнее, а другой направил свой возбуждённый член к всё ещё пульсирующему входу. Он надавил. Медленно. Неумолимо. Первое ощущение было огненным. Изуку зажмурился, чувствуя, как его тело с невероятным усилием принимает в себя гораздо большее, чем пальцы. Это было растяжение, граничащее с болью, глубокое и всепоглощающее. Бакуго замер, полностью вошедший лишь на самую малую часть. Его тело было напряжено как струна, мышцы на руках дрожали от усилия сдержаться. — Боже… Изуку… — он прошептал с придыханием, и это звучало как молитва и проклятие одновременно. — Ты такой…узкий. Он не двигался, просто дышал, позволяя Изуку привыкнуть к невероятному чувству наполненности. Он целовал его веки, щеки, шептал обрывки фраз, которые обычно считал слабостью: «Все хорошо… ты справляешься… ты такой прекрасный… просто расслабься, ради меня». Изуку привыкал, по капле расслабляясь, и с каждым его выдохом Бакуго погружался в него чуть глубже, миллиметр за миллиметром, пока, наконец, не упёрся в самую глубину. Они оба застыли, тяжело дыша. Изуку чувствовал каждый сантиметр Кацуки внутри себя, их полное слияние. Боль утихла, сменившись непривычным, но наркотическим чувством завершенности. Бакуго открыл глаза. Его взгляд был темным, почти черным от желания. — Можно? — спросил он шепотом, и для Изуку в этом одном слове было больше страсти, чем в любом громком приказе. Он кивнул, не в силах говорить. И Бакуго пошевелился. Медленно. Он вышел почти полностью и так же медленно вошёл обратно. Это было плавное, почти гипнотическое движение. Изуку издал долгий, дрожащий стон. Не боли. Ничего кроме нарастающего, невероятного удовольствия. Второй толчок был чуть увереннее, третий — чуть быстрее. Бакуго установил ритм — не яростный и не стремительный, а глубокий, размеренный, такой, чтобы каждый толчок достигал той самой точки, от которой затуманивалось сознание. Звуки их тел, сливающихся воедино, влажные, интимные, заполнили комнату, заглушая тиканье часов. Деку почти плакал, но это были слёзы переизбытка чувств — доверия, близости, любви и всепоглощающего физического наслаждения. Его руки обвились вокруг шеи Бакуго, притягивая его ближе, желая еще большего слияния. Бакуго, в свою очередь, не сводил с него глаз. Он ловил каждую его эмоцию, каждый стон, каждую слезу. Он наклонялся и слизывал эти слёзы с его щек, шепча его имя, перемежая его редкими, но от того еще более ценными ласковыми словами. Это была не просто физическая близость. Это было посвящение. Танец, в котором они наконец-то нашли свой идеальный ритм. И где громогласный, взрывной Кацуки Бакуго нашёл свой голос в шепоте, а храбрый, неутомимый Изуку Мидория нашёл свое мужество в полном, трепетном доверии и отдаче.