В памяти

Грохот в ушах был таким оглушительным, что Кацуки на секунду показалось, что у него лопнули барабанные перепонки. Но нет — это был просто стук его собственного сердца, вырывающегося из груди. Не «все видели». Не «сейчас над ним будет смеяться весь курс». Мысль была одна, острая, как лезвие, вонзившееся прямо в солнечное сплетение. «Деку. Деку видел? Он знает? Он ПОМНИТ?» Перед глазами поплыли круги. Он представил себе лицо Изуку — не то, что на фото, а то, что увидит сейчас: испуг, отвращение, брезгливость. Тот самый взгляд, которого Бакуго боялся больше любого поражения. Взгляд, от которого их едва налаженный хрупкий мир мог рассыпаться в пыль. «Он отдалится. Будет смотреть на меня как на чудовище. И на этот раз он будет прав». Ему стало физически плохо. Он почти ощутил вкус той самой пропасти, из которой они только начали выбираться. И это был куда более отвратительный вкус, чем вчерашний алкоголь. Пальцы, холодные и влажные, сами набрали сообщение самому надёжному, единственному, кто мог знать ответ на этот мучительный вопрос. Киришиме: - Ты. - Он видел? Коротко. Без приветствий. Как самый главный вопрос его жизни. Он уставился в экран, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Каждая пролетающая секунда была вечностью. «Киришима уже показал ему. Наверняка. Они все сейчас ржут над этим в общем чате. А Изуку молчит, потому что ему противно даже печатать мне». Ответ пришёл почти сразу. Киришима: Эй, бро, дыши глубже! Нет, конечно, нет! Я же не идиот Я скинул фото только тебе. Первым и единственным. - Ты врёшь. Где гарантии? Ты мог уже всему свету разослать. Киришима: Даже как-то обидно твоё недоверие... Во-первых, я твой друг, а не мемный паблик. Во-вторых, я посмотрел все фото утром, это было в самом конце, я его одним из последних увидел и сразу понял, что тебе надо глянуть. Остальным скинул только безобидные. Расслабься, никто твой поцелуй с Мидорией не видел, кроме меня и камеры, а она не из болтливых)) Слово «поцелуй» обожгло сетчатку. Так оно и было. Это не драка, не случайность. Это именно поцелуй. Подтверждение от самого трезвомыслящего человека в их компании обрушилось на Бакуго с новой силой. Он отшвырнул телефон на кровать, как раскаленный уголь, и поднес трясущиеся руки к лицу. Он пытался дышать глубже, но воздух не шёл дальше горла, застревая комом. «Поцелуй. С Деку. Я его целовал». Он снова поднял телефон и снова открыл фото. Теперь он всматривался в каждую деталь. Свою спину, напряжённую, но не агрессивную. Свои руки, держащие руки Изуку — не для того, чтобы ударить, а именно так… нежно? Его шею, согнутую в таком неестественном для него порыве. И лицо Изуку, размытое, но, кажется, не выражающее отвращения или сопротивления. Скорее… принятие? Удивление? От этой мысли жар разлился по груди, сменив ледяной ужас на что-то новое, ещё более пугающее своей интенсивностью. Он помнил, что было до, но не эту часть. НИ-ЧЕ-ГО. А так хотел помнить. Хотел бы чувствовать то, что чувствовал в тот момент. Вкус его губ? Обжигающее дыхание так близко? Его… Бакуго резко встряхнул головой, пытаясь отогнать эти мысли. Сейчас не время. Сейчас нужно тушить пожар. Воздух с свистом рванулся в легкие. Кацуки аж кашлянул, осознав, что задержал дыхание. Первый барьер страха был взят. Изуку не видел. Но паника не отступила, она лишь сменила тактику. - Ты абсолютно уверен? Он ничего не говорил? Не вспоминал? Ни намёка? Он ловил каждое слово, вчитывался в каждую букву, пытаясь найти скрытый смысл, утечку информации. Киришима: Говорю же, я посмотрел фото только утром. Изуку в чате только отписался, что жив, и всё. Ведёт себя как обычно. Расслабься. Слово «расслабься» повисло в воздухе издёвкой. Как можно расслабиться, зная, что существует фотография, которая в любой момент может разрушить всё? Зная, что он пересёк черту, о которой даже думать боялся? Но всё же, главный страх — немедленного отторжения — немного поутих. Давление в висках спало, сменившись глухой, гулкой пустотой и тревожной неопределенностью. Он снова посмотрел на фото. Теперь уже не как на снаряд, летящий в его репутацию, а как на улику, на опаснейший секрет. Доказательство того, что он это сделал. Что его тело, его подсознание оказалось смелее его самого. - Удали. Сейчас же. И у себя тоже. Приказ в голове прозвучал уже без паники, лишь с усталой повелительностью. Это был ультиматум. Киришима: Уже сделал. У себя удалил насовсем. У тебя в чате оно осталось. Твоё дело. Палец Бакуго снова замер над кнопкой «Удалить для себя». Стереть. Уничтожить доказательство своего преступления. Сделать так, как будто этого никогда и не было. Вернуться в безопасную зону. Он не нажал. Потому что если стереть это фото, то единственным доказательством, единственным напоминанием об этом моменте останется его собственная память. А она была пуста. И от этого было ещё неприятнее. Он совершил что-то монументальное и не помнил этого. Он должен был оставить себе этот кусок правды, даже если он был ужасен. Он сохранил фото в скрытую папку, пароль от которой знал только он. Совершил этот рискованный и совершенно иррациональный поступок. Телефон выпал из ослабевших пальцев на одеяло. Бакуго откинулся на спину и уставился в потолок. Адреналин отступал, оставляя после себя измождённую, липкую слабость и миллион новых вопросов. Он действительно не помнит? А если помнит и просто делает вид? Может, ему так стыдно, что он решил забыть? Как теперь смотреть ему в глаза? Стоит ли пытаться говорить? Спросить: «Эй, Деку, а мы вчера ничего такого… не делали?». Слово «целовались» даже мысленно не выговаривалось, застревая комом в горле. Главный страх теперь был не громким и паническим, а тихим, подлым и разъедающим изнутри: страх того, что Изуку узнает и отвернётся. Что его улыбка, солнечная улыбка, которая наконец-то стала направляться в сторону Бакуго без тени страха и равнодушия, сменится брезгливым отвращением. Кацуки закрыл глаза. Внутри было пусто и холодно, несмотря на яркое зимнее солнце за окном. Он чувствовал себя на минном поле, где под ногами могла оказаться та самая фотография. И единственное, что он сейчас мог делать — это стараться дышать ровно и не делать ни единого лишнего движения, чтобы не спровоцировать взрыв. Взрыв, который уничтожит всё, что им удалось построить за этот долгий, трудный декабрь. Тишина в комнате Бакуго после ухода Изуку была оглушительной. Воздух, ещё недавно наполненный их облегченным смехом, теперь казался плотным и недвижимым. Кацуки лежал на кровати, уставившись в пустоту, пальцы судорожно сжимали край матраса. Его мозг, обычно ясный и стремительный, теперь был похож на заевшую пластинку, снова и снова проигрывающую один и тот же кадр: размытое фото, его собственные руки, держащие Изуку, и их лица, слившиеся в поцелуе. Он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающего страха и леденящей пустоты. Страха, что Изуку узнает. Страха, что их хрупкий, только что отстроенный мост рухнет под тяжестью одной случайной, пьяной ошибки. Он схватил телефон, снова открыл скрытую папку. Фото всё ещё было там. Доказательство. Проклятие. Он увеличил его, вглядываясь в каждую деталь. Выражение его собственного лица было нечитаемым в полумраке, но поза говорила сама за себя. А выражение лица Изуку... Было почти не понятно. «Он оттолкнул бы меня, если бы ему было противно» — пронеслась крамольная мысль, но Кацуки тут же отогнал её, словно обжёгшись.  «Неважно. Он был пьян. Он ничего не помнит. И это к лучшему» Кацуки свернул фото и забросил телефон подальше, как будто это была гремучая змея.

***

Каникулы пролетели стремительно. Стоящий в общежитии бубнёж, по большей части, состоял из почти одинаковых фраз о том, как же никто опять не успел отдохнуть. Следующая неделя прошла в напряженном, почти болезненном ожидании. Бакуго ловил себя на том, что избегает прямого взгляда Изуку, а его реакции были немного замедленными, когда тот обращался к нему. Он ждал подвоха, намёка, любого знака, что Изуку что-то знает или помнит. Но его не было. Изуку вёл себя ровно так же, как и всегда. Его улыбка была такой же лучезарной, сосредоточенность на тренировках восхищающей, а взгляд — открытым и ясным. Он был... обычным Деку, каким был последние месяцы. Слишком обычным. И это начинало сводить Кацуки с ума. Однажды после тренировки они вдвоём остались в спортзале — нужно было помочь Всемогущему перенести новый инвентарь. — Держи, Бакку, — Изуку протянул ему тяжелый ящик, их пальцы ненадолго соприкоснулись. Бакуго, сам того не поняв, резко одёрнул руку, будто его ударило током. Ящик едва не грохнулся на пол. — Эй, осторожнее! — Изуку дёрнулся вниз, успев перехватывая груз. — Сам ты осторожнее, задрот! — огрызнулся Кацуки, отводя взгляд и чувствуя, как горит лицо.  «Он заметил? Он что-то подумал?» Но Изуку лишь недоуменно поморгал, поправил хватку, хмыкнул и понёс вещи дальше, без тени подозрения. Казалось, он списал всё на обычную рассеянность. Ещё один случай произошёл, когда они сидели в общей гостиной общежития и делали домашнее задание. Вообще, после того как они вернулись с каникул, такое взаимодействие между ними стало в порядке вещей, оно больше не сводилось к одним лишь совместным тренировкам. Эти двое вполне могли провести время и за другими занятиями, хотя и не были между собой так же болтливы, как свойственно близким друзьям, но это было и не обязательно. Тишина, в которой они проводили много времени друг рядом с другом, стала комфортной и даже расслабляющей для обоих, чего не было в отношениях с другими одноклассниками, которые порой бывали утомительны. Изуку и Кацуки определённо можно было назвать приятелями, хотя статус друзей они и не объявляли, окружающим всё стало понятно и без слов. Читающий в кресле Бакуго, и пишущий что-то в блокнот Мидория, сидящий за столом рядом. Смотрящий общий телевизор Кацуки, и присоединяющийся к нему Изуку. Раньше эти двое часто обедали за соседними столами, а теперь Бакуго и вовсе переместился за столик к Деку и его компании на постоянку, а иногда и просто сидели вдвоём. Со временем все привыкли к этой картине и перестали обращать внимание. Однако, даже несмотря на то, что лёд между ними растаял, физический контакт в обычной жизни всё равно вызывал некоторые сложности. В частности, у Бакуго, который никак не мог выбросить из головы тот случай и продолжить жить, как будто ничего не случилось. Тогда, Изуку, увлёкшись объяснением какой-то тактики, нечаянно толкнул его плечом. Бакуго замер, ожидая, что вот сейчас, сейчас последует какая-то реакция, воспоминание, что-то... Но Изуку лишь извинился и продолжил чертить схемы в своей тетради, как ни в чём не бывало. Эта его "нормальность" была хуже любой истерики. Она заставляла Кацуки чувствовать себя сумасшедшим, единственным обладателем какого-то постыдного, больного секрета. Он ловил себя на том, что наблюдает за Изуку украдкой, ища в его поведении хоть малейший намёк на ложь, на притворство. Но не находил ничего. Только свою собственную паранойю. Бакуго переклинило настолько, что навязчивые мысли стали наведываться даже во снах. В ярких и невероятно тактильно реалистичных снах… В тех, от которых он по ночам тяжело дышит и просыпается с мокрым пятном на трусах. В тех, где он прижимает Деку к той стене, сминает его губы в слюнявом поцелуе, залезает руками под свитер, гладит горячее тело, трётся своей ширинкой о его бедро, а тот не пытается отстранится и отвечает с тем же напором. И обоим жарко, тесно в штанах, и хочется поскорее с этим что-то сделать. Эти ёбаные сны повторяются из раза в раз с новыми подробностями. И чем больше времени проходило, тем больше эти мысли совращали, жужжали, напоминали о себе даже днём и не давали покоя. Изматывали так, что он стал реальным параноиком, пряча этот страшный секрет так глубоко, будто убил, а не поцеловал человека. Кацуки уже начал опасаться, что может случайно напороться на человека, умеющего читать мысли, и это будет его концом. Сразу в гроб с этим стыдом и полным отсутствием понимания, как его извращённые фантазии вообще можно будет объяснить Деку так, чтобы того не стошнило на месте от отвращения. А тем временем Изуку внутри переживал свою собственную бурю. Он помнил. Помнил смутно, обрывками, как сквозь густой туман, но помнил. Тепло руки Бакуго на своей талии, его запах — не взрывчатки, а чего-то томного, цитрусового, смешанного с текилой и газировкой. И тот поцелуй... нежный, несмотря на всю свою пьяную неуклюжесть, полный какого-то незнакомого, щемящего чувства, о котором он ранее не знал. Но вспомнил. Вспомнил, что это чувство внутри с ним было давно, и связано только с Бакуго. С его взглядом, интонацией и действиями. Изуку вспомнил, насколько сильно был подвержен влиянию блондина, насколько был зависим от него. Каждый косой взгляд, каждое слово, каждый удар. А когда их не было, когда Каччан был нейтрально настроен и не заинтересован в издевательствах, это воспринималось Мидорией как лучик надежды на перемирие, и давало душевное облегчение на какое-то время. Его тёплые ожидания начинали придавать этой тишине между ними значимость, что позже переросла в значимость самой фигуры Бакуго в его жизни. А потом Бакуго снова принимался за старое. И так по кругу. Эти постоянные скачки его непредсказуемого настроения стали качелями, с которых Изуку не мог слезть. Тогда всё началось. Именно тогда его психика, пытаясь подстроится под этот ритм, сделала его тюфяком и терпилой, что не мог дать отпор, каким он и оставался в глазах Бакуго долгие годы. Мидория уже знал, точнее, помнил каким Бакуго был ублюдком, помнил, что тот делал с ним и как относился. Эти воспоминания уже проанализированы и пройдены, они больше не задевали. Но, к сожалению, Изуку абсолютно не мог догадываться о своей ебучей нездоровой привязанности, что оказывается жила в нём, скрываясь под этими самыми воспоминаниями. И если обиды и гнев были уже не актуальны, так как он принял и переварил их, будучи уже другим человеком, то слепая надежда на тёплые взаимоотношения, что жила где-то под рёбрами, стала неожиданностью, что ломом ударила по голове. Но и её получалось рационализировать. Он справлялся с ней отлично, не выпускал наружу, держал в узде, и хладнокровно придерживался намеченного плана. Всё складывалось удачно, как по сценарию, до этого самого момента. Ведь он просчитался. Абсолютно глупо. Фатально. Его аналитический склад ума не продумал очевидного. Голос разума легко бы игнорировал эту эмоциональную привязанность и дальше, пока Бакуго оставался тем же мудаком, что был раньше. Ведь нынешний гордый, уверенный в себе Изуку просто не мог этого себе позволить, он бы не стал слепо поддаваться влечению и терпеть всё то дерьмо, что лопатой хавал раньше. И вот тут-то и появилась проблема. Заключалась она в том, что, сознательно меняя Кацуки в лучшую сторону, клетка, что держала чувства Мидории под строгим замком, начала с треском разваливаться. И пока речь шла о дружбе это можно было понять, однако, чем больше они проводили времени вместе, чем вежливее, чем сдержаннее Кацуки становился, чем проще с ним было разговаривать, чем мягче и заботливее он себя вёл, тем сложнее Изуку было пытаться вести себя разумно, когда всё нутро отчаянно тянулось провалиться в этот омут, выбраться из которого, он понимал, будет практически невозможно. Только если Бакуго вдруг снова станет последним уёбком, что по нынешней тенденции, вряд ли произойдёт в ближайшее время, если вообще сможет произойти. И Мидория тоже стал бояться. Не отвращения, нет. Тогда, расплываясь под напором Бакуго в неожиданном поцелуе, ему и в голову не могло прийти, что это могло быть противно. Он боялся того, что случится, если Кацуки вспомнит. Вспомнит и отшатнётся. Снова возведёт между ними стену. А это будет худший расклад, ведь их дружба, их партнерство, их хрупкое "рядом", старательно продуманные и выстроенные по кирпичикам, за это время для Изуку стали дороже даже этих сокровенных чувств. В эту дрессировку, в это перевоспитание Кацуки, Мидория вложил слишком много сил, и терять это всё одним махом казалось просто немыслимо. И он решил молчать. Делать вид, что ничего не было. Быть тем самым "обычным Деку", каким был до этого. Но иногда его план давал сбой. Когда их пальцы случайно соприкасались, он чувствовал, как по шее пробегали мурашки, и ему приходилось прилагать невероятные усилия, чтобы самому не отдёрнуть руку и не выдать себя. Когда Кацуки смотрел на него своим пронзительным взглядом, Изуку хотелось спрятаться, но он заставлял себя улыбаться, уверенно глядя в глаза, и держать маску. Это была самая сложная игра в его жизни, азартная, между здравым смыслом и неуместными чувствами. Русская рулетка, плюсов, от победы в которой — нет, главное — лишь не проиграть.

***

Переломный момент наступил спустя месяц, аж в феврале, во время ночного дежурства вокруг Академии. Их назначили на один патруль. Ночь была тихой, морозной, луна освещала заснеженные дорожки призрачным серебристым светом. Они шли рядом в комфортном молчании, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами о погоде и учёбе. Но вдруг из-за угла послышался громкий лай, и на дорожку выскочила огромная, похожая на волкодава, бродячая собака. Она не выглядела злой, скорее взволнованной и игривой, но её размеры и резкость движения были устрашающими. Для Изуку это не было проблемой. Для Бакуго — это был его детский, давно забытый, но всё ещё живой страх. Он инстинктивно отпрянул назад, споткнулся о бордюр и едва удержался на ногах. Сердце заколотилось где-то на шее. Изуку, не раздумывая, шагнул вперед, встав между Кацуки и собакой. Он не принял боевую стойку, просто вытянул руку ладонью вперед, успокаивающим жестом. — Тихо, девочка, тихо, — сказал он мягко, но уверенно. — Всё хорошо. Мы свои. Собака, виляя хвостом, обнюхала его руку и через секунду уже терлась о его штаны, требуя ласки. Изуку рассеянно почесал её за ухом, но его взгляд был прикован к Бакуго. Он видел его широко раскрытые глаза, слышал учащенное дыхание. Видел не героя, не соперника, а напуганного мальчика. Осторожно, чтобы не спугнуть, Изуку сделал шаг к нему. — Всё в порядке, Бакку, — произнёс тихо. — Она добрая. Смотри. Он протянул руку, не к собаке, а к Бакуго. Но не чтобы помочь ему подняться — тот и так уже стоял. А просто... чтобы быть ближе. Чтобы успокоить, соединить их в этом моменте. Бакуго смотрел то на его руку, то на его лицо, освещённое уличным фонарём. Весь его защитный механизм, все его стены дали трещину. В этом немом предложении поддержки, в этом взгляде, полном не жалости, а понимания и заботы, не было ни капли насмешки. Была только тихая, непоколебимая сила. Он медленно, почти не веря сам себе, поднял свою руку и коснулся пальцами ладони Изуку. Это было падение. Обоюдное. Их пальцы сплелись сами собой. Они стояли посреди заснеженного парка, держась за руки, а вокруг них прыгала и виляла хвостом огромная собака. Это было так нелепо, сюрреалистично и одновременно так совершенно, что напряжение последних недель вдруг улетучилось, сменившись чем-то новым, хрупким и невероятно смелым. — Пойдём, — хрипло произнёс Кацуки, не отпуская его руки. — Пока эта тупая псина не решила с нами поиграть. Они молча пошли обратно, так и не разнимая рук, сами не понимая зачем. Просто, потому что сейчас хотелось именно так. Побыть в этом чувстве ещё немного, отключив голову. Без вопросов, без объяснений. Вдвоём. На них были надеты перчатки, но даже сквозь них Мидория мог ощущать, насколько ладонь Бакуго горячее его собственной. Тем временем Бакуго быстрым шагом двигался вперёд, сжимая чужую руку, и старался не оборачиваться. Изуку доверчиво следовал за ним, переводя взгляд, то на широкую спину, то на появляющиеся перед ним следы на снегу от грубых ботинок. Говорить было не нужно. Всё, что нужно было сказать, уже подразумевалось в этом жесте. Их пальцы были сплетены так крепко, словно боялись, что малейшее ослабление хватки разрушит этот хрупкий момент. Будто он исчезнет, растает как снежинка на волосах, не оставив после себя даже мокрого места. Когда они завершили обход и вернулись ко входу в общежитие, им наконец пришлось разъединиться, чтобы разойтись по своим комнатам. Обоюдная неловкость за странное, длительное, но такое невинное действие догнало их на развилке между лифтом и лестницей. — Ну... спокойной ночи, Бакку, — первым нарушил тишину Изуку, вызывая лифт. Кацуки такой жирный намёк, на то, что ему пора бы свалить к себе по лестнице, раздельно, понял сразу, и начал выполнять без промедлений и возражений, кинув перед этим только незамысловатое «Доброй ночи». В ту ночь им обоим было о чём подумать наедине.       

***

       14 февраля. В этом году День всех влюблённых выпал на выходной, чему вся молодёжь была несказанно рада. С самого утра на каждом углу кипели обсуждения о предстоящих планах, у всех разных. Кто-то предвкушал свидание, кто-то признание, девочки с трепетом упаковывали заранее подготовленный шоколад. А кто-то не придавал значение, и относился к этому дню, как к одному из. В их число входил и Кацуки Бакуго. На сегодня у него не было абсолютно никаких планов, даже утренний будильник он вчера отключил, чтобы не вставать на пробежку. Проснулся почти к полудню, когда половина общаги уже ушла гулять. После душа, Кацуки побрёл на кухню, в тишине приготовил себе завтрак, налил крепкий чай и начал трапезничать, наслаждаясь таким редким блаженным умиротворением, когда даже собственные мысли притихли и не тревожат. Ленивое настроение отогнало уведомление. Деку🍊: Хэй, как твои актёрские навыки? Бакуго, наверное, с минуту вопросительно пялился в экран телефона, пытаясь понять суть вопроса и о каких актёрских навыках шла речь, пока размышления не пригнали его к версии, что Деку о чём-то узнал или вспомнил, и понял, что тот притворялся. Даже если так, гадать было не за чем. - К чему это? Деку🍊: Ты же в курсе, какой сегодня день? - Ну и?        Деку🍊: Ну ты тугодум… Сегодня почти везде скидки для парочек. В той кафешке тоже, 50%!!! Погнали?)        - Как пидоры, что ли?        Деку🍊: Это значит нет?        - Во сколько?        Деку🍊: В 15:00 на цокольном)))        - Ок.

***

Об очередях, по случаю праздника и скидок, Мидория не подумал. Они стояли в этой пробке у входа в заведение уже 35 минут, а люди перед ними ещё были. Желание вкусить любимых заварных пирожных врезалось о стену ожидания, он начинал нервничать и расстраиваться. — Слушай, может пойдём отсюда? Кажется не судьба... Бакуго, который, на удивление, даже не сильно ворчал всё это время, вопросительно поднимает бровь: — То есть мы проторчали тут на холоде сраную тучу времени, чтобы сейчас сдаться, и наше место заняли? Стоим. — Для него это уже была борьба на стойкость. Довести начатое до конца из принципа. Изуку в ответ как-то облегчённо выдыхает, будто ждал этих слов. На самом деле он переживал, что Бакуго уже долго молча терпел толпу вокруг, которую ненавидел, и вот-вот мог взорваться. Но он снял эти опасения. Когда подходила их очередь и перед ними оставалось буквально несколько человек, Кацуки выпрямился, поднял голову и окинул взглядом вереницу людей позади них и сидящих внутри. В этот день они оказались единственной однополой "парочкой". — Ты как вообще рассчитываешь, что нам скидку дадут? — с недоверчивым любопытством спрашивает Бакуго. Изуку заметно оживает: — Не переживай, тут на входе целоваться не заставляют. Вон, просто как эти пройдём, — кивает головой в сторону. — Дай руку, — не дожидаясь ответа, берёт её сам и тянет Кацуки внутрь, ни капли не растерявшись под подозрительным взглядом официанта, держащего им дверь. А Бакуго в ступоре проходит за ним, не вырывая руки. Удалось занять столик у окна. Изуку наконец вкушал своё любимое «Шу», которое взял в нескольких экземплярах. Он не стеснялся восхищаться вслух его воздушностью, хрустящей корочкой и нежной начинкой, какой нигде в городе её больше не делают. — Так вкусно? Бакуго его восторг не разделял, но был и не против. От довольного Деку шла такая светлая энергетика, что он сам ей заражался и настроение невольно поднималось. Себе он взял обычный брауни, что тоже оказался неплох. — Не представляешь насколько! Думаю, что готов умереть за это пирожное. — Тогда десерт можно будет винить в том, что мир потеряет одного топового героя, — со смешком, но без единой нотки сарказма. — Хэээй, Бакку, это что, комплимент? — в протяжной улыбке, и утрированно удивлённо реагирует Изуку. Это действительно звучало как признание его профессионализма. — Воспринимай как хочешь, — фыркает. — Тогда так и буду, — улыбается ещё шире. После непродолжительной паузы на новый укус и глоток кофе, Кацуки наконец решается задать вопрос, который мучал его с самого сообщения: — Почему ты вообще меня позвал, больше не с кем было? — Ага, — жуёт. — Все заняты были, — врёт. Изуку не скажет ему, что утром отказал Урараке, и не принял её шоколад. Хотя, честно говоря, было и неприятно видеть, как она расстраивается, ведь Очако ему даже нравилась какое-то время, но курс сбился. Ему искренне жаль, и он надеется, что она нашла с кем провести этот день, и кто её компанию действительно будет ценить по достоинству. — Понятно, — пауза. — На нас все пялятся, — Кацуки нервно стучит ногой под столом и вжимается головой в шею. Потом замечает крем у Изуку на подбородке и протягивает салфетку, — ешь аккуратнее. Изуку принимает её, не обращая внимание на замечание: — Это потому, что я неотразим, — в шутливом тоне протягивает Мидория, но кажется искренне верит в свои слова. Бакуго не отвечает, но он согласен с этим на все сто. Сегодня в холле Изуку встретил его в длинном тяжёлом чёрном пальто, тёмно-зелёном свитере, высокое горло которого выглядывало из-под оранжевого шарфа, бежевых вельветовых штанах на ремне и высоких ботинках. Его вьющиеся волосы, обычно непослушные, сейчас лежали так ровно, будто перед выходом он их специально старательно укладывал, потому что часть из них была почти естественно — но всё же нет — убрана назад от лица, открывая лоб. Правильный, красивый лоб. И брови, что ни секунды не могли удержаться на месте. Живая мимика Деку стала заметнее и ещё выразительнее, что только добавляло харизмы каждой его фразе и эмоции. А ещё добавляло такого невероятно притягательного обаяния, среднего между «милым» и «горячим», от которого у Кацуки внизу живота что-то стягивало и побуждало к неправильному. Но он не подавал виду. Ему вообще в какой-то момент начало казаться, что Изуку прихорошился как на свидание, и то, чем они сейчас вдвоём, в День влюблённых, занимались — было тоже слишком на него похоже. Эти мысли он старался сразу отгонять, чтобы не строить тупых ожиданий, от крушения которых потом будет больно и гадостно. «Это не свидание. Только не с тобой. Не заблуждайся. Это всё ничего не значит, вы просто притворяетесь» — Серьёзно, да чё он вылупился так… Глаза бы ему выколоть. — Расслабься, всем пофиг, — смотрит в ту же сторону на официанта при входе, — хотя… может ты и прав. Надеюсь, он просто гомофоб, потому что иначе будет обидно, если не проканает. Я тут на сумму уже нормальную наел, хах. Бакуго хмурится сильнее и переводит взгляд на Изуку, который, видно, уже начал разочаровываться в своей гениальной идее сэкономить. И почему-то мысль, о его испорченном настроении, злила Кацуки, хотелось помешать этому случиться, и он не придумывает ничего лучше. В ту же секунду он молча приподнимается, перегибается через стол, тянется рукой к лицу Мидории и нежным касанием убирает с щеки прядь волос за ухо, после чего уверенным движением подаётся вперёд и шепчет прямо у виска, так близко, что обжигает дыханием: — Пусть теперь только попробует скидку не сделать. А Изуку от такого неожиданного жеста замирает, забыв, как дышать, говорить и двигаться. Только щёки стали почти пунцовые. Хмурый парень с бейджиком, пристально наблюдавший за ними с самой очереди, ожидая что они проколются, всё же отвернулся и принял поражение. Скидку им сделали.       Когда на улице уже темнело, они вышли из кафе молча, но с разными чувствами. Бакуго с гордостью и триумфом, так как проигрывать он не любил, а вот доводить дела до конца — очень. А Изуку шёл отстранённый, где-то глубоко в себе. Когда блондин это заметил то заметно напрягся, лицо переменилось и беспокойство овладело мыслями. Не перегнул ли он? Деку было неприятно от его действий? Ему стало противно, но он побоялся сказать? Оцепенел? Всё это грузило Кацуки ещё полчаса, пока они шли в тишине, ровно до того момента, пока сбоку ни прекратились шаги, и они не остановились у какого-то круглосуточного магазинчика. — Эй, Бакку, не хочешь выпить?        Внезапный вопрос и ровный тон, с которым он был сказан, насторожили.        — С чего вдруг?        — А почему бы и нет? — с едва заметной улыбкой произносит Деку, но совсем не весело, не искренне. Будто попытался, но далось очень тяжело. — Я хотел сегодня на набережной вечер провести, полюбоваться на огни у реки. Подумал, раз и так сейчас вместе идём, вдруг ты захочешь составить мне компанию. Если нет — то ладно, — последние слова были произнесены тихо и с тоскливой задумчивостью, будто его что-то сильно гложет.        И отчего-то Кацуки стало совсем не по себе. Он не понимает, что происходит, и что именно стало причиной такой резкой смены настроения, просто хочет надеяться, что не он этому поспособствовал, хотя сам в это не верит. Одно он понимает наверняка, что оставлять сейчас Изуку одного в таком состоянии и с планами на алкоголь — никак нельзя, особенно, когда он прямым текстом предлагает ему присоединиться.        — Окей, но где ты собрался брать? Нам не продадут.        Изуку открывает стеклянную дверь магазина, у которого они зависли, и подпирает плечом. — У меня тут знакомый работает, он купит. Заходишь? — вопросительно смотрит. — Или можешь тут подождать.        Бакуго молча заходит.        Воздух внутри магазина был тёплым и спёртым, пахло дешёвым кофе из автомата, хлоркой и застывшим временем, что обычно бывает только в круглосуточных лавках глубокой ночью. За прилавком, развалившись на стуле и уставившись в телефон, сидел долговязый парень с уставшим, не по годам обветренным лицом и прозрачными, колючими глазами. На бейджике криво значилось «Кейджи». Увидев Изуку, он медленно, словно ленивый хищник, оторвался от экрана и кивком указал на стойку с энергетиками. — Изуку. Опять за адреналиновой жвачкой? — голос у него был низкий, прокуренный, безразличный. — Не совсем, — Изуку улыбнулся, но взгляд его скользил где-то мимо, уставясь в полки с чипсами. — Поможешь с пивом? Пару банок. Кейджи лениво перевёл взгляд на Бакуго, стоявшего чуть поодаль с самым откровенно-враждебным выражением лица, какое только можно себе представить, оценивающе осмотрел его с ног до головы и безразлично хмыкнул: — Новый телохранитель? — спросил он, возвращаясь к Изуку. — Друг, — поправил Мидория, и почему-то от этого слова у Кацуки в груди что-то дрогнуло, тепло и тревожно одновременно. — Ага, — Кейджи не стал спорить. Он тяжко вздохнул, поднялся со стула, костяшками пальцев постучал по стойке. Потом вальяжным шагом прошёлся по магазину, нашёл то, что просили, пробил и упаковал в пакет. — Ладно. Только я на перекур, пять минут. Идём на задний двор. Он ловко вынырнул из-за прилавка, и Бакуго впервые увидел его целиком — высокий, чуть сутулый, в потрёпанной кожанке и потёртых джинсах. Он двинулся к выходу, и Изуку, кивнув Кацуки, послушно потопал за ним. Бакуго, стиснув зубы, последовал за ними, чувствуя себя бесконечно чужим в этой внезапно возникшей и непонятной ему динамике. Задний двор магазина оказался крошечным асфальтовым пятачком, заставленным пустыми ящиками и пахнущим остывшим жиром из вытяжки соседнего здания. Кейджи уже зажигал сигарету, глубоко затягиваясь и выпуская струйку дыма в прохладный вечерний воздух. Он молча протянул пачку Изуку. И Бакуго замер, ожидая, что сейчас последует твёрдый отказ или хотя бы покачивание головой, хоть что-то, что будет хоть отдалённо похоже на того Деку, которого он знает. Но Изуку без тени сомнения взял одну, ловко прикурил от зажигалки Кейджи и тоже сделал глубокую затяжку. Движения его были не новичка, отточенные, привычные. Он не закашлялся, лишь чуть прищурился, выпуская дым. Кацуки отключился. Он смотрел, как дым кольцами уплывает в темноту над головой Изуку, и не мог соединить в голове эти два образа: того, кто час назад с солнечной улыбкой взволнованно болтал о пирожных, и этого — без дрожи в пальцах, сжимающего белый цилиндр сигареты, с чуть усталым и задумчивым отстранённым взглядом. Кацуки видел Деку таким ранее, в период после больницы, и это выглядело… совсем нехорошо. Спустя полгода, Бакуго наконец только начал замечать самые положительные черты того лучезарного Изуку, обращённые к нему. Но то, что он видит сейчас вернуло его во времени назад. С какого-то перепугу он думал, что больше не увидит такого холодного и равнодушного Изуку рядом с собой. С чего он вообще это взял. Ему никто не обещал. Сам придумал. Сам поверил. И стало неприятно. Не из-за самого факта курения — Бакуго и сам курил, хоть и электронные. А из-за того, что не знал ничего. Ни о вредной привычке, ни об этом скользком типе, с чьих рук Изуку так охотно принял огонь. Кацуки казалось, что он с детства знал о нём всё. Он был единственным, кто знал Деку так подробно. И тут внезапно оказывается, что какой-то огромный пласт из жизни Мидории ему попросту неизвестен. Будто они познакомились только что, и он ещё много о нём не знает, а тот и не собирался рассказывать. Это злило до дрожи в коленях. «Да какого чёрта?». — С каких пор? — выдохнул он наконец, и голос его прозвучал более хрипло, чем он планировал. Изуку перевёл на него взгляд, и в зелёных глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли вызов, то ли смятение, от того, что Кацуки не должен был чего-то видеть, но увидел. — С каких пор что? — переспросил он, хотя прекрасно понял. — Не тупи, — резко парировал Бакуго, кивком указывая на сигарету. — Ты и этот… Как давно вы знакомы? Кейджи флегматично наблюдал за ними, будто смотря немое кино, и снова затянулся: — Мы с Зукой? Года четыре, наверное, — ответил он вместо Изуку, и от этого «Зуки» Кацуки передёрнуло. — Он тогда под дверью магазина сидел, промокший до нитки, грустил о чём-то. Я его пустил погреться. А он оказался не таким слабаком, как выглядел. Интересный малый. Изуку лишь пожал плечом, снова отвернувшись к стене и делая очередную затяжку. Он курил с какой-то обречённой грацией, и Бакуго поймал себя на мысли, что это чертовски… притягательно. И безумно раздражало. — Четыре года? — повторил Кацуки, и в голове пронеслись обрывки воспоминаний: их общая школа, первые геройские амбиции, издевательства... И всё это время, все эти годы, у Изуку был этот потаённый, другой мир, о котором он не знал. Мир, где он курит с какими-то старшими чуваками в переулке, и называют его там «не слабаком». Мир, в который он сбегал ото всех, кому не доверял, чтобы спрятаться, побыть в зоне безопасности, где примут и не осудят. Тупая обида и очередной укол стыда за того себя, пережали горло. А ещё ревность, острая и основательная, кольнула его под рёбра. Кейджи докурил, бросил окурок под ноги и раздавил каблуком. — Ладно, ковбои, не задерживайтесь. И не гадьте тут. — Кивнув Изуку, он скрылся в дверях магазина. Наступила тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом машин. Изуку медленно докуривал свою сигарету, не глядя на Бакуго. — Зачем? — наконец не выдержал Кацуки. Вопрос висел в воздухе, тяжёлый и многозначный. Зачем пиво. Зачем этот перекур? Зачем этот Кейджи? Зачем вся эта прогулка? Изуку наконец посмотрел на него. Глаза его блестели в свете одинокого фонаря, стоявшего за углом. — Чтобы было проще говорить, — тихо признался он. — Иногда нужен… разрыв шаблона. Или жидкое мужество. Пойдём на набережную? Бакуго лишь молча кивнул, забирая пакет с банками из его рук, и чувствуя, как земля уходит из-под ног. Всё было не так, как он думал. Всё было гораздо сложнее и неизвестность пугала.

***

Десятый час. Набережная была почти пустынна. Вода, тёмная и недвижимая, отражала дрожащие золотые огни фонарей и далёких окон, превращаясь в ещё одно, перевёрнутое небо. Холодный февральский воздух кусал за щёки, но после алкоголя внутри упрямо растекалась согревающая теплота, не давая замёрзнуть. Они сидели на холодной парапетной скамье, попивая из банок холодную, горьковатую жижу. Пиво оказалось отвратительным, но Изуку пил его с решительным видом, будто выполнял важную миссию. Кацуки лишь изредка прихлёбывал, наблюдая за ним. За тем, как он морщится после каждого глотка, как пальцы сжимают алюминиевую банку, как он откидывает голову, глядя на звёзды, обнажая горло. Исходящий от него запах — хмельной от пива, тонкий шоколадный дымок табака и что-то неуловимое, его, Деку, — заставляли неосознанно хотеть приблизиться ближе, вдохнуть глубже. Это сводило с ума. — Кто-нибудь знает, что ты куришь? — Ты знаешь. — А ещё? — Кейджи. Всё. — Почему я ни разу чувствовал от тебя запах сигарет? — Потому что я не дурак. А ещё бросил полгода назад. — Тогда почему сейчас…? — В дань уважения традиции, — хмыкнул Изуку. Бакуго непонимающе нахмурился, ему неприятно от осознания, что у того могли быть секреты так долго. Он чувствовал себя обманутым, хотя и понимал, что никто ему отчитываться ни о чём не обязан. И поэтому он не спрашивал, в надежде что Деку сам продолжит. — Не знаю, поймёшь ли ты, но я всегда приходил к нему… помолчать, когда было тяжело. Иногда поговорить. Ровно столько, сколько длится сигарета, правда порой их бывало слишком много. — Выдавливать из себя слова давалось крайне тяжело. — И поэтому он ничего не спросил обо мне? — Ну… потому что это просто было не нужно. — Он тебе нравится? — сорвалось у Кацуки, прежде чем он успел обдумать вопрос. Изуку опустил взгляд с неба и уставился на него, явно не понимая. — Кто? Кейджи? — он фыркнул, и это был первый по-настоящему искренний звук с момента выхода из кафе. — Почему вообще именно такая формулировка вопроса? Хах. Нет, конечно. Он просто… знакомый. Из другой жизни. Иногда полезный. — А какая у тебя «другая жизнь»? — не отступал Бакуго, чувствуя, как хмель начинает развязывать язык и ему тоже. — О чём вы вообще говорите обычно? О чём ты грустил четыре года назад под дверью магазина? Изуку задумался, поворачивая банку в руках. А блондин видел, что тот будто решался на что-то, стоял перед выбором. Будто не хотел, но делал это со слышимым волнением и трепетом. А Бакуго не заставлял, не настаивал, но ждал. Сегодня Мидория сам решил показать ему то, что раньше, видимо, считал слишком личным. Приоткрыл завесу совсем немного, но и этого хватило, чтобы увидеть его внутренний надлом, чтобы оценить усилие, с которым он прощался с некой важной частью своего ранее нетронутого мира, впуская в него кого-то. — О разном. О том, что всё не так. О том, что ничего не получается. О том, что… — он запнулся и посмотрел прямо на Кацуки, и взгляд его стал остеклевшим от выпитого, но невероятно серьёзным. — О том, что сильно нравится кто-то, а ты даже слова сказать не можешь, потому что боишься всё испортить. Тишина повисла между ними хрусткая и звонкая, как лёд на реке. Кацуки перестал дышать. Всё внутри него застыло, а потом забилось в бешеном, пьяном ритме. Он смотрел на Изуку, на его раскрасневшиеся щёки, на мокрые от пива губы, на широко распахнутые, честные глаза. И Бакуго искренне, до изнеможения, хотелось верить, что правильно понимает о чём речь. Что ему не кажется, что это всё не просто его блятски наивные ожидания, которые рухнут, когда он услышит не своё имя. — И что? — прошептал он, почти не узнавая свой собственный голос. — Развязался язык-то, герой? Договаривай. Он видел, как кадык под шарфом Изуку дрогнул и медленно пошёл кверху. Видел, как тот облизнул губы, ища нужные слова, как пальцы его сжали банку так, что алюминий затрещал. — Я думал, что знаю, что делаю, — признался Изуку, и голос его дрогнул. Но он не отвёл глаз. — Но всё вышло из-под контроля, и я понял, что боюсь. И в этом страхе, таком знакомом и таком же обнажённом, как и его собственный, Кацуки вдруг нашёл какую-то дикую, пьяную смелость. Он видел всё: и фальшивое свидание, и сигареты, и это отвратительное пиво — всего лишь сложный, запутанный, глупый и до жути искренний план по преодолению этого страха. План, в центре которого был он. И Бакуго хотелось медленно, давая тому время отпрянуть, протянуть руку и вынуть из неподвижных пальцев Изуку смятую банку, поставить её на бетонный парапет. Потом вернуть свою руку и накрыть ею его ладонь. И чтобы рука Изуку, холодная от банки, через мгновение отозвалась бы горячим, нервным сжатием. И чтоб больше ничего не нужно было говорить. Во всяком случае, сейчас. Они просто сидели бы так, пьяные и беззащитные, держась за руки в темноте под зимними звёздами, а отражения огней в воде плясали перед ними бесконечный, беззвучный вальс. Всё остальное — все слова, все признания, всё, что так боялись спугнуть, — могло подождать. Бакуго хотел, но не сделал.        Потому что такой же трус, как и Деку. Потому что, не смотря на весь сложенный пазл в его голове, он всё ещё не уверен, и в глубине души не даёт себе права верить, что те слова могли быть сказаны о нём. Потому что ему нужно было железобетонное подтверждение из первых уст, а не собственные, хоть и логичные домыслы, ведь его, уже напрочь извращённому Мидорией сознанию, было нельзя доверять.       

***

В общежитие они вернулись к полуночи. Сегодня Изуку так и не смог сказать, что собирался. А изначально томительное ожидание, превратилось в мучительную пытку, что рвала внутренности недосказанностью. Но даже закалённое терпение Бакуго имеет предел. Мидория привычно провожал Кацуки по лестнице на его этаж и до двери, просто потому что сам жил выше, и ему не сложно. Они остановились перед дверью № 514. Бакуго смотрел на него, на его, раскрасневшиеся от мороза и почти выветренного алкоголя, щёки, на искорки в зелёных глазах. И решился. Все его страхи, вся его осторожность растворились в этом взгляде и собственной душераздирающей боли. Он не думал. Он действовал. Как на инстинктах, одним стремительным движением Кацуки шагнул вперёд, аккуратно взял Изуку за затылок и нетерпеливо притянул к себе, заполняя расстояние между ними своим телом. Их губы встретились, и блондину хотелось застонать уже только от того, насколько долго это желание преследовало его в фантазиях. Этот поцелуй был совсем не таким, как на той фотографии. Он был трезвым, осознанным, полным немого вопроса. Это было медленное, тщательное исследование, подтверждение Бакуго всего, что копилось между ними все эти месяцы. И ему нужно было наконец поставить для себя точку в этой изматывающей неопределённости, даже если это станет точкой для их общения. Он больше не может выносить это испытание. Больше не может нести с собой эти сомнения, эти взгляды, касания. Все эти «вокруг да около». Ему нужна была конкретика — либо «да», либо он совсем конченный, спятил, и это всё было только у него в голове. Ему нужно было удостовериться. Сделать это здесь и сейчас, пока у Изуку есть возможность оттолкнуть, ударить, убежать. Пока у Бакуго есть возможность сразу после этого захлопнуть за собой дверь, спрятаться, и сдохнуть в своей комнате от стыда, ненависти и жалости к себе. Кацуки чувствовал, как все его мышцы напряжены, ожидая отпора, отвращения, толчка. Но вместо этого, он почувствовал, как руки Изуку обвили его шею, а его губы мягко ответили на поцелуй. В этом не было ни капли неуверенности. Через мгновение, которое показалось вечностью, Бакуго оторвался, тяжело дыша. Его лоб упёрся в лоб Изуку. — Я... — он попытался что-то сказать, извиниться, объясниться, но слова распадались на буквы и никак не могли собраться обратно. Изуку открыл глаза. В них не было ни страха, ни удивления. Только тёплая, хитрая и безмерно нежная улыбка, которая заставляла его сердце неровно биться. — Что такое, Бакку? — прошептал он сантиметре от чужих губ, его дыхание смешивалось с дыханием Кацуки. — В прошлый раз ты был смелее. Услышав эти слова, Кацуки почувствовал, как проваливается куда-то, оставаясь на том же месте. Он отпрянул, вопросительно уставившись на Изуку: — Ты... ты помнишь? — выдохнул он, и голос его сорвался.              Но вместо желанного ответа его снова втянули в не менее желанный поцелуй. Напористый, горячий, сбивающий с ног. И Кацуки действительно кажется, что он сейчас потеряет сознание, не веря, что это происходит по-настоящему, но не падает только потому, что находит себя плотно прижатым спиной к двери. Он возвращается в реальность, когда в его приоткрытый от удивления рот настойчиво врывается чужой язык. И Бакуго отмирает, отвечает на него так же влажно, резко, с ударами зубов об зубы. Они стояли и целовались, крепко держась друг за друга, в тихом полумраке общего коридора, где их мог увидеть кто угодно, не спящий в такое время.        Спустя минуту, Изуку дёргает дверную ручку, толкая Бакуго внутрь комнаты. Дверь закрылась, и их наконец поглотила полная, абсолютная приватность. Комната погрузилась в тишину, нарушаемую лишь прерывистым дыханием и глухим стуком сердца где-то в висках. Они стояли посреди аскетичного пространства Бакуго, и воздух между ними казался густым, заряженным тысячью невысказанных слов. Пылающие щёки, распухшие от поцелуев губы, расширенные зрачки. Бакуго провёл ладонью по щеке Изуку, смахнув непокорную прядь, зацепившуюся за ресницы. Его пальцы, обычно готовые к разрушению, сейчас дрожали с непривычной робостью. Он боялся спугнуть этот хрупкий миг, развеять его одним неверным движением, как дым. — Ты не пожалеешь потом? — его голос прозвучал хрипло, почти шёпотом, обнажая всю ту уязвимость, что он так яростно прятал ото всех. В ответ Изуку лишь прикрыл глаза, прижавшись щекой к его шершавой ладони, и беззвучно кивнул. Этого было достаточно. Этого было больше, чем все слова на свете. На этот раз первым двинулся Кацуки, меняя их позиции, но уже без резкости, а с бесконечной, почти неузнаваемой нежностью. Кацуки наклонился и снова поймал его губы своими, но теперь это был не жадный, исступлённый поцелуй, а медленное, сладкое растворение. Это был уже не вопрос, а утверждение. Знак. Обещание. Они двигались к кровати, сплетаясь в странном танце, сбрасывая с себя одну за другой детали одежды, пока последние футболки ни уплыли на пол, оголив вздымающиеся грудные клетки и напряжённые мышцы пресса. Кожа к коже. Жар к жару. Они рухнули на простыни, и Кацуки оказался сверху, нависая над Изуку, заслоняя собой тусклый свет из окна. Его платиновые пряди падали им на лица. Он прижал лоб к его плечу, вдыхая знакомый запах его кожи, что он уже чувствовал однажды раньше, смешанный с потом и чем-то неуловимо своим, Изуку. — Блять, я столько раз это представлял, — выдохнул Бакуго, и его голос прозвучал сдавленно, словно сквозь спазм в горле. — Каждую ночь. Ты даже не представляешь... Изуку в ответ провёл руками по его спине, ощущая под пальцами рельеф мощных мышц, и притянул его ближе, так чтобы их тела слились воедино. — Покажи мне, — попросил он так же тихо, но соблазнительно и уверенно, когда его губы коснулись мочки уха Кацуки, заставив того содрогнуться. — Всё, что представлял. Это сняло последние оковы. Кацуки с низким стоном прижал бёдрами его бёдра, и между ними вспыхнул первый, яростный разряд. Давно возникшее возбуждение в трусах, что уже ныло и требовало хоть каких-то действий, наконец-то их получило. Трение такни о ткань, кожи о кожу, влажное, стремительное. Они задвигались в унисон, найдя ритм инстинктивно, безмолвно, будто это было предначертано самой их природой. Движения были резкими, порывистыми, но в каждом толчке, в каждом прикосновении сквозила ошеломляющая, почти болезненная трепетность. Кацуки вёл, это было несомненно. Он прижимал Изуку к матрасу, его руки сжимали его запястья, его рот владел его ртом. Но в этой власти не было желания подчинить. Было жгучее, всепоглощающее желание чувствовать. Чувствовать, что это реально. Что он здесь. Что они вместе. Изуку не тушевался. Он отвечал с той же искренностью, тем же нарастающим исступлением. Его тело изгибалось, встречая каждое встречное движение, его пальцы впивались в плечи Бакуго, оставляя на коже красные полосы — немые свидетельства того, что ему тоже невтерпёж, что он тоже у края. Они сбросили последние преграды, и теперь между ними оставался лишь тонкий слой ткани, промокшей от смазки их желания. Кацуки рухнул на него всем весом, зарылся лицом в шею, и его дыхание стало неровным, сбивчивым. — Деку... — его голос был хриплым, прорванным. — Я... не могу больше... — Я тоже, — задыхаясь, прошептал Изуку. — Бакку, пожалуйста... Одним резким, но точным движением Кацуки спустил с него боксеры, а затем и с себя. Его пальцы обхватили их обоих, сжав в одном влажном, пламенеющем пространстве. Изуку вскрикнул от неожиданности и тут же закусил губу, чтобы не выдать себя слишком громко, но Кацуки заглушил его следующий стон своим поцелуем. Его ладонь двигалась между ними — быстрая, неустанная, точная. Это было грубо, неистово и до одури прекрасно. Бакуго смотрел на него, на его запрокинутое лицо, на полуприкрытые, затуманенные глаза, на губы, приоткрытые в беззвучном стоне. Он видел, как на его шее пульсирует жила, как вздымается грудь. Он чувствовал, как его собственное тело натянуто, как тетива, готовая лопнуть. Столько раз ему это снилось. Но сон был бледной, жалкой копией по сравнению с этой ослепительной, оглушительной реальностью. Изуку впился пальцами ему в волосы, притягивая его к себе, его тело начало содрогаться в предвкушении. — Я сейчас... Бакку... — он мог только бессвязно бормотать его имя, теряя остатки контроля. Бакуго ускорил движения, его собственная спина выгнулась дугой. Мир сузился до точки — до жара кожи, до прерывистого дыхания, до бешеного стука двух сердец, бьющихся в унисон. Он чувствовал, как под его пальцами всё напрягается, закручивается в тугой, невыносимый узел удовольствия. Взрыв был оглушительным, всепоглощающим, белым и беззвучным. Кацуки крикнул, зарывшись лицом в подушку рядом с головой Изуку, его тело выгнулось в немой судороге, заливая его руку и живот с горячими толчками. Через мгновение, с тихим, сдавленным стоном, за ним последовал Изуку, его пальцы судорожно вцепились предплечье Бакуго, а тело обмякло в абсолютной, блаженной истоме. Тишину комнаты теперь заполняло только тяжёлое, выравнивающееся дыхание. Кацуки быстро потянулся и вытер их салфетками. Потом медленно, будто в тумане, рухнул на бок, увлекая за собой Изуку, не желая разрывать контакт. Они лежали на боку, сплетённые конечностями, липкие, взмокшие, абсолютно опустошённые и до краёв наполненные одновременно. Бакуго первым нарушил тишину. Он приподнялся на локте, его алые глаза в полумраке светились неприкрытым, сырым чувством. — Так ты помнишь, что было в Новый Год?        — А ты как думаешь? Помню, конечно, — тихо признался Изуку слегка неловко, но взгляд не опустил. — Просто... я думал, это всё усложнит, если тебе вдруг будет неприятно об этом вспоминать. Боялся, что ты снова закроешься. Облегчение, хлынувшее на Кацуки, было таким мощным, что он схватил Изуку за плечи, и прижал к себе в объятие до хруста рёбер, спрятав лицо в его волосах.        — Ты... идиот, — прохрипел он. — Полный идиот. Я чуть с ума не сошел. — Взаимно, — рассмеялся Изуку, обнимая его в ответ, удобнее устраиваясь на груди. — Я думал, ты... испугаешься. Оттолкнёшь, — прошептал Бакуго, и в его голосе впервые зазвучала уязвимость, которую он почти никому и никогда не позволял видеть. Изуку приподнял голову и повернулся к нему, его глаза сияли в полумраке. — Тебя? — он мягко коснулся щеки Кацуки, проводя пальцем по линии скулы и улыбнулся. — Да ты плохо меня знаешь… Это было сказано в шутку, но Кацуки эти слова зацепили. Ведь это правда. Ему трудно признавать, но он действительно почти не знает такого Изуку. Слишком часто рядом с ним он чувствует себя сбитым с толку и не знает, чего ожидать, хотя порой кажется, что всё по-старому. Но нет. Он и сам изменился, и может в этом всё дело. Ему трудно признавать. Но он делает это. И, превозмогая себя, еле слышно, но абсолютно искренне произносит: — Тогда… ты позволишь узнать тебя лучше?        А Изуку лишь кивает, растягиваясь в улыбке, ведь понимает, чего для Бакуго стоило признаться в этом самому себе.        Они проговорили всю ночь и заснули почти на рассвете, сплетясь воедино, как два корня одного дерева. На тумбочке лежали их телефоны, в которых одно за другим приходили сообщения от друзей, но они были неважны. Важно было только это: тепло друг друга, тишина комнаты и уверенность в том, что их странное, трудное, прекрасное сближение наконец-то обрело свой настоящий, единственно верный путь. И новый год для них только начинался.

***

Косые лучи утреннего солнца пробивались сквозь жалюзи, рассекая полумрак комнаты Бакуго и рисуя золотые полосы на спутанных простынях. Изуку первым открыл глаза. Его сознание медленно тонуло в реальности: тяжелая рука Кацуки, лежащая на его талии, горячая грудь, прижатая к его спине и спокойный вздох, вырывающийся ему в затылок. Пахло потом, чистым постельным бельем и неповторимым, сладковато-горьким запахом самого Бакуго. Сердце Изуку наполнилось таким тёплым, всепоглощающим чувством, что ему показалось, будто он вот-вот засветится изнутри. Он осторожно, чтобы не разбудить, приподнялся на локте и посмотрел на спящего Кацуки. Его обычно нахмуренное лицо сейчас было безмятежным, губы слегка приоткрыты, светлые ресницы отбрасывали тень на скулы. Он выглядел моложе и беззащитнее. Изуку с трудом удержался от того, чтобы не поцеловать его в щеку. Он знал, что пора уходить. С нежной грустью он скользнул из-под его руки, спустил ноги с кровати и принялся искать разбросанную по полу одежду. Футболка, свитер, штаны… Свои боксеры он с трудом отыскал под кроватью. Шорох ткани разбудил Кацуки. Он не открыл глаза сразу, лишь напрягся, слушая и анализируя, что происходит вокруг. Потом хрипло проворчал: — Ты куда? — К себе, — так же тихо, почти шёпотом, ответил Изуку, уже натягивая штаны. — Все скоро начнут просыпаться. Бакуго сел на кровати, сонный и взъерошенный. Одеяло сползло, обнажив торс. Его взгляд, ещё мутный от сна, стал резким и настороженным. — Подожди, пока по коридору никого не будет. Чёрт, лучше я проверю. Он собирался встать, но Изуку мягко остановил его, положив руку ему на плечо. — Всё в порядке, Бакку. Никто не увидит. А если и увидят… — Он пожал плечами, и на его лице появилась та самая, не поддающаяся логике Бакуго, безмятежная улыбка. — Ничего страшного. — Ты уверен? Да потом же от вопросов не отделаешься, если увидят, как ты растрёпанный рано утром от меня уходишь. Будут пялиться и шептаться, — зашипел Бакуго, хотя и понизил голос. Его пальцы впились в простыню. Но Изуку лишь спокойно застегнул молнию на вороте свитера. Его невозмутимость была для Кацуки непонятна. — Ты не боишься, что тебя увидят так? — Тебя это беспокоит? — он оборачивается удивлённо и слегка разочарованно. — Тебе настолько претит мысль о том, что о нас узнают и могут что-то подумать? — Что?… Нет. Не в этом дело, — хмурится. — Я думал это тебя беспокоить будет, и ты не захочешь, чтобы кто-либо узнал, что ты… со мной… Мидория хмыкнул. — Мне плевать. Если кому-то вдруг не понравится, это не их собачье дело. Мы ничего плохого не сделали, — сказал он просто, как будто это раз и навсегда всё объясняло. — Я ненадолго, просто переоденусь и на завтрак. Он подошел к двери. Бакуго, сжав челюсть, следил за каждым его движением. Эта фраза, сказанная с полной уверенностью и непоколебимостью в своём решении, была ещё одним подтверждением, что это была не ошибка, о которой они оба пожалеют позже. Это был осознанный выбор, сопряжённый с риском, но на который они пошли и не пожалели. А то, каким тоном он сказал это, было… очень горячо. И Кацуки улыбнулся своим мыслям. — Эй, Деку. Мидория, который уже обувался и собирался выходить, обернулся. Бакуго смотрел на распушенное гнездо на зелёной голове и усмехнулся: — Скажи честно, ты делал вчера укладку? Изуку не ожидавший такого вопроса, лишь раздражённо цыкнул в ответ, скрывая этим смущение. Его раскусили. — Всё тебе скажи, — не выдерживает и тоже выдыхает в улыбке. Он повернул ручку. Дверь со скрипом открылась, и он вышел в пустой, тихий коридор. Бакуго замер, затаив дыхание и слушая. Тишина. Он уже начал расслабляться, как вдруг снаружи раздался негромкий, но отчетливый девичий возглас: «О-хо-хо!». Сердце Бакуго упало куда-то в пятки. Он узнал этот смешок. Мина. Кацуки тоже без разницы если о них узнают, трусливо прятаться по углам он и не планировал, но это же надо… Первым человеком встретить ту, кому бы точно стоило узнать об этом последней. Изуку, стоя в коридоре, лишь почесал щеку, увидев одноклассницу с розовыми волосами, которая шла из кухни с кружкой чая. Она замерла на месте, уставившись на него широко раскрытыми глазами, а потом на дверь Бакуго. На её лице расплылась самая довольная и понимающая ухмылка на свете. — Мидория-куун! — пропела она. — Рано ты тут, а? Или… поздно? Изуку чуть покраснел, но не смутился. Он лишь мягко улыбнулся и устало поправил свои растрёпанные кудри. — Доброе утро, Ашидо. Бакуго приложился к двери, чтобы лучше расслышать что же там происходит. И сам факт этого действия его забавлял. Мина захихикала, поднесла палец к губам в театральном жесте и прошмыгнула дальше по коридору, обернувшись ещё раз, чтобы бросить на Изуку полный восторга взгляд. Мидория, всё так же спокойно, направился к своей комнате. С того утра скрывать что-то стало бессмысленно. Мина, конечно же, немедленно поделилась новостью с Джиро и Каминари, и к завтраку на них уже смотрели с нескрываемым любопытством, но и таким же недоверием к словам Мины, ведь одна уже неоднократно делала такой вброс, просто завидев этих двоих рядом. Однако, сегодня она была особенно счастливая. Бакуго нервно и чересчур резко резал кусок мяса, что казалось вот-вот треснет тарелка, а Изуку пустым взглядом заворожённо наблюдал за этим, подперев голову рукой — той же, в которой вилка. Он витал в облаках, пока скребущий звук перед ним не прекратился. Блондин наконец закончил мучать отбивную, разделив её на мелкие удобные кусочки. Сегодня повара действительно расстарались, чтобы сделать её настолько похожей на подошву, надо было сильно напрячься, но у них получилось. Мидория вернул взгляд в свою тарелку с предвкушением такого-же нудного и трудоёмкого занятия, как вдруг её забирают у него из-под носа. И он уже было собирался возмущаться, но Кацуки тут же молча ставит перед ним свою, уже нарезанную. И Изуку замирает в изумлении. Очевидный вопрос задавать нет смысла. И так ясно, что он всё это время так старательно резал эту несчастную отбивную для него. — Спасибо, — дарит широкую улыбку, принимаясь за трапезу. Он не просил, он мог и сам, но это про другое. Про мелочи, про заботу, немую, тихую, и безумно тёплую, как кресло у камина, в которой хочется расплыться и позже ответить тем же. И он обязательно ответит, ведь теперь все стены между ними наконец рухнули, старые мосты сожжены, а новые выстроены с нуля. И впредь они будут с трепетом их беречь. А в двух столиках от них, Мина Ашидо сначала просто замерла с поднесённой ко рту ложкой омлета. Её большие золотисто-чёрные глаза медленно расширились, как у совы. Ложка застыла в воздухе. — ... ... ... — это был не звук, а скорее полное отсутствие чего-либо, кроме фонового шума в её голове. Затем её щёки начали наливаться румянцем, сначала нежно-розовым, как её волосы, а затем всё более алым от прилива крови. Её дыхание участилось. — А... — вырвался у неё первый сдавленный звук. Киришима, сидевший рядом, только ухмыльнулся, подпирая голову рукой. Он смотрел на Бакуго с одобрением, словно гордый отец, видящий, как его сын делает первые шаги. «Так держать, Бакубро! Я же знал!» — подумал он. Джиро, сидевшая напротив, подняла бровь, которая вибрировали от удивления. Она ткнула локтем в бок Киришимы: — Эй, он что, всегда так... заботится о Мидории? — прошептала она, не веря своим глазам. И тут у Мины что-то щёлкнуло. Ложка с грохотом упала обратно в миску, разбрызгивая бульон. — ААААААААА! — её визг был настолько высоким и полным чистого, беспримесного восторга, что на секунду заглушил весь гул столовой. Несколько человек вздрогнули и обернулись. Она вскочила с места, схватившись за голову руками, и начала трясти за плечи сначала Джиро, потом Киришиму. — Вы видите это?! ВИДИТЕ?! Это же он! Он режет ему еду! Он ЗАБОТИТСЯ! ОН ЛЮБИТ ЕГО! Я ЗНАЛА! Я ВСЕГДА ЗНАЛА! «КАЦУДЕКУ» — ЭТО РЕАЛЬНОСТЬ! — она почти не дышала, выпаливая слова со скоростью пулемёта. Её глаза блестели от слёз счастья. Она выглядела так, будто только что выиграла джекпот, увидела единорога и получила билет на концерт своей любимой группы одновременно. — Киришима-кун, ты видел?! Твой лучший друг, он такой... такой... ЦУНДЕРЕ! — она снова затрясла рыжеволосого героя, который только смеялся, его острые зубы сияли от улыбки. — Да уж, Бакуго и вправду... старается, — прокомментировал Киришима, пытаясь сохранить хоть каплю серьёзности, но его радость за друга была очевидна. Джиро, оправившись от шока, не могла сдержать улыбку. Она прислонила ладонь к уху, притворяясь, что её наушники сейчас перегорят от визга Мины. — Тихо, Ашидо, ты сейчас всю столовую оглушишь. Но да... это мило. Мина же уже не слушала. Она уставилась на парочку снова, сложив руки под подбородком, с глазами, полными звёзд. Она издавала тихие, счастливые пищащие звуки, похожие на радиопомехи абсолютного блаженства. — Они же встречаются, да?... Они наконец-то вместе... — выдохнула она, словно наблюдая за исполнением самой заветной мечты. — Это исторический момент! И пока Бакуго за своим столиком бросал на Мину убийственный взгляд, пытаясь скрыть своё подкатившее смущение, а Изуку мирно улыбался, Мина уже писала в уме фанфик о том, что только что произошло. Её день, нет, вся её жизнь была официально удавшейся. А вот за третьим столиком царила менее радужная атмосфера. Там замерла Очако Урарака. Небольшой кусочек зелёного моти остановился на полпути ко рту. Её карие глаза, широко распахнутые, отражали невероятную картину. Не дыхание застряло в груди, а само время, казалось, споткнулось об этот сюрреалистичный момент. Затем оно ринулось вперёд, и с ним пришло понимание. Глубокая, пронзительная догадка, которая обожгла не болью, а ясностью. Она не опустила взгляд. Не сжалась от обиды. Вместо этого на её лице расцвела медленная, печальная, но искренняя улыбка. Это была улыбка прощания с наивной мечтой и приветствия горьковатой правде. «Ах, вот как оно было... — пронеслось в её голове, и от этих слов на душе стало и пусто, и спокойно. — Вот кто этот "другой". Всё так логично. Всё так... просто». Она не могла конкурировать. Как можно соперничать с силой притяжения двух звёзд, с историей, написанной ещё до того, как она вошла в их орбиту? Бакуго и Мидория существовали в собственном гравитационном поле со своим особым языком любви, понятным только им двоим. И вид того, как когда-то этот свирепый, несгибаемый Бакуго совершал такое простое, заботливое действие... это было самым ярким признанием из всех возможных. Рядом Иида застыл с вытянутой в фирменном жесте рукой, его очки бликнули от изумления. — Это... новое проявление товарищества? Крайне неординарное! — прошептал он, но его взгляд тут же метнулся к Урараке. Но вместо боли на её лице он увидел улыбку, и его собственное беспокойство смягчилось, уступив место тихому уважению. Шото Тодороки наблюдал, методично пережёвывая рис, его гетерохромный взгляд скользил между парой и Ураракой. — Их динамика продолжает усложняться, — констатировал он, склонив голову. — Это противоречит всей предыдущей модели их взаимодействия и требует пересмотра. Надеюсь он и правда уверен в том, что делает. Он посмотрел на Урараку, и его прямой, лишённый подтекста ум сформулировал вопрос: — Ты не расстроена, Урарака? Ведь Мидория выбрал его. Но она лишь мягко покачала головой, её голос прозвучал тихо, но твёрдо: — Нет. Всё так, как должно быть. Я рада за них. По-настоящему. И это была правда. Где-то глубоко внутри, под лёгкой щемящей грустью, жила настоящая радость — не за себя, а за него. За Изуку, который наконец-то получил то, к чему бессознательно тянулся всегда. И даже за Бакуго, сумевшего найти такой уникальный способ сказать то, что ещё не могли выговорить его уста. Она наконец доела свой кусочек моти. Он был сладким, с лёгкой, едва уловимой горчинкой зелёного чая. Совсем как её чувства в этот момент. Она приняла и то, и другое. И продолжила смотреть вперёд — уже не на несбывшуюся мечту, а на будущее, где её друзья были счастливы. И этого было достаточно.