покуда ветер не закружит зонтики

      Ёнджун был так красив, и смышлёная (пусть порой и наивная, занятая совершенно не теми вопросами) голова Бомгю усекла давно — он погиб. Не буквально, конечно, хотя временами ноги так и косило от вида его самозабвенной улыбки и от случайных касаний: к плечу, спине, ладони, иногда и к волосам, если парню приспичит погладить его или в порыве полушутливой агрессии, направленной на какую-нибудь бестолковую шутку, хорошенько и безвозвратно растрепать юноше укладку. В такие моменты казалось, мир вокруг неистово вертится со скоростью одного оборота Земли в минуту, и живот от этого скручивало так, что едва не выворачивало наизнанку, и тепло разливалось по всему телу быстрее и слаще, чем любой сорт вина или иного алкогольного напитка, приходящегося человеку по вкусу. Бомгю пропал ровно в тот день, когда впервые встретился с этими глазами, таящими в себе что-то томное, окутанное таинственной дымкой соблазнительности (впрочем, быть может, всё это лишь напускной дурман воображения, разыгравшегося под давлением излишней впечатлительности Бомгю, лицезревшего на деле самые обыкновенные глаза, не отличающиеся даже крайне слабо выраженной гетерохромией — из самого банального, к примеру), колыхавшееся в такт мерно опускающимся ресницам — длинные и пушистые, они слабо подрагивали, когда Ёнджун улыбался или смеялся, и каждое их колебание Бомгю знал наизусть.       Они учились на одном курсе филологического факультета, оба отличились прогулом первого же дня учёбы, который и являлся одновременно причиной и следствием их знакомства: парни бежали, сломя голову, чтобы в последний момент заскочить в автобус, который ещё имеет в своём распоряжении возможность доставить их в пункт назначения без опоздания, но не преуспели в своих стараниях — транспорт шумно удалялся по заданной траектории, оставляя после себя облако пыли и грязи, будто насмехаясь над тщетными усилиями студентов, утро которых явно не задалось. Досадно стало до скрипа зубов, но на обиде, направленной в сторону незнакомца-водителя, далеко не уедешь — уж точно до университета она не доставит — поэтому долго цепляться за неё было бесполезно, да и затратно по эмоциональным ресурсам.       — Ну спасибо, — только и произнёс тогда Ёнджун в перерывах между прерывистыми вдохами — лёгкие никак не могли сполна насытиться воздухом — и тогда Бомгю обратил более пристальное внимание на случайного друга по несчастью, которому ещё только предстояло в будущем занять место просто друга, без разделения на категории.       — Тоже на учёбу опаздываешь? — Бомгю повернул голову в сторону Ёнджуна, попутно поправляя длинные тёмные волосы — передние прядки уже взмокли и неприятно липли к щекам и лбу. Стараясь вновь обрести контроль над дыханием, парень стоял, полусогнувшись и удерживая равновесие с помощью упёртых в колени ладоней — угораздило же так стараться, и всё напрасно!       — Вроде того, — ветер с ехидцей задул с обратной стороны, взметая только что поправленные волосы и призывая своей неумолимой силой прикрыть веки, дабы позднее не выплакивать пыль и прочий мусор. Бомгю таки совладал со своим телом и наконец выпрямился во весь рост, поравнявшись взглядом со своим попутчиком — тогда-то в первый раз у него и отняло дар речи, словно чья-то рука одним мановением смахнула с него способность говорить, двигаться и дышать (и жить) — а ведь с последним он только-только разобрался! Рыжие волосы Ёнджуна, подобно гимнастическим ленточками, красиво и изящно колыхались на ветру, будто даже здесь, на улице, возле многократно сломанной и заново собранной остановки с выбитыми стёклами, он был предметом охоты камер фотографов всего мира — неподражаемо красивый, ладно сложенный, улыбающийся так, что уровень сахара в крови поднимается до критической отметки, выходит за её пределы и даёт старт писку сирены, кричащей «Тревога! На горизонте невыносимый красавчик!». Такой прекрасный, что даже стихия не смеет перечить его великолепию, может лишь дополнительно подчеркнуть её, растоптав подчистую прежде вполне адекватную и объективную самооценку Бомгю. Даже едва пробившиеся тёмные корни волос незнакомца не могли при всех своих стараниях отмести возникшую ассоциацию с олицетворением слова «идеал». Хорош до невозможного, думал он и краснел (кажется — зеркала-то перед носом не оказалось) от собственных в общем-то безобидных мыслей, а сам продолжал взглядом пожирать своего собеседника, не в силах даже шелохнуться. — Я Ёнджун, с филологического, — будто зная, что Бомгю необходимо вызволять из безвыходного положения, в которое он был загнан этим рыжеволосым эталоном харизмы и обаяния, он перехватил инициативу знакомства. — Первокурсник, — со значением добавил парень и протянул руку, улыбнувшись снова — каждый раз его улыбка почему-то выходила разной, но всегда одинаково очаровательной и притягательной: так звучит любимая песня, когда напеваешь её под себе под нос или в близком кругу друзей — слова не меняются, но льются всегда по-новому и несут за собой волну блаженства.       Отделавшись вскоре от первого сногсшибательного впечатления, Бомгю стал вникать в смысл сказанных Ёнджуном слов, различив его имя и отсортировав остальные сведения, отметил невзначай свисающие с мочек ушей парня серьги-кольца и парочку других деталей его внешней составляющей, и тут его осенило:       — Тогда нам устлана одна дорога в ад, — с усмешкой заявил Бомгю, тем сильнее сплетя их судьбы, и скрепил знакомство крепким рукопожатием — они оба ещё не знали, какой длинной и нередко скрипучей и заржавевшей окажется цепочка событий, ставшая результатом заключения внеплановой сделки.       Тот день был замечательным: под ногами хрустела иссыхающая трава, постепенно теряющая остатки своих жизненных сил, улицы были устланы яркими коврами из листьев, составляющих вместе разнообразные узоры и цельные композиции; пекло солнце, по небу рассредоточились клочья облаков — рваные и полупрозрачные, совсем тонкие и куцые, отнюдь не как плотные и густые куски ваты в иной летний день, когда мир по их вине то погружается в ночь под сенью бескрайней тени, то стократно озаряется лучами небесного светила. Где-то не слишком далеко — должно быть, в близлежащем сквере, где всегда уютно, где возле мостика, соединяющего два противоположных берега у маленького пруда, всегда стоит лавочка с мороженым под неизменно свисающей обширной веткой дерева — зачинали свои трели певчие птички, задавая тон и настроение прогулке. Бомгю явственно ощущал прикосновения солнца к своей макушке — тёмная шевелюра была для них сродни магниту, и уже через первые полчаса прогулки парень ощущал лёгкое головокружение и желание присесть; волосы Ёнджуна же под влиянием той же зловредной напасти лишь заиграли новыми красками — только и всего — а лик их обладателя остался неизменно невозмутимым, хотя взгляд его сквозь прищур оценивающе прошёлся по спутнику всего за миг-другой, после чего последовало предложение посетить кинотеатр, раз уж они решили полноценно прогуливать учёбу и создавать прочный фундамент для дальнейшего общения. Бомгю был страшно благодарен за то, что Ёнджун, даже если заметил перемены в его состоянии, не озвучил их, а сразу предложил решение проблемы: такая тактичность и забота находят своё отражение далеко не в каждом встречном-поперечном. Помимо этого где-то на периферии сознания вскользь проскочило — он словно антипод, полная противоположность Бомгю: весь такой красивый и уверенный в этом, статный и точно понимающий, как найти подход к любому человеку, как заинтересовать и завлечь, даже не говоря ни единого словечка непосредственно в адрес оного. Дождь начался минутой после, когда за ними уже затворилась с оглушительным звоном входная дверь кинотеатра, а взгляды разминулись по многочисленным афишам, по-хозяйски закрепившихся по стенам помещения. Капли били по асфальту и новообразованным лужам с такой страшной силой, что казалось, будто за окном шёл вовсе не безобидный, пусть и не самый приятный ливень, а настоящий безжалостный град. Парни переглянулись и усмехнулись подобно актёрам, у которых в сценарии прописан этот жест, который непременно должен быть выполнен синхронно, и сделали это как подлинные профи своей профессии: не сговариваясь, с первого дубля. Связь между ними крепла непомерно быстро, и Бомгю чувствовал приближение чего-то масштабного, особенного, только вот понять и объяснить, чего конкретно, он не мог, и Ёнджун согласно и с полным пониманием дела кивал — да, что-то назревает, и всё, что касается их взаимоотношений, кричит об этом, но на непонятном языке. Эта мысль преследовала их на протяжении всех последующих лет дружбы, но с годами всё реже она озвучивалась — ничего такого не происходило, и постепенно опасения сходили на нет, бдительность вновь отправлялась в спячку, а каждый год осенью они глядели тот самый фильм, выбранный наугад, чтобы отметить очередную годовщину.       Пять лет минуло с тех пор — годы пролетели быстрее, чем каждая успешно сданная сессия, листья меняли цвет, опадали, снова мало-помалу вырастали, зеленели — и так по кругу, снова и снова до самого выпуска — диплом, помпезность, взрослая жизнь. Что-то осталось неизменным, как, например, с каждым годом лишь усиливающаяся безукоризненность Ёнджуна — идеален каждый день в той же степени, что и в тот злополучный день, и как традиция смотреть один и тот же фильм в особенный день, принадлежащий только им с Бомгю. К этим вещам добавилось и кое-что ещё: оба они учились на филфаке и оба выбрали пути, никак не связанные с полученной специальностью, причём вышло у них всё как-то одинаково спонтанно — Ёнджун вдруг заявил на следующий же день после вручения диплома, что подал заявку в какое-то модельное агентство, а Бомгю в ответ рассказал о своих стремлениях стать певцом. Не заладилась ни модельная карьера, ни карьера артиста — заявка в агентство мечты оказалась отклонена вежливым шаблонным письмом с посылом «может, в другой раз и, может, не сюда», а заинтересовать продюсеров своим творчеством оказалось затеей нисколечко не более простой для выполнения — кажется, все лозунги в стиле «Много старайся, будь оригинальным — и твоя мечта станет реальностью» — оказались не более, чем красивыми цитатами для атмосферных плакатов в центре города. Так, Ёнджун нашёл агентство поскромнее и стал развиваться в выбранной сфере без лишней спешки, постепенно узнавая множество полезных сведений, пополняя портфолио, снова и снова разбивая мечты вдребезги о каменистые берега жестокой реальности, но не сдаваясь, а лишь гордо задирая голову ещё выше и ступая ещё более твёрдым шагом на следующую ступень, пусть и расположенную на самую малость выше предыдущей. Бомгю? Вот здесь связь жизней парней находила самое своё слабое и уязвимое место, потому как Бомгю поспешил найти другую, более доступную для себя работу, чтобы вслед за мечтой не свалиться в пучину бедности или, что ещё хуже — вместе с ней не отправиться на свалку и не стать предметом переработки обществом, а песни писать продолжил в стол и гораздо реже — времени не хватало критически. А работал он доставщиком — не самая подходящая стезя, с какой стороны ни посмотри — от образования филолога далеко, а от карьеры артиста и того дальше — но платили неплохо и завышенных требований к кандидатам не выдавали, к тому же эта работа занимала только два дня его жизни, а ещё три он отрабатывал в одной кофейне на кассе — также ничего примечательного, интересного, хотя Ёнджун пару раз подшучивал, что понравившимся посетительницам или посетителям он может писать трогательные записки, пользуясь случаем, пока те ожидают свои напитки. Бомгю всегда злили его шутки об этом, и он сам не знал, почему, просто терпеть не мог, когда парень заговаривал о том — так и хотелось треснуть его чем-нибудь, что первое под руку попадётся, а тому всё нипочём — идёт себе дальше, да смеётся с того, как забавно бесится его лучший друг.       Вечереть начинало всё раньше и раньше — иной раз смену заканчиваешь, а на горизонте тонкая-тонкая ниточка закатного солнца пылает, а в окнах один за другим вспыхивает искусственный свет ламп, который никогда не сравнится с душевным светом естественного небесного светила, да прохладный ветерок без должного обогрева уже не кажется приятным и расслабляющим, лишь сподвигает окоченевшими пальцами пропихивать на джинсовке пуговицы в отверстия, сделанные в такой твёрдой и непослушной ткани. Людей на улицах становилось всё больше — они выползали с работы и спешили разбрестись по домам как можно быстрее, чтобы не пришлось блуждать, когда небо станет совсем тёмным, и все их перемещения отлично просматривались даже сквозь окна двадцатого этажа, в которых находило отражение в первую очередь убранство комнаты, а уже потом то, что находится за её пределами. Музыка тихонько разливалась на фоне ненавязчивыми волнами, вплетаясь в сам воздух и не раздражая слух возникающим многоголосьем — в то же время на экране телевизора шла двадцатая минута того самого фильма, ставшего ежегодной традицией. Бомгю смотрел на картинку, а мысленно находился в каком-то вакууме, толком не следя за сюжетом, пока его плеча не коснулась чужая рука — вздрогнув, юноша обернулся и встретился взглядом с Ёнджуном, протягивающим баночку холодного пива. Домашние майка и шорты никак не могли стать привычными взгляду — на улице всегда одетый роскошно, по последним модным трендам, сейчас он выглядел нарочито домашним, но не менее привлекательным (а может, ещё более привлекательным — манящие очертания рельефов рук сложно обойти стороной и не отметить галочкой в списке плюсов Чхве Ёнджуна), а в глазах хитринка заблестела ещё ярче, будто угли в костре раздули. Видно, для него это уже не первая банка, подумал Бомгю, но принял предложенную ему порцию алкоголя, молчаливо давая добро на трапезу такого рода.       — А у тебя пунктика с запретом нет? Не многовато пьёшь — агентство не бьёт тревогу ещё? — Пока Ёнджун усаживался в кресло, одна из сторон которого служила опорой для спины Бомгю, поинтересовался последний, бегло поправляя чёлку — волосы его теперь были короче, чем пять лет назад, да и цвет их становился с каждой покраской всё ближе к рыжему — иногда он ловил себя на мысли, будто он непроизвольно копирует стиль друга. Поэтому решил вспомнить студенческие годы, и начал отращивать прежнюю длину: жаль только, что теперь волосы мешались, а собрать в хвостик при необходимости пока не выходило. Раздался смешок — герои фильма, сами того не подозревая, в который раз шутили одну и ту же шутку, задорно хохотали с неё, как впервой, а Ёнджун как-то странно прищурился, отвёл взгляд к потолку и задумчиво свёл губы в трубочку — Бомгю на секунду задержался на их положении и тут же отвернулся, чтобы сделать первый глоток, а хозяин квартиры тем временем с пониманием промычал.       — Ты это о фигуре? Да не парься, — махнул тот рукой в ответ на короткий кивок и поставил банку на журнальный столик, чтобы освободившимися руками провести руками по волосам и собрать их в маленький хвостик на макушке, открывая вид на красивые грани обычно скрытых висков. — Я уже завтра в зале отработаю. — Ёнджун вздохнул и следом сделал продолжительный глоток, а сомнений в его словах не возникало даже самых незначительных — что бы ни преподносила ему жизнь, а форма у него всегда потрясающая. Просмотр фильма в этот знаменательный день лишь формальность — за столько лет парни успели чуть ли не каждую строчку заучить, поэтому он обычно отвечал за создание и поддержание атмосферы, пока те вели задушевные беседы о наболевшем, временами потягивая что-то покрепче пива. Света зажжённого светильника уже стало недостаточно: комната — весьма внушительных габаритов — погрузилась в лёгкий полумрак, обрела некую таинственность и подчеркнула близость находящихся в ней. Под размышления об этом Бомгю загляделся на дальнюю стену и старинный комод, прижатый к ней, на расставленные по его краям книги и прямоугольное винтажное зеркало в центре. — А, насладись хорошенько этими видами. — Бомгю с изумлением перевёл взгляд на собеседника и вздёрнул левую бровь, позабыв на миг о банке пива в руке, опасно качнувшейся в сторону; Ёнджун же шумно отхлебнул ещё немного содержимого своего сосуда и продолжил, — сменю квартиру. Эту и сейчас с трудом снимаю, а через полтора месяца вовсе не знаю, на что буду жить.       — Чего это ты? — Бомгю, признаться, любил эту квартиру, пусть и не имел к ней практически никакого отношения: много места, мебель незаурядная, да и окна эти панорамные служат ему способом закрыть детский гештальт в виде переполненной романтизацией мечты проживать где-нибудь в центре города с такими окнами, наслаждаясь сквозь них видом ночных огней, попутно распивая дорогой сорт ещё горячего и дымящегося кофе. И всё же куда больше образа подростковой эстетики беспокоил непривычный пессимизм друга — пожалуй, на их ежегодных встречах по поводу годовщины они больше смеялись со всяких глупостей — о серьёзном и тяготящем речь тоже заходила, но мимоходом, да и проблемы в обществе друг друга начинали казаться менее значительными и быстро находили свои решения (пусть и не всегда примитивные и прямые), а сейчас Ёнджун не на шутку приуныл.       — Контракт с агентством заканчивается, — юноша прикрыл дрожащие веки и умолк на несколько долгих секунд, будто погрузился в дремоту, — не хочу подписывать новый. Опыта здесь нового я не почерпну, с финансами тоже туговато…нужно идти вперёд, но это непросто — можно на какое-то время вовсе без денег остаться. Последнюю неделю о том только и думаю, — он устало потёр рукой лицо, лишь подтверждая этим жестом то, как он умаялся от этих своих дум. Бомгю слушал, не перебивая, ждал продолжения, затаив дыхание и уловил мимолётную мысль о том, что у самого него проблем такого рода нет — стабильная, пусть и отстойная работа, со своим назначением справляется превосходно, хоть и заставляет иногда вспомнить о том, куда утекают амбиции, если не умеешь ими правильно распоряжаться. Высшее образование, ум, талант, воспитание, — всё это не имеет никакого значения, если жить не умеешь. Эта истина, увы, слишком дорого стоит, чтобы даром доносить её до подопечных в школах и других учебных заведениях. За окном пропищала сирена — скорая поехала в западном направлении, а за ней — два полицейских автомобиля; в комнате дрогнул свет — срок службы лампы светильника постепенно истекает, подводя её к окончанию жизненного пути, со стороны телевизора доносится приглушённый шелест — в фильме идёт дождь, герои молчат, появляется лёгкое, смутное напряжение, смешанное с успокаивающими, убаюкивающими нотками. — Ещё и этот…чёрт его дери, — резко вмешался в идиллию Ёнджун, прикусил губу и залпом осушил всё, что оставалось в банке, с особой жестокостью следом сминая её одной рукой и опуская с громогласным шлепком на несчастный столик — кажется, он бы с удовольствием в сердцах бросил её на пол, но отчего-то отказался от подобного рода выплеска эмоций.       Повисла тишина. Внутри всё как-то сжалось и задрожало — наверное, так и отдаётся тревога в стенах изнеможённого и слабого в моменты надвигающихся напастей тела, которое, к тому же, постепенно начало терять ориентацию в пространстве и точку опоры: медленно, но верно алкоголь перенимал права на власть над разумом и плотью, и всё сложнее становилось собраться с мыслями и уловить суть происходящего. Ёнджун со вздохом — переполненным отчаянием настолько, что он стал похожим на стон мученика — откинулся на спинку кресла так, что оно дрогнуло и слегка пошатнулось, и затих. Бомгю даже показалось, что он умер, но всего на секунду, пока здравая, не опьянённая часть рассудка не встрепенулась, опровергая такую бредовую мысль. Парень поставил опустевшую банку на пол, неподалёку от себя, и сделал это тихонько и аккуратно, словно беспокоясь о сохранности паркета, устроился чуть поудобнее и, не дождавшись продолжения, перенял инициативу:       — Так кто там «этот», которого чёрт драть должен? — он почесал кончик носа и устроил подбородок на подлокотнике кресла, предвкушая долгое повествование со всеми подробностями (к тому же он почувствовал, что слишком устал держать голову самостоятельно — она такая чертовски тяжёлая). — А с агентством ты не переживай, — Бомгю вдруг явственно ощутил, что язык начинает мало-помалу заплетаться, а в голове одновременно ясно и вместе с тем плывёт всё, как детские кораблики в весеннюю пору, — тебя с руками и ногами хоть куда возьмут. Только вот этим, — парень пальцем потряс в сторону банки пива с незавидной судьбой, такой же помятой, как сейчас, пожалуй, его собственное лицо, если самоощущение ещё не обманывает его под влиянием градусов, — не увлекайся. А то придётся вот тут много работать, — тем же пальцем Бомгю стал тыкать Ёнджуна в живот под его слабые и ленивые протесты, несмотря на которые очертания улыбки всё же осветили лицо юноши, расслабив напрягшегося было Бомгю — значит, не совсем ещё положение отчаянное и тревогу бить рано. Ёнджун пару раз энергично покивал головой, взметая огненную копну волос, и вновь принял положение человека, близкого к отключке — грудь мерно вздымалась, длинные ресницы перестали судорожно мельтешить, губы сомкнулись в умиротворённой полуулыбке. Терпеливо ждать дальнейших действий было сложнее всего — будто последние десять минут до окончания смены считаешь, лениво перебирая мелочёвку на кассе, однако ожидание не оказалось напрасным, и было щедро вознаграждено.       — Минсо помнишь? — Ёнджун сложил губы трубочкой и порционно выпустил скопившийся запас воздуха в лёгких со звуком, отдалённо напоминающим приглушённое «пу-пу-пу», направив взгляд в никуда — формально глядел он на люстру, горделиво свисающую с потолка, но на самом деле видел сквозь неё и сквозь всё пространство в целом; пальцы его тем временем нервно теребили материю кресла. Бомгю в ответ кивнул и издал вкрадчивое «угу», по-прежнему опираясь головой на подлокотник и слегка повернув её набок, будто щенок, услышавший новый звук и пытающийся его изучить и по-своему классифицировать. К счастью, до собеседника его реакция дошла без помех, и он продолжил, — вчера с ним случайно столкнулся, как раз когда ходил закупаться для нашего с тобой вечера. Знаешь, что он выдал?       Минсо был их однокурсником — он-то, в отличие от этих двух особо одарённых, пошёл после получения диплома работать по специальности, заняв должность редактора в одном крупном издательстве. В планах у него было продолжать карьеру там же и потихоньку дорасти до главного редактора, и за год он неплохо продвинулся в своей затее. Он был выше обоих парней, но на этом выразительность его внешности находила не только своё начало, но и окончание, потому как ни особой харизмой, ни примечательными чертами лица, ни точёными скулами или исключительной фигурой, напоминающей скульптуры Аполлона, он не отличался. Тем не менее, его нельзя назвать личностью посредственной, а вот усердной и умеющей использовать свои возможности в правильном русле — вполне.       — Что же? — Бомгю с интересом прищурился и вдруг осознал, что Ёнджун изрядно выпил ещё до того, как он пересёк порог собственного дома, однако сохранял достойную внимания ясность ума, раз мог почти без запинки и вполне последовательно вести повествование о случившемся. Это не могло не вызывать зависть.       — Сказал, что я ему интересен ещё со второго курса, — парень задумчиво почесал за ухом и продолжительно зевнул и лишь после этого небольшого ритуала соизволил продолжить, — и хотел бы, если я не против, попробовать со мной встречаться.       — А ты что? — В нетерпении прервал томительный монолог Бомгю, такой же тягучий, как патока, и выпрямился по струнке, чтобы ни слова не упустить из ответа, поймав несколько осуждающий взгляд Ёнджуна — что ж ты такой нетерпеливый — буквально читалось в нём.       — Да в том и проблема, — Ёнджун запрокинул голову назад и промычал в какой-то рычащей манере, страдальчески прикрывая лицо руками, подражая актёру дешёвой пьесы. Да, размышлял про себя Бомгю, ему нельзя больше сегодня пить, — я вторую неделю думаю! Я банально понять не могу, привлекают ли меня вообще парни! Вот кто его просил озадачивать меня такими мыслями — будто без того проблем мало!       С таким напором он сокрушался об этом, что становилось ясно — плотина в голове, не дающая прорваться превосходящему все прогнозы количеству мыслей, наконец не выдержала и была разрушена безвозвратно, но с едва уловимой горечью сожаления. Неужели он больше никому не рассказывал об этой ситуации? Судя по тому, каким очевидным стало облегчение, застывшее вместе с блаженством на его лице, никому, и, видимо, задачка его действительно сильно озаботила. Бомгю тем временем напрягся: прикусил язык задумчиво, нахмурился так сильно, что брови едва не пересеклись на переносице и не слились воедино. Он думал настолько усердно, в сердцах раздражаясь из-за теперь мешающих и сбивающих настрой посторонних звуков, всплывающих из, казалось бы, другой вселенной, из какого-то подпространства, что начинала гудеть голова. Небо стало совсем тёмным, не оставив ни намёка на недавние проблески солнца, и лишь в некоторых участках оно обретало пепельно-серый цвет, где пролегали вереницы облаков. Вдруг стало тихо — безумно тихо, слышным было лишь дыхание, да биение собственного сердца, вибрацией рассредоточивающееся по всему телу; герои на экране замерли перед зданием как раз в тот момент, когда прекратился дождь, и лишь в эти мгновения абсолютного безмолвия получилось хорошенько пораскинуть мозгами. Только вот каким рейсом отправить мысли в полёт? Среди пустоты в черепной коробке витает мысль и неясно — глупая она в самом деле или кажется таковой из-за понимания собственной степени опьянения? Волосы лезут в глаза и отвлекают неумолимо, не желая находиться в непосредственной близости от такого напряжённого мыслительного процесса.       — Ты извини, что я так…загрузил тебя этим всем. — Ёнджун заговорил так ясно и чисто, будто вместе с гнетущими и стяжающими голову размышлениями смог выдворить и весь спирт прочь из своего организма. Он подавленно вздохнул, по привычке провёл рукой по волосам, которые, к его удивлению, оказались собраны — сам не заметил этого жеста, произведённого ранее машинально. Румянец окрасил щёки нежным полутоном — стало как-то неловко за этот словесный прорыв перед человеком, который живёт жизнь далёкую даже от собственного идеала, и при этом вслух совсем не жалуется. — У тебя жизнь не проще и не слаще — выговорись тоже. Расскажи, что там с начальством, как дела с поиском продюсера…- последние слова утонули и растворились в воздухе, потому как Бомгю с волной энтузиазма лаконично вклинился в речь друга со своей фразой:       — Давай сыграем в игру, будто мы геи, и ты поймёшь — нравятся ли тебе парни. — Его предложение было встречено скептическим прищуром — мол, шутишь, что ли? Однако это выражение быстро улетучилось с лица Ёнджуна, когда он напрямую встретился взглядом с Бомгю — а тот смотрел совершенно серьёзно, без тени шутки или сомнения, да ещё так настойчиво и твёрдо, что парень невольно смутился и бросил короткий взгляд на телевизор, лишь бы прервать контакт с этим пугающе решительным взглядом.       Из груди сам собой вырвался приглушённый вздох, уголки губ вымученно поникли. Не то чтобы Ёнджуна пугала некоторая затея, правила которой ещё не были озвучены — скорее, ему просто было лень проявлять хоть какую-то активность, а слова «игра» априори подразумевало её, но интерес — жгучий, да ещё и начинённый перспективой разобраться хотя бы с одной запутанной частью своей жизни — оказался сильнее смертного греха, имя которому Лень. Снова послышался смех с той стороны комнаты, где обитал телевизор, но парни уже не слышали того, что происходит за пределами кресла, вокруг которого развернулась вся драма, кульминация пьесы. Бомгю, подхватив с пола одними только кончиками пальцев пустую бутылку с пола, неторопливо поднялся, будто ему приходилось преодолевать сопротивление самого пространства и времени, после чего поставил её рядом со своим сородичем, которого слегка сильнее помотали обстоятельства в лице Ёнджуна. Тот, в свою очередь, жадно поглощал взглядом каждое действие своего гостя, строя теории и догадки: что же такое он задумал и почему, зараза такая, молчит — молчит и тянет резину. Между делом он успел отметить, как сильно помята белая рубашка Бомгю, ворот которой в некоторый момент, ускользнувший от него, успел неряшливо оттопыриться — впервые он видит такую небрежность на их годовщине знакомства в образе парня, и это порождает вопрос — неужели он настолько загружен работой, что даже рубашку выгладить не успевает? Ответ себе дать Ёнджун не успевает, потому как переключает внимание к вопросу первостепенной важности — что происходит, что разворачивается прямо на его глазах.       Бомгю тем временем становится подле него, глядит сверху вниз и ждёт чего-то, вглядывается в лицо друга, но хранит молчание, на которое имеет законное право. На его скуле — ресничка, только, судя по всему, тот её не чувствует, а Джун рта открыть не может — боится спугнуть и оттянуть момент, когда ему наконец соизволят донести правила игры, участником которой он уже практически согласился стать.       — Не задавай лишних вопросов и действуй интуитивно, — голос Бомгю был чётким, как у преподавателей, вещающих лекции на протяжении нескольких часов, было слышно, как он старается преподнести информацию столь же профессионально, чтобы понял даже тот студент, что отходит от «вчерашних конспектов». Однако голос этот был каким-то чуждым, и лишь из-за алкоголя, всё ещё отравляющего разум, Ёнджун не ощущал столь явственно эту деталь. — Если не хочешь пробовать: останови меня сейчас, — он выдержал паузу, глядя точно в зрачки парня, и, не получив отрицательной реакции, продолжил свой инструктаж. — Если будет неприятно — останови. Если будет противно — останови. Если почувствуешь что-то не то, и тебе это не понравится — останови. Других способов помочь тебе разобраться с этим вопросом не знаю, потому работаю с тем, что имею. Завтра будет неловко. Готов?       Скрипнуло кресло — Ёнджун выгнул спину, устроившись поудобнее и заранее подготавливая своё тело к любым неожиданностям, дабы встретить их достойно и стойко, и лишь после этого кивнул неприметно, продолжая неотрывно следить за всеми передвижениями и колебаниями друга, тихонько выдохнувшего и склонившемуся ближе. Бомгю поправил чёлку — она стала длиннее с их последней встречи? Навевает воспоминания. Ему, впрочем, любая причёска к лицу, как ещё давно заключил Ёнджун, надеясь, что однажды Бомгю сможет разглядеть ту красоту, которой был наделён, и глаза у него красивые; а под все эти размышления юноша не заметил, как лицо друга оказалось совсем рядом, руки опустились по обе стороны от его плеч, преграждая путь к отступлению, а собственные ноги оказались между коленями Бомгю. Что ты делаешь? — уже намеревался спросить Ёнджун, слегка нахмурившись, не в силах произвести какое-либо более весомое телодвижение, когда заметил, как губы напротив беззвучно шепчут — не задавай вопросов (он почти слышал внутренний голос Бомгю: заткнись и просто смотри). Медленно и проникновенно, буквально заставив парня умолкнуть ещё до начала речи. А осознание происходящего тем временем постучало в голову, снимая шляпу, но сопротивляться было поздно, да и не вызывала отвращения догадка — так почему бы не попробовать, чтобы быть уверенным хоть в чём-то в ближайшие несколько месяцев?       Лицо Ёнджуна, отметил про себя Бомгю, в непосредственной близости оказалось даже безупречнее, чем прежде: всё так же изящно колышатся ресницы и так притягивает и дурманит взгляд, ими скрываемый; опьянённый вид придаёт шарма, но только здесь и только сейчас, пока он сам пьян и не чувствует ни запаха перегара, ни явного отсутствия здравого смысла. Будучи трезвым он никогда не отметил бы никакой прелести в человеке, чей разум отравлен алкоголем, он видел бы чёткую грань разумного, за которую перешёл оный, и не был бы прельщён зрелищем подобного рода. Бомгю пару раз часто моргает, когда ощущает прикосновение — тёплая, почти горячая ладонь, опускается на его лицо, большой палец мягко поглаживает скулу — пак приятно, жаль только, что это тепло, скопившееся на лице, едва начав разноситься по всему телу, прервало свой поток. Рука исчезла, а Бомгю уловил, как Ёнджун с пальца сдувает ресничку — его ресничку — и ждёт тихонечко, неотрывно следя за переменами в его глазах. Бомгю не сдаётся и отказывается от идеи принять поражение в этих гляделках, потому на ощупь устраивается на коленях парня, придвигаясь тут же ближе и правую руку поднимая к рыжим волосам. Где-то в районе талии чувствует тепло и некоторую тяжесть — рука Ёнджуна легла на его тело, сминая ткань рубашки, проживающей и без того смутные и непростые времена; кажется, правила игры довольно быстро выстроились пазлом в одурманенном рассудке. Снова мигает светильник, когда Бомгю наклоняется совсем близко к лицу друга, чувствуя слабое придыхание на своих губах: рука привычным жестом легла на волосы Ёнджуна, зарываясь в них поглубже и мягко массируя кожу головы — отвлекает или же настраивает на нужный лад, точно парень — новая гитара, купленная на барахолке расстроенной и повидавшей виды. Ёнджун чуть клонит голову вправо и, кажется, в его глазах, где-то за гранью видимого, застывает вопрос «ну и?» — тогда Бомгю и делает последний шаг в эту пропасть, прильнув к разгорячённым губам и ловко сминая их, подстраивая под себя — скульптор создаёт свой личный шедевр, который останется на полке над его кроватью, а не на музейном стенде. Ёнджун слабо дрогнул, будто почувствовал на устах холод кубика льда, а не такие же горячие губы, но на поцелуй ответил, как умел, больше подстраиваясь, чем пытаясь перехватить инициативу. Брякнула упавшая на пол пустая банка — звук словно доносился из другого, далёкого пространства, отделённого от них неосязаемой полупрозрачной стеной, потому он прошёл мимо ушей парней, ведущих свои странные, взрослые игры. Бомгю (успевший подумать, что таким играм всё-таки предпочтёт старую-добрую монополию), чувствуя полный контроль в своих руках (а точнее, в своих губах) стал требовательнее, делая попытку разомкнуть губы Ёнджуна и проникнуть в его рот языком — о том, какой странной предстаёт череда этих действий, он подумает позднее, завтра, как завещала Скарлетт О’Хара. пока же свободная рука ложится на грудь Ёнджуна, то ли пытаясь удержать его прижатым к спинке кресла, то ли просто оставляя успокаивающие поглаживания, разливающиеся по телу теплом вместе с той порцией спирта, что ещё не завершила своё путешествие по организму посредством своего анатомического метро.       Ёнджун не останавливал Бомгю: он вообще ничего не делал, слепо следуя действиям, на которые его сподвигал юноша, точно незрячий, держащий поводок собаки-поводыря. Бомгю, ощущая момент вседозволенности, не скованной рамками, созданных из предубеждений и неловкости, опустил руку ниже, забираясь под майку и очерчивая ладонью рельефы пресса — нет, никакое пиво не властно над формой этого человека, что противной иглой врезается прямо в мозг — ему самому такое поддерживать удаётся с трудом и переменным успехом. Робость и неопытность Ёнджуна, теперь лишь отвечающего на ласки и не берущего ровным счётом никакой инициативы, не спешащего самостоятельно осуществлять какие-либо манипуляции, напрягали, но не были достаточным основанием для отступление — бой не может завершиться, приблизившись к кульминации, но так и не подойдя к ней. Пока он самостоятельно подаст стоп-сигнал, дорога назад не откроется. Бомгю чуть оттянул нижнюю губу партнёра, подавшись к нему ближе всем телом и коснувшись рукой сквозь ткань домашних шорт его паха — ничего не последовало: ни импульса тела, непроизвольно жаждущего продолжения, ни протеста хозяина этого самого тела. полная статика. Так, пытаясь докопаться до истины, Бомгю не замечал, как его мысли крутятся-вертятся, образуя воронку, поднимающуюся от низа живота к груди — она сносит всё, включая крупицы здравого смысла и крышу. Стало душно и тесно, тело стало похожим на клетку, и его рука, без робости исследующая тело Ёнджуна между его ног, отчаянно елозила вверх и вниз, сжималась и расслаблялась, словно пыталась отыскать и удержать ключ от этой клетки. Бешено бьётся сердце. Его ритм — страшные удары в гонг, от которых сотрясается и рушится земля, уходит из-под ног вместе с окружающим миром, унося с собой личность Чхве Бомгю, стоит только его языку пересечься с языком Ёнджуна. Это взрыв без точно определённого местоположения — повсюду и нигде, — это резонанс, который уничтожает мосты между телом и рассудком, оставляя лишь нити, связующие чувства и физическую оболочку. Бомгю мог бы поклясться себе и богу любого Пантеона — он бы без зазрений совести продал душу дьяволу за бесценок, если бы мог провести оставшуюся часть жизни так, сплетая их языки.       Лишь жар в низу живота и рука Ёнджуна, примостившаяся на его плече, подобно заплутавшей птице в разгар зимы, отыскавшей первую за долгие дни голодных плутаний заполненную доверху кормушку, вынудили его сбросить эту дурманящую пелену, смахнуть, как паутину из тёмного угла комнаты палкой, и очнуться в серой, безнадёжной реальности. Резонанс прекращён, мосты реконструируют с завидной скоростью, не знакомой на практике человеку — если бы только внутренняя составляющая человеческого организма выходила на работу вместо его зримой формы, трудоспособность граждан выросла бы в десятки раз. И прежде всего из приступа эскапизма, сотканного внутренними ощущениями, Бомгю выдернула рука Ёнджуна — пустой жест. Очень понятный и дружеский, дразнящий (самого Бомгю, «крыша» которого не встала до конца на место и, кажется, решила устроить протест) — «бро, я всё ещё не понимаю правил этой игры, нам стоило остановиться на дураке или солнышке, у нас уровень развития пятилетних».       Бомгю отстранился, и его взгляд не сразу сфокусировался на лике перед ним — лёгкий румянец на щеках и идентичный собственному затуманенный взор делали Ёнджуна похожим на ребёнка, не спавшего до поздней ночи, пока капилляры не полопались, которого будят родители, дабы отвести в школу. Это будоражило. Это ужасно будоражило, чёрт бы тебя побрал, Чхве Бомгю, — сокрушался он впоследствии множество раз, прокручивая в голове этот момент, точно заевшую кассету. Он отвёл взгляд, впервые за эти минуты почувствовав подступившее к лицу смущение, готовый поклясться, что просто не выдержит и опустится в самую преисподнюю, если Ёнджун посмеет выдать язвительную шутку. Но он молчал.       И впервые Бомгю показалось, что это — гораздо хуже.       — Что бы ты там не проверял, — начал Ёнджун почему-то шёпотом, — я только почувствовал себя придурком.       — Да, — Бомгю наконец осмелился поднять глаза и встретиться с чужими, одновременно с этим чувствуя, каким тяжёлым и громким стало его дыхание, — я тоже.       Вот только придурки у них были разные. Бомгю всем своим естеством ощущал, что ему необходимо выйти из этой комнаты (только проблема лежала не в помещении, а в его пока ещё хозяине), поэтому он рывком вскочил с коленей Ёнджуна, будто только осознал, что всё это время сидел в котле — как там гласит древняя байка? Чтобы сварить лягушку, нужно медленно и постепенно нагревать воду, тогда она слишком поздно поймёт, что её решили прокипятить. Если спросят, Бомгю — самая туго соображающая лягушка на этой планете. И он был готов удрать, подобно трусливой собаке, зашуганной бывшими владельцами, но вынужден был остановиться — на нём ведь лежит ответственность за то, что произошло, и он обязан удостовериться, что всё в порядке, понять, какие метаморфозы происходили внутри Ёнджуна.       — Я… Когда… Ты почувствовал какое-нибудь тепло или возбуждение в эти минуты? — Он не знал, каким будет ответ. И не знал, что пожалеет о том, что не умеет чувствовать, когда рот лучше оставить закрытым.       — Я не почувствовал ничего вообще, — Ёнджун говорил до одури медленно, будто был под чем-то и довольно давно, но речь оставалась связной. Следующие слова уничтожили последние развалины здравомыслящей части сознания Бомгю и его контроля над собственным телом, — я никогда до этого ни с кем не целовался, но, мне кажется, лучше сделать не может никто.       И в этот момент Бомгю уже не мог оставаться на месте — забыв спросить о самочувствие друга, как изначально планировал, да забыв обо всём на этом чёртовом белом свете, он рванул прочь из комнаты в ванную. Ёнджун не останавливал его, и, видит Бог, большей благодарности по отношению к нему Бомгю не испытывал никогда, может, за исключением пары-тройки случаев. Добежав до нужной двери, он заперся, пребывая в автономном режиме — мозг отправился в досрочный неоплачиваемый отпуск (если не уволился — тогда вообще пиши пропало), открыл кран на полную — вода текла с оглушительным треском, брызгами осыпая его рубашку и штаны — и расстегнул сразу целых четыре пуговицы. Но жар не уходил, а в голову настойчиво бился образ этих лисьих глаз, лёгкого румянца на щеках вкупе с голосом, твердящим снова и снова «я никогда до этого ни с кем не целовался, но, мне кажется, лучше сделать не может никто». Чёртов Ёнджун, чёртов сам Бомгю — был ли в его жизни хоть один случай, когда нечто спонтанное, сгенерированное его недоутилизированным мозгом, оказывалось полезным или хотя бы безвредным?       — Господи, я сейчас сойду с ума, — держась руками по обе стороны умывальника, который ходил ходуном под его трясущимся телом, прошептал парень, глядя на себя в зеркало — оно тут же запотело — сквозь свисающие пряди мокрых волос: он весь вспотел и буквально горел изнутри, продолжая дышать как астматик. Его грудь тяжело вздымалась, к спине прилипла ткань рубашки — отвратительное чувство — а хуже всего был этот невыносимый жар везде. И главная баня обустроилась в его голове… Хотя, нет, — там топили котёл. Баня была гораздо ниже.       В дверь робко постучали.       — Ты в порядке там? — Голос Ёнджуна снова стал абсолютно нормальным, но теперь его собственный мир замедлился и заставил его чувствовать себя героиновым наркоманом без завтрака из новой дозы. Бомгю набрал в руки ледяной воды и хорошенько окатил ею своё лицо трижды, но это не возымело ровным счётом никакого эффекта.       — Да… — Почти шёпотом произнёс Бомгю, глядя сквозь зеркало и соображая, что при таком шуме воды Ёнджун ни за что его не услышит, — Да! — в этот раз он прикрикнул, ощущая, что толком не слышит сам себя, — перепил, наверное.       — Очередная тяжёлая неделя в условиях современных реалий? — Ёнджун усмехнулся, это был риторический вопрос, — Я тебя не тороплю, но через довольно малый срок туалет станет необходимостью — пиво, которое я пил в гордом одиночестве, уже нагостилось в моём организме.       Как хорошо, что ты съезжаешь из этой квартиры, — подумалось Бомгю, — в следующей обрати внимание на изоляцию туалета от ванной.       Когда мир перестал походить на скопище фейерверков на расстоянии вытянутой руки и рассудок потихоньку вернул себе державу и скипетр, Бомгю понял, что всё ещё не в порядке и чувствует себя струной, которая давно готова порваться, находясь на пределе, но никак не может закончить свою агонию, — и в этом нет вины алкоголя. Он совсем не в порядке.       И это полностью (нет, ты сам это затеял, придурок, — ругал он себя, осыпая параллельно проклятиями всё и всех) вина Чхве Ёнджуна.       Пытаясь возбудить другого, Бомгю не заметил, как возбудился сам. И впервые это смутило его перед Ёнджуном — в этом точно было что-то неправильное, что-то, выходящее за границы любого рода, что он чувствовал необходимость скрыть и запереть, создать личный ящик Пандоры.       Однако это понимание не остановило Бомгю от мыслей, об этих податливых мягких губах, с которых он так безжалостно стирал невинность и целомудрие, когда расстёгивал ширинку, подавляя протяжный стон (что оказалось задачей почти непосильной, потому что его тело превратилось в минное поле, комок нервов).       — И ты не рассказал ему?       — Нет. Я тихо подрочил и вернулся. — он прокашлялся — в горле почему-то саднило.       Бомгю откинулся на спинку стула, звонко опустив стеклянную бутылку пива, содержимое которой тут же взметнулось вверх по стенкам и осело, образовав тонкий слой пены, — мать сказала бы, что он всё-таки пошёл по стопам отца, как она и боялась, и непременно скоро превратится в заядлого алкоголика (и она уже не сможет спохватиться и отправить его на принудительное лечение!). Субин только коротко дёрнул бровями, дескать, решение не из лучших, но выбор как будто только из таких и состоит.       Субин — двоюродный брат Ёнджуна, ровесник Бомгю (то бишь младше брата на год), по совместительству — их с Бомгю общий друг. Субин отличался непомерно высоким ростом, вечно осветлёнными волосами (постоянство — его конёк) и красным дипломом в области юриспруденции. Сразу по окончании учёбы крупная юридическая фирма HYBE предложила ему должность юриста по интеллектуальной собственности — на решение много времени не потребовалось, и это ещё одна особенность Чхве Субина.       Квартира Субина, взятая в ипотеку (в отличие от товарищей, он вкладывал свою месячную зарплату, превышающую сумму их зарплат вдвое, если не втрое, в своё собственное жильё, а не в карманы арендодателей) не отличалась вычурным ремонтом — хозяин предпочитал минимализм, и из числа роскоши в гостиной были только панорамные окна (Бомгю смотрел на них с вожделением, теперь зная, что в следующей квартире Ёнджуна таких наверняка не будет). Все эти факты в сумме говорят об одном: Бомгю считал самым лучшим и близким другом Ёнджуна, а тот — его, но если был нужен действительно мудрый и ценный совет, открывался новый персонаж, которым и был Субин.       Но, разумеется, Бомгю за весь пересказ ни разу не упомянул имени объекта своей бессонницы, несобранности и новой головной боли.       — Я его точно не знаю? — Взгляд Субина сканировал хуже рентгена, и Бомгю уже начал задумываться о том, что если он задаст этот вопрос в любой формулировке ещё хоть один раз, его язык (враг его) развяжется.       — Нет, — Бомгю снова ухватился за бутылку, как за последний луч надежды в его обугленном тлеющем мире, где от спокойствия не осталось ничего, в этот раз у самого горлышка, и залпом выпил почти половину. — Разве это вообще имеет значение?       — Просто интересно, — Субин выставил руки вперёд в примирительном жесте. Дипломат из него получился бы тоже отличный, ему вообще была к лицу его специальность, к выбору которой он, в отличие от некоторых, подошёл серьёзно и со знанием дела, — вдруг я бы мог чем-то помочь.       Бомгю невесело усмехнулся и развёл руками, в одной из которых по-прежнему была зажата бутылка, зловеще поблёскивающая в свете люстры.       — Если ты можешь сделать мне лоботомию и тем самым извлечь воспоминания о том, что я чувствовал, когда целовал своего друга, — эти губы, они постоянно в моей голове и будто до сих пор их отпечаток на моих губах, вскользь подумал Бомгю, но одёрнул себя, — а потом дрочил на него — тогда ты можешь мне помочь. Но имя для этого не требуется, нужна лишь волшебная пыльца и вера в себя! — выпалил Бомгю на одном дыхании и почти так же резко, как до этого, водрузил бутылку на поверхность стола, только в этот раз его остановила забота о его сохранности, поэтому рука замерла в считанных сантиметрах, а затем аккуратно опустилась, наконец освободившись. Субин искоса глянул на Бомгю, встретившись с его замученным и нисколько не миролюбивым взглядом. Оба прыснули, обнажая улыбки.       — Снова балуешься кокаином? — Субин шутливо выгнул бровь.       — У меня на лице волшебная пыльца? — ответил в той же манере Бомгю. — Нет, я всего лишь смотрю на ночь старые советские мультики и читаю оригиналы сказок, вроде «Золушки».       Бомгю выпрямился и сложил локти на стол. Это был длинный стол из тёмного дерева с резными ножками, предназначенный для званых ужинов или шумных праздников, который также пришёлся ему по вкусу. Он просто обожал сидеть «во главе стола», в отличие от Субина — ему не нравится сидеть сбоку в одиночестве, пара локтей по бокам казалась перспективой куда более заманчивой. Однако Бомгю всё равно позволял себе садиться на это самое место только когда они были наедине, чувствуя, что так отдаёт своеобразную дань уважения настоящему хозяину квартиры. Субин, конечно, считал это ерундой — юрист он и в Африке юрист, и с друзьями юрист, и за обеденным столом тоже юрист.       — И что ты собираешься делать? — Субин сделал небольшой глоток из своей бутылки — он пил медленно и даже иногда забывал, что сосуд ещё не пуст. Бомгю встретил его взгляд и уловил в нём что-то, до мурашек похожее на взгляд Ёнджуна, когда их беседа перетекает в серьёзное русло. Его сердце рухнуло куда-то в попасть, но тут же вернулось на положенное место.       Он вздохнул. Допил наконец своё пиво и прокашлялся — горло становится только раздражённее, а он, наверное, простыл, и в лёгких скопилась мокрота — тяжёлый ком уже почти не давал свободно дышать, он в самом деле превращался в астматика. изначально Бомгю казалось, что именно с Субином он найдёт рациональный ответ на этот вопрос, теперь же он понимал, что такового не существует, и ему куда больше требовалось доверенное лицо, чтобы выговориться — лучше юриста по интеллектуальной собственности в таком вопросе только разведчик.       — Ничего, — заключил Бомгю, проводя пальцем по углу стола, — в конце концов, я же не влюбился по уши, а всего лишь… возбудился, — на этих словах Субин выгнул бровь, но как-то иначе. Бомгю не понравился этот жест, потому что он и без того уже сам себе не доверял.       Парень уже открыл было рот, чтобы выдать свои соображения на этот счёт, но лёгкие Бомгю высказались быстрее — воздух словно разом сжали в одну крошечную точку или выкачали через тонкую иглу, которую он не может ни видеть, ни чувствовать. Заходясь в приступе кашля, он слез со стула и направился в ванную (и как же так — она тоже не изолированная!). К моменту, когда он оказался возле унитаза, ожидая приступа рвоты, глаза застилала непроглядная пелена из выступивших слёз, а лицо стало напоминать краснющее солнце на закате. Он всё кашлял и кашлял…       Пока на дно унитаза не опустился первый цветок. Бомгю не успел его разглядеть, пока за ним не опустился ещё один, потом ещё один и ещё один. Он припал к унитазу, дрожа всем телом и чувствуя, как из глаз брызжут слёзы, а веки, как дворники на лобовом стекле машины, восстанавливают обзор.       Одуванчики.       Да он спятил, — Бомгю истерически хмыкнул, не веря самому себе. Он моргал, тряс головой, растирал лицо руками до жжения, но они были там. Жёлтые бутоны и капли крови, растякающиеся по воде тонкими узорными нитями — орнамент смерти. Он ни за что не признал бы это правдой, если бы не видел своими глазами — значит ли это, что придётся признать ещё одну истину, которая разорвёт его на части?       Он влюблён в Ёнджуна. Влюблён до безумия и до смерти, до хруста костей и живой, не эфемерной кровоточащей раны в груди. И, похоже, уже давно где-то на подсознании. А может быть, с первого дня их встречи. Столько лет его боготворить и правда считать, что он просто восхищается и гордится им, — какие только отговорки он не придумывал подсознательно, лишь бы не признаваться себе. Бомгю прикрывает лоб и глаза ладонью, сохраняя на лице выражение той нервно-истерической улыбки, пытаясь смягчить ту боль, которая разом на него обрушилась.       Лепестки цвета солнца на детском рисунке насмехались над ним — как жёлтые глазки, наблюдающие из подземного царства за следующим смертником. Такие яркие. Цветы безмятежности и детства, венков и загаданных желаний, последних учебных дней в школе и дороги до дома у проезжей части. Цветы юности. Цветы его безнадёжной любви, которые уже нашли свою могилу прямо в его теле.       — Бомгю? — в голосе Субина сплошная тревога, но без паники — только дружеская забота и неведение касательно возросшего масштаба проблемы. — Ты в порядке?       — Да, — Бомгю чувствовал, как всё внутри мелко дрожит, как его тело не признаёт его своим хозяином и превращается в безвольное чучело, но голос остаётся твёрдым (но будто другим, будто пронизанным отчаянием, пониманием скорого конца, — или же он просто начинает сходить с ума). — Подхватил вирус, видимо. И перебрал — пора заканчивать с попойками. ты сиди, меня, наверное, ещё пару раз вырвет, но я скоро вернусь.       Ты заврался, Бомгю, — голос матери звучал так громко, будто она стояла над ним и причитала, — ты так заврался. И это враньё тебя и погубит.       Субин не стал возражать — его поступь вскоре стала звучать тише, пока не послышался скип паркета, вызванный махинацией со стулом, и тихий вздох.       А сам Бомгю смотрит снова на цветы и понимает, слишком быстро осознавая правду, маячущую в воде с его кровью, уже смешавшейся с ней и окрасившей в красный цвет, — времени до июня, а там в своём смертельном вальсе закружатся белые зонтики, обвивая белёсой удавкой его шею всё туже и туже, пока он не различит очертаний такой же белоснежной костлявой руки, застывшей в приглашающем жесте: это приглашение на танец, которое нельзя отвергнуть. Это танец смерти. И сейчас он лишь на разогреве с другими, менее важными танцевальными партнёрами, которые всего-то пару раз отдавят ноги. В июне будет иначе. В июне будет последний танец, а когда музыка прервётся, мир застынет — застынет для Чхве Бомгю, чтобы проститься с ним, а он в последний раз окинет взглядом то, что его окружает, белые-белые зонтики и беспорядочные капли крови, но видеть будет только одно — лицо человека, пригласившего его невольно на бал с фатальным исходом. Пред его взглядом в тот самый миг, когда душа отринется от всего земного, застынет выражение этих красивых глаз — увы, лишь призрачных, ведь Бомгю не позволит Ёнджуну узнать о напасти, в плену которой он оказался, и уж точно ни за что не допустит, чтобы тот оказался на его смертном одре. Никогда. Этот вальс он станцует сам, с честью и достоинством, думая лишь о том навечно недосягаемом, далёком и в то же время близком, человеке, которого ему довелось любить непозволительно сильно, той любовью, которая погубила, свела несчастного в могилу. Это была с самого начала запретная любовь, которую он всячески пытался подводят и отрицать, и ясно было, что в ад Бомгю пойдёт в гордом одиночестве, истекая кровью и давясь своими же слезами. Жестокая, жестокая игра, и название ей — жизнь.