Скальпель

Северный город. Каналы, похоронная готика Кафедрального собора, башни и пики. Ухоженные парки. Аскеза старых кварталов. Глянец и хром офисных зданий. Шпили, истекающие зелёной медью на черепицу, вперемешку с квадратно-лофтовыми жилыми комплексами, где на крышах сады, а во дворах детские площадки. Тут пахло мокрым железом. Пахло мрамором и формальдегидом. Великолепными костяными реликвиями, увешанными золотом и рубинами, серебром, хрусталем и яшмой. Кёльн жил свою жизнь неторопливо и размеренно. Как и пятьсот лет до. И как будет пять столетий после. Айварс смотрел на воду, облокотившись на бетонные перила. Мать любила местный собор. Похожий на окаменевший скелет Левиафана. Ажурная белизна давно почернела, облизанная дождями. Шпили и контрфорсы раскинули во все стороны паучьи тени, крабовые лапы, гипсовые крылья. Мать приезжала сюда только из-за собора. Из-за здания, долго носившего корону самого высокого в Европе. У Луизы Айхенвальд сложные отношения с католицизмом. Её опекуном был священник. И этот мёртвый мужчина, одержимый своим хормейстером, оставил на психике будущей фрау Айхенвальд глубокие шрамы. Каждый из которых мать нежно любила до сих пор. Айварс свои шрамы не любил. Он был к ним восхитительно равнодушен. Из-под белых манжетов на руках виднелись ещё нежно-розовые бороздки. Браслеты мученика. Они остались от тонкого троса, которым его запястья крепили к крюку. Знакомый пластический хирург, увидев эти отметины в спортзале при клинике, предложил исправить. Айварс до сих пор не понял, зачем. Тонкие браслеты из ещё чувствительной кожи ему не мешали. Иногда отвлекали даже. От боли. От пустоты. От одиночества. От ощущения раздробленности. Айварс смотрел на свои руки на фоне свинцово-серой воды, сжимающие сочные стебли. Свинец ядовит. Если он попадает в организм, то отравляет все ткани. Оказывается, человеческие чувства такие же. Тяжёлые, ядовитые и убивают. Айв всегда мечтал ощутить это. Прикоснуться к тому прекрасному и величественному, что осеняло его родителей. Мечтал любить. Даже если отношения Луизы и Эрика тянули на пару томов психиатрических изысканий. Они были величественными и прекрасными. Чета Айхенвальдов состоялась давно, абсолютно любящей и непогрешимой. Абсолютно одержимой. Взаимопроникающей. У них в гостиной за стеклом висела посеребренная опасная бритва в бархате. Первый подарок отца будущей супруге. Айварс сильнее сжал букет. Несколько стеблей хрустнуло. Он ошибся. Его любовь оказалась опаснее гангрены и смердела так же отвратительно. Гнилой плотью и вскрытым трупом. Разве стоит удивляться, что это уродство отвергли? Не приняли? Белые пионы в его руках казались беззащитными, словно собранные в пучки крылья бабочек. Уже мёртвые, но все еще прекрасные. И если к ним прикоснуться, на пальцах останется перламутровая пыльца. Сжав в кулаке один из бутонов, Айв с неподвижным лицом выпотрошил его. Разжал кулак, роняя в воду хлопья белых лепестков. Рейн катил свои воды. Тяжелые и серые. Букеты белых цветов стали последним утешением Айварса. Глупой попыткой сохранить иллюзию связи. Тюльпаны, нарциссы и эдельвейсы. Белые орхидеи. Иногда розы или лилии. Всё, что было девственно белым. Беззащитным. Прекрасным. И так легко крошилось под пальцами, напоминая ЕГО лишённую пигментации кожу и волосы белее инея. Анджей в его руках тоже почти сломался. Крошился криками и стонами, сочился пыльцой истинной боли. Стоило остановиться в их первую ночь. Айварс заплатил хорошей фирме, чтобы белые букеты преследовали Анджея на всех его концертах. Ждали раз в неделю по всём его адресам. Всегда в субботу. Они встретились в субботу возле здания консерватории. Куда Анджея прислал родной отец, уже зная, что парень домой не вернётся. Купленный Айварсом со всеми потрохами. Как вещь. Получивший укол седативного вместо рукопожатия. Проснувшийся в своей серебряной клетке, чтобы узнать, что теперь принадлежит чудовищу. И обязан его любить. Мать говорила: Любовью может называться только то чувство, которое сжигает на своём пути все преграды, перевешивает все иные побуждения. Ради которого ты убьёшь и умрёшь с одинаковым рвением. Любовь не знает правил, закона и полумер. Любовь должна быть абсолютной, как абсолютен температурный ноль в открытом космосе. Любовь — радиация, проникающая гамма и бета излучением насквозь. Любовь калечит, уродует и убивает. Любовь — бальзамирующий раствор, запирающий в саркофагах мгновения близости и осколки пережитого, чтобы потом их призраки преследовали тебя вечность. Очень редко этот новорождённый монстр встречает своё отражение в глазах напротив. Айварс увидел только страх. Даже если его прятали за попытками принять неизбежное и укротить его демонов. Пионы теряют лепестки под беспристрастным взглядом блекло-голубых глаз. Айварс Айхенвальд — отличный хирург. Был им. До того, как потерял интерес к своему призванию. Потерял вкус к исследованиям. Его больше не интересует сращивание костей и алгоритм восстановления тканей. Он не пытается найти новые методы лечения. Не проводит незаконные исследования на живых болванках. Он продолжает просто работать. Легально. И больше не испытывает удовлетворения от применения собственных навыков. Свою лабораторию он сжёг вместе с домом, который располагался над ней. Следовало войти в этот костер, как вдова викинга. Вот только это не имело смысла. Анджей не умер. Он ушел. Айв оставил пепелище среди векового леса. Сжёг все, что хранило на себе отпечаток любимых рук, за день до того, как покинуть страну. Уже зная, что не вернётся. Симеон смотрел тогда осуждающе. Преданный и мудрый Симеон, готовый поддержать в любом безумном начинании. Впервые Сим не задавал вопросов и не пытался выяснить все причины внезапных перемен. Купленный когда-то за спасение единственной дочери, подсаженный на деньги и влияние, опасный, как дрессированный для убийства зверь, Симеон тоже остался в прошлом. Где-то на кромке того пепелища. В капкане старинных улочек. В окружении своих злых и опасных подручных. Бойцов-убийц-бандитов. Симеон не особо дружил с законом. Но дружил с Айварсом. Раньше. Айв смотрел на шлейф белых лепестков. Он тянулся от каменного пирса вдаль, куда-то к морю. Последний пион сыпал золотистую пыльцу и шёлковые поцелуи лепестков на безжизненно-холодные пальцы. Замахнувшись, мужчина швырнул обезглавленный букет в воду. Отряхнул руки. Всё это фикция. Он одержимый одним единственным белокрылым демоном, всё цепляется за обломки. Хотя смысла в этом стремлении продолжать функционировать нет. Глупая мышечная память. Рефлексы. Привычка. Как мёртвая лягушка, подергивающая лапками под ударами тока. Почерневшие мраморные шпили собора смотрят на обречённого осуждающе. Они видели чуму и войны. Что им один окостенело-холодный господин с глазами-льдинками? Мост Гогенцоллернов горбатит фермы стальных пролетов, звенит колодками ржавых замков на поручнях. Это так символично, что влюбленные избрали своим символом именно замки. Ими так удобно защелкивать цепи на кандалах. Айварс не улыбается пуповине моста. Не улыбается готическому обелиску собора. Он мертв и похоронен на пепелище. Мертвецам не место среди живых. Но Айварс продолжает симулировать. Зачем-то. Его дом в этом городе — этаж под самой крышей классического четырёхэтажного здания. С одной стороны пепельно-седой канал Рейна, с другой — парк из дубов и гладкоствольных клёнов. Полчаса пешком до клиники. Отличный район. Рядом ресторанчик с хорошей кухней. Айварс не помнит: сам он покупал это жильё или родители? Может, Юрген? Устанавливал защитную систему и «умный дом» точно он. Университетский друг, ставший поверенным, лучше других понимал, что нравится Айварсу. Они даже пару раз потрахались, чтобы убедиться окончательно: дружить и работать вместе гораздо интереснее. Если, конечно, с Айварсом можно дружить. На его памяти получалось совсем у немногих. И всегда это было почти диагнозом. Юрген оказался таким же фанатиком своего дела. Они хорошо сходились на почве одержимостей. Уже открывая дверь биометрическим ключом, Айв подумал: нужно попросить Юргена откалибровать систему безопасности. После уничтожения лесного дома он так ничего и не сменил. Айв успел разуться и повесить на крючок серое пальто, когда к его горлу прижимается скальпель. Холод стали жалит левее трахеи. Бледные длинные пальцы вцепились в рубашку на уровне солнечного сплетения, прижимая лопатками к чужой груди. Пряный запах кардамона и ладана, жженой корицы. Как в опиумном притоне. Знакомый. — Здравствуй Айв. Скучал? — голос картавит, тянет «р» на французский манер. Подбородок ложится на плечо, вонзается в трапециевидную мышцу и тварь липнет щекой к его щеке. Трётся. Тактильный ублюдок. — Марк. Констатация очевидного. Безэмоциональным, спокойным голосом. Имя как диагноз о неоперабельной саркоме. Имя, от которого фантомно ноет шрам на животе. В их последнюю встречу в ободранном гараже, среди массива таких же уродливых бетонных коробок. Именно тогда Марк трахнул подвешенного на крюк для мотора бывшего босса. В прорезь на животе. Словно естественных отверстий тела ему было мало. Хотя да. Конечно же. Марку всегда было мало. Жадное чудовище. Смог сбежать от людей Симеона. Смог покинуть страну. И нет, чтобы жить спокойно. Нашел-приперся-жмется эрекцией к копчику и всем телом к окаменевшей статуе из сухих мышц и надменного хладнокровия. Бывший сотрудник, подающий надежды нейрохирург и лично его, Айварса, ставленник толкает свою жертву вперёд, вцепившись в массивное тело, как клещ. Два шага вперёд. Синхронно, словно в танце. К ростовому зеркалу, чтобы дать на себя полюбоваться. Хотя нет, это же Марк. Он ничего не даёт. Только берёт. Ему плевать на всё и всех, кроме собственных желаний. Он хочет видеть лицо Айварса в момент, когда пустит в ход свой скальпель. Именной с гравировкой. Айварс сам дарил его в честь окончания Марком стажировки в Израиле. Хирург из бывшего протеже и правда вышел очень хороший. — Знаешь, сколько твоих клиник я объездил? — Спрашивает незваный гость с вызовом. Жадно вглядывается сквозь зеркало в свою жертву. У него красивое лицо. Классически-правильные черты. Тёмные, как полночь глаза и волосы-сажа на косой пробор. Марк похож на актёра двадцатых годов, когда ещё в ходу были бриолин и безусловная галантность. Марк играл бы злодеев. Правда, в реальной жизни злодеи чаще побеждают. Айварс знает. Он сам такой. И улыбается своему преследователю ободряюще и мягко. Игнорируя сталь у сонной артерии и голод в озёрах кипящей смолы. — Все? Эта последняя. Полагаю ты начал с тех, что ближе. Прага, Варшава, Цюрих, Мюнхен. Угадал? Ему не страшно. Даже если Марко решит повторить все, что однажды уже с ним сделал. Боль давно стала отличным спасением от воспоминаний. От себя самого. От светлого образа в кандалах и в красном кружеве. — Точно. Марк меняется в лице. У него красивый нос. Тонкий. С едва заметной горбинкой. И когда мужчина норовисто опускает голову, глядя исподлобья, острый кончик прорисовывается очень фактурно. А ноздри трепещут. — Я был в каждой. Сидел у каждой в ожидании пока ты появишься. Искал тебя. Рука сильнее вжимает лезвие в кожу. Первая боль кусает едва ощутимо. На пробу. Как тренировочный надрез самоубийцы. Инструмент острый, а руки у нейрохирурга умелые. Айварс приподнимает подбородок, подставляясь, наблюдая за тем, как кровь стекает тонкой струйкой на белоснежный воротник. Расплывается там маково-опиумным пятном. Горит. Рдеет, как знамя грядущего. — Молодец! — насмешливо шепчет Айв. У него сухое лицо, не созданное для эмоций. Волосы цвета прошлогодней стерни, блеклые глаза, тонкие губы. Он совершенно некрасив. Анджею не понравилось. Лицо — ода нордическому типу, который люди представляют, говоря о зверствах и преступлениях. Доктор Зло — идеальное воплощение. Высокий лоб, светлая кожа. Миндалевидные умные глаза. И всё это выражает один сплошной скепсис и чумное веселье. Айхенвальд стоит, опустив руки. Айхенвальд говорит со своей смертью. Смерть смотрит из-за плеча, облизывает пересохшие объёмные губы и хмурится. Очевидно, смерть планировала их встречу немного другой. Но он и предыдущую точно не так себе представлял. Когда оставлял Айвараса на попечение двух подельников. Когда уезжал с его телефоном, чтобы вскрыть систему безопасности и проникнуть в дом, где томился обожаемый прекрасный пленник. Марк отличный хирург. Но стратег из него так себе. Без удара битой по голове, цепей, наркотиков и карнавала насилия, Айварс может его раскатать и выпотрошить. Особенно на своей территории. Может. Но зачем? — Я рад, что ты нашёл меня, Мар. Шепчет «жертва» запрокидывая голову ещё сильнее. Томно откидывается на плечо своего палача. Подставляется под скальпель. Поддевает чужое терпение. — Правда? — переспрашивает недоверчиво Марк, и сразу же губами к щеке. Переспрашивает и целует. Словно в сказанном Айварсом нет двойного дна и крючка, на который нейрохирург уже подцеплен. — Я хотел извиниться, — вдруг выдаёт мужчина, разжимая ладонь пианиста над солнечным сплетением жертвы. Гладит смятую дорогую ткань рубашки, опять целует гладко-выбритую щеку, — За тех уродов. Они не должны были к тебе прикасаться и накачивать наркотой. К тебе никто не должен прикасаться, кроме меня. Жаль, что ты сам их убил. Я бы сделал это медленнее. Но… Никогда не думал, что ты можешь быть так хитёр и жесток. Изобразить припадок, чтобы тебя сняли с креплений, и расправиться с моими инструментами за пару секунд. После всего, что с тобой сделали. Потрясающе! Тот момент, где ты воткнул крюк, к которому были примотаны твои руки под челюсть Олегу, я пересматривал сотни раз! Мгновение переключения от симуляции симптомов эпилептического криза к чистой агрессии. Это достойно восхищения! Айварс слушает. Воспоминания кажутся далёкими и чужими. Блеклыми. Гораздо ярче ужас от того, что Марко отправился взламывать его смартфон, чтобы получить доступ к дому. Чтобы подобраться к Анджею. Именно эта мысль дала ему сил вырваться. Именно эта мысль гнала его вперед. К драгоценному пленнику. Который получил тогда свободу только потому, что Айв не знал, выживет ли он. Симеон нашёл Айхенвальда в пустом доме. Отвёз к своему подпольному врачу. С травмами, которыми его наградил Марко и его «инструменты» в официальные клиники показываться было нельзя. А Симеонов доктор оказался на диво хорош. Если бы Айварсу не было так плевать на все происходящее вокруг, прибрал бы этого ветеринара к рукам. Огромная гора мышц в татуировках, с глупыми кольцами на всех пальцах, он мог бы стать потрясающим экстренным хирургом, а вместо этого лечил животных днем, и Симеоновых бойцов по ночам. Сим убрал пару трупов из гаража. И камеру, которая вела трансляцию всего, что там происходило. Сервер они вычислили и все записи уничтожили. Но, видимо, Марко успел сделать копию. Плевать. Компромат, которым нейрохирург собирался превратить строптивого босса в послучшную игрушку, изначально не сработал бы. А сейчас мысль о том, что стоящий за спиной мужчина мастурбировал на видео, где Айва несколько часов подряд насилуют его подручные, вызывает только хриплый смешок. Как плоская бессмысленная шутка на грани фола. — Хреново выбираешь инструменты, Мар, — журит почти снисходительно. — Мне плевать, что они там делали. И на них тоже плевать. Два куска мяса, которые ты не сумел держать под контролем. Понравилось наблюдать, как они пытаются выебать меня битой, которой чуть не проломили череп? Какой момент твой самый любимый? Там, где мне в пасть заталкивают обмазанный кокаином член? Или когда младший пытался проверить рукоятью ножа, глубоко ли ты растрахал прорезь на моём животе? Мне плевать. На тебя, на них. Я просто хочу перестать видеть эти сны. Так что давай, дорогой, заканчивай. Ты же за этим пришёл? Ну? Растерянность и непонимание. Удивление искажает правильные черты. Марк всё время видел в нём кого-то другого. Ненастоящего. То ли изнеженного сына из очень богатой семьи, то ли волшебного принца, исполнившего мечту и давшего билет в профессию. Без Айварса у гениального Марка Розенштейна не было будущего. Но как же глупо видеть в удачном вложении средств что-то большее, нежели сухой расчёт. Ни то, ни другое не было даже близко к правде. Айв просто вытащил из общей массы талантливого аспиранта, игнорируя дурную славу вокруг его личной жизни. Марк казался достаточно прагматичным и целеустремленным, чтобы не увидеть в подобном покровительстве личных мотивов. Казался. На самом деле, стоило получше разузнать, что там за скандал обеспечил молодому нейрохирургу волчий билет. Айварс смотрел на их отражения, пытаясь понять, когда именно его ставленник настолько спятил? Изначально был таким или заразился от него за годы совместной работы? — Сны? Ты видишь меня во снах? Как это прекрасно! И что я там с тобой делаю? Шёпот у Марка получается бархатным и гортанным. С проглоченными «р» и пошло-игривым придыханием. Ну нет. Трахаться Айву не хочется. Марк — отличный нейрохирург. Обстоятельный и пунктуальный подчинённый. Но любовник просто отвратительный. После их первого и последнего раза Айварс месяц жил на обезболивающих и антибиотиках. Ждал, пока заживут все швы, чтобы можно было высидеть перелёт даже в самом удобном кресле чартерного рейса. — Ты? — Айхенвальд насмешливо вздергивает светлую бровь. — Кто сказал, что в моих снах появляешься ты? Нет-нет Марк. Тебя там нет и никогда не будет. Ты просто… Хм… Не очень приятное воспоминание. И вполне подходящий инструмент, чтобы всё это закончить. Давай, дорогой. Смелее! В чёрных зрачках без радужки пляшут уязвленные черти. Скалятся и ненавидят. Награждают долгожданную жертву поцелуем острой боли. Горячий поток багряницы выплескивается на воротник и грудь. Пропитывает ткань. Укутывает их запахом операционной. Жертва не сопротивляется. Стоит, запрокинув голову. Быть жертвой Айв не привык. Что тогда, что сейчас. Это странно, но справедливо. Его похитили, как и он, своего ангела. Его изнасиловали, как и он белого, словно снег, Анджея. Умереть в собственной прихожей от рук собственноручно созданного монстра? Логично. Разве нет? Анджей тоже мог тогда умереть. В лесном доме-крепости. От голода и жажды запертый, если бы Айв не выбрался. Или от рук Марка, если бы тот добрался до пойманной певчей пташки первым, успел бы взломать биометрию. Вот что вселяло ужас. Вот что преследовало Айварса из ночи в ночь. Прожигало сетчатку изнутри. Потрошило грудину зазубренными воплями и ужасом. Айв солгал. В его снах был Марко. И он из раза в раз протаскивал Анджея через всё то, что сделал тогда с ним. Пытал, насиловал и убивал с рассветом. Мать говорила: Боль того, кого любишь, ранит сильнее собственной. К своей Айв был патологически безразличен. Игнорировал, как несущественное явление. Но всё кардинально менялось, когда речь шла про Анджея. Рука на его животе становится каменной. Лицо над плечом в ртутном озере зеркала подергивается поволокой. Два монстра в одной прихожей. Скальпель, зажатый в тонкопалой руке до побелевших костяшек, дрожит. Он больше не нужен. Он выполнил свою миссию. — Спасибо… — сквозь посеревшие губы, на выдохе шепчет Айв, чувствуя, как холодеют кончики пальцев, которыми он накрывает руку убийцы на своём животе. — Я так устал.