Скальпель

Шелест дыхания шевелит завитки волос у самого уха. Так похоже на нежность, что почти обжигает. Судорожный, вязнущий в гортани вдох. Это уже почти всхлип. И Айварс распахивает глаза. Непонимающе смотрит сквозь отражение на своего убийцу. Убийцу? Ну, не совсем… Марк бледнее выбеленных стен за своей спиной. Вскинул черноволосую голову в эскапическом порыве. Раскрыл рот, силясь втянуть в глотку побольше воздуха. Вертикальный надрез на шее жертвы сочится алым, но крови слишком мало. Сонная артерия цела, а вот устоявшиеся шаблоны Айварса — отнюдь. Марк за каким-то хреном вспорол ключично-грудную мышцу, обойдя вниманием жизненно-важные сосуды. Айв непонимающе хмурится, смаргивает оцепенение приготовившегося к агонии обреченного. Умирание — процесс неприятный. Мгновенной смерти не существует. Даже со вспоротым горлом мозг будет агонизировать около пяти минут. Спазм сосудов. Декортикация. В первую очередь в отделах, отвечающих за высшую нервную деятельность. Ни гильотинирование, ни электрический стул, ни даже выстрел в затылок не убивают мгновенно. Мозг реагирует, выделяются ферменты. Тело до последнего пытается выжить. У него даже иногда получается — с пулей в виске и с отсутствием половины мозга, люди выживают просто благодаря всем этим чудесным экстренным системам агонии, протекающим перед абсолютной тьмой. Но вместо медленного умирания Айв чувствует нервическую дрожь чужого тела за спиной. Рывок. Ладонь на животе опять превращается в когтистую лапу. Его поворачивают лицом к нерешительному псевдо-убийце. Прогретыми лопатками с размаху — в холод стекла. Скальпелем — плашмя, у самого глаза. Давит с нажимом, грозя отпечатать в бледной коже хромированный листик острого-острого лезвия. Марк то ли в бешенстве, то ли в ужасе. Яркие объёмные губы подрагивают. Дышит с присвистом. От него пахнет Kenzo и кофе. — Ты! Ты! — Хрипит, трепеща ноздрями и ресницами, словно у него нервный тик и паническая атака одновременно. — Думаешь, я искал тебя почти год, чтобы убить? Вот так просто? Вскрыть горло и смотреть, как ты истекаешь кровью? Обвинения лишены какой бы-то ни было логики. Как и его действия. — А разве нет? — вопрос ровным, спокойным голосом. Пытливый взгляд глаза в глаза. Полупрозрачный дымчато-голубой хрусталь в каббалистический мрак. Чуть меньше сотни лет тому назад Айв мог бы смотреть, как Марка отправляют в какой-то трудовой лагерь для окончательного «исправления». Сегодня, вероятно, исправлять нелогичного бывшего подчиненного придётся собственноручно. — Черти бы тебя драли, Айварс! — Розенштейн орёт и хватает его за горло. Вминает затылком в зеркало. Это раздражает, но Айв за каким-то хреном терпит, внимательно рассматривая полыхающее сложными эмоциями лицо. — Ты же не мог так просто сдаться?! Сдохнуть хочешь? Ты же упрямая гадина, Айхенвальд! Я тобой восхищался все эти годы. А ты вот так просто решил всё закончить? Знаешь, что я сделаю, если ты умрёшь? Превращу жизнь твоего треклятого альбиноса в ад! Ты же бросил его! После всего, что между нами произошло, ты поступил правильно. Ты остался один! Я думал, ты меня испытываешь! Думал, проверяешь, достоин ли я быть рядом! А ты просто решил забиться в дальний угол Европы и подохнуть? Почему? Что я упустил? Ты правда считаешь, я позволю этому произойти? Очень странные речи для человека, который невербально угрожает воткнуть ему скальпель в глаз. Если протолкнуть его достаточно глубоко в глазницу, будет задета лобная доля. Не обязательно смертельно, но точно внесет значительные коррективы в личность и качество существования. Из всего выкрикнутого в лицо Айхенвальд слышит только угрозу Анджею. И она срабатывает тумблером-переключателем. От меланхолии к открытой высокопродуктивной агрессии. Перехватить руку со скальпелем, зажать лезвие в кулаке, оттолкнуть, впечатать в противоположную стену долговязое тело. — Никогда не смей угрожать ему! Даже думать в эту сторону! Иначе поймёшь, как сильно ошибался на мой счёт! У тебя был шанс начать спокойную жизнь и наладить практику. Но вместо этого ты потратил его на вот это? Погоня за мной? Именной скальпель? Серьёзно? Угрозы Анджею? Ты до него не доберешься. У него теперь охрана и постоянные переезды. Мотивационные речи решил покричать? Ты смешон, Розенштейн! Ведешь себя, как влюблённая школьница, верящая в какие-то проверки и испытания чувств. Ты за каким хером приперся, если не закончить начатое? Марк на школьницу был совершенно не похож, хотя цеплялся за руки Айварса вполне аутентично. Смотрел жадно. Дышал глубоко. Айхенвальду почему-то начало казаться, что у придурка встал. С него станется. Степень извращенности бывшего подчинённого пробивала стратосферу и до сих пор зудела на коже шрамами. — У твоего Анджея есть родители. Отец. Мачеха. Младший брат. В Варшаве. И охраны там нет, — сквозь зубы цедит ущемленный в своих странных чувствах нейрохирург. — Сдохнешь, и я наведаюсь к ним. Разложу красиво нарезанное человеческое ассорти из трёх персон и напишу бесцветному скрипачу послание их кровью. О том, что всё это — твой прощальный подарок. Спорим, он проникнется? — Марк тянется к одеревеневшей руке Айварса на скальпеле, убирает, медленно разжимая пальцы, косится на порез поперёк ладони. Прижимает склизкую от крови пятерню поверх своей, которой сжимает рукоять инструмента и подносит окровавленный лепесток стали к собственному горлу. На этот раз в правильном месте и под нужным углом. Смотрит в лицо напротив одержимым диббуком. Шипит — Я не отступлюсь. Не отпущу тебя. Последний шанс? Мне он не нужен, Айв. Мне нужен ты! Либо прими это, либо прирежь. Уверен, ты найдешь, как утилизировать труп даже тут, без своего верного пса Симеона. Ещё не понял? Это всё ради тебя. Я жил ради тебя! Не хочешь, чтобы я появлялся в каждом городе, куда ты направишься, закончи всё здесь и сейчас! Моя жизнь принадлежит тебе. Как и смерть. Скажи только слово… У фатума скверное чувство юмора. Айв осознает это вспышкой. Ослепляющей и яркой. Еле сдерживает внутри хохот. Он распирает и подергивает за подбрюшные вены. Диафрагма дрожит и кажется, скатывается сейсмикой вниз и распространяется локальным землетрясением. Айварс делает шаг вперёд. Жмётся лбом к жесткому плечу. В изгиб между ключицей и шеей. Шеей, которую ему подставили в надежде на чудо. Пойманный в три руки скальпель подрагивает, тоже улавливая зарождающуюся внутри Айхенвальда амплитуду безумия. Мать рассказывала: её опекун, узнав, что Милош — хормейстер из его собора, решил уехать, оборвать их едва начавшийся роман, учинил неудачливому беглецу допрос. Узнал, что парень болен. Что у него ВИЧ и бегством он спасает любимого от опасности заразиться. Опекун его матери поймал своего избранника за руку, сплел их ладони, просунул между ними нож и располосовал в мясо обе руки, ставя точку в чужих метаниях. Мать говорила, что тот священник, которого Айварс видел только на чёрно-белых фото, признавался в любви своему Милошу под его вопли и слезы, пока их кровь смешивалась воедино, стекая по переплетенным пальцам. Тот нож опекун Луизы хранил в шкатулке из красного дерева до самой смерти. Мать хранила опасную бритву в алом бархате за стеклом. Айварс задыхался в приступе самоиронии, стараясь вынырнуть из пике прозрения, как неудачливый альбатрос из воронки зарождающейся бури. Казалось, вот-вот вывернет плечевые суставы, как крылья штормовым ветром в приступе нервического катарсиса. Он ведь так хотел испытать то же, что и его родители. Одержимость, как вирус, мутировала, поселилась в чужом разуме и приползла к нему на порог потрошить свою глотку непрошенными откровениями. Или им же подаренным скальпелем. — Айв? — зовёт откуда-то издалека Марк. Высвобождает одну ладонь, чтобы дотронуться до его затылка. Это не похоже на поглаживание. Скорее на попытку передвинуть идущую кругом голову хирурга-травматолога чуть выше, губами к обнажённой коже. Тактильный ублюдок. Жадный и вечно требующий внимания. С ним будет сложно. И весело. — Ла-адно, — тянет сквозь кривую ухмылку Айхенвальд, резко поднимая голову и заглядывая в растерянное лицо своего… А кто он теперь? Подопечный? Питомец? Собственность? Игрушка? Партнёр? Всё вместе? Сейчас они в этом разберутся. — Хочешь меня? — спрашивает Айварс, рассматривая знакомое черноглазое чудовище совсем по-другому. Оценивающе. Изучающе. Заинтересованно. — Допустим, я склонен согласиться на это сомнительное предложение. Допустим, я тоже за. Но ты должен уяснить правила уже сейчас. Попытаешься сунуться к Анджею или его родителям — я тебя убью. Попытаешься взяться за старое — будешь наказан. С этого момента ты послушный, чтящий закон гражданин. Ты полностью принадлежишь мне. Рыпнись только и пожалеешь, что не добил меня битой в том гараже. Уяснил? Устраивает? Согласен? Ему заглядывают в рот и выжигают на лице символ обожания взглядом. Марк выглядит то ли испуганным до смерти, то ли готовым до неё же обкончаться. Такой вдохновенно-отъехавший, хоть фотографируй для иллюстраций вреда наркотиков. Героиновый наркоман за мгновение до остановки сердца от передоза. — Да! — хрипит чудовище. — Тогда вот это тебе не понадобится, — хмыкает в ответ Айхенвальд. Вынимает из ослабевших пальцев Марка именной хирургический инструмент. Нож-бритва-скальпель. В их фамильной традиции — собирать артефакты воздвигнутой на алтарь одержимости - прослеживается тяга к холодному оружию. Айварс рад, что у него никогда не будет детей, и он не сможет передать это проклятие дальше. Абсолютная любовь смотрит на него антрацитово-черными глазами, восхищённо замерев. Ждёт. Почти молится и молит наконец-то сделать с ним хоть что-то. Даже если это что-то — разрез поперёк глотки. Айварс точно знает: Марк не будет защищаться. Запрокинет голову повыше, открывая к себе доступ. — Я хотел… — невнятно бормочет Розенштейн, — предложить тебе сделать то же. Что я с тобой тогда. Чтобы у нас были одинаковые шрамы. И это больше не стояло между… нами? Неуверенно и сбивчиво. Едва роняя фантомы слов с губ, достойных вавилонской блудницы. Марк всегда выглядел как экзальтированная блядь. Интеллектуальная и испорченная. Из тех, кто запивает томик Шопенгауэра мескалином. Он откровенно и ярко красив. Особенно вот такой, растерянный и мнущийся у стены. Нервный и чувственный. Когда пытается нащупать шрам у Айва на животе сквозь ткань рубашки и вопреки тому, что они стоят слишком близко для подобных поглаживаний. — Мне придётся слишком многое объяснять клининговой компании, — саркастично скалится Айв. Всё, как он и думал. Розенштейн совсем свихнулся на почве своей задавленной одержимости. Можно брать и делать, что вздумается. Такому и кандалы не нужны будут. Посади в угол, скажи не шевелиться, и он там подохнет от жажды и голода. — И ты уж прости, перспектива совать свой член в свежую прорезь вдоль мышечного корсета не возбуждает. Совсем. Насмешки в голосе всего на треть, но Марку хватает, чтобы вскинуться и почти зло затараторить, — Ты кричал его имя! Кончая на моём члене, ты кричал имя этого ублюдка! Айв! Я был готов выебать тебя в разрез на глотке, лишь бы ты заткнулся! Фыркнув, Айхенвальд отходит на шаг, выпутываясь из чутких рук нейрохирурга. Засовывает скальпель в нагрудный карман рубашки, словно стальной бутон в петлицу, все так же ухмыляется, холодно и всепонимающе. — Мне без разницы, Марк. Это не имеет значения. Больше не имеет. Хочешь цепляться за прошлое? Без меня. Хочешь засовывать фаллические предметы в разрезы на своем теле? Тоже без меня. И, пожалуйста, в условиях стерильности. Мне после такого повезло не схватить сепсис только благодаря своевременной и грамотной терапии. Подумай хорошо, чего ты хочешь, Розенштейн? Переосмысливать прошлое и наш первый раз или всё-таки совместное будущее и секс, после которого не придётся накладывать швы? Очень грубая манипуляция. Не изящная. Топорная, как сверло для трепанации, воткнутое в висок. Но сейчас и не нужно тоньше. Сейчас и незачем аккуратнее. Марк обдолбан собственными эмоциями и близостью объекта фиксации. Ему нужны простые команды и очевидные выборы. — Будущее! — Марк не задумывается даже на секунду. Отвечает и шагает вперёд, сокращая дистанцию в несчастных полшага, словно она причиняет физическую боль. Липнет к груди, пачкая свою голубую рубашку Айварсовой кровью. Из разреза на шее уже не течёт, но все еще сочится, не прекращая. — Я хочу будущее и тебя. Пожалуйста… Кто бы подумал, что горделивый выскочка, готовый идти к своим целям по головам коллег и подчинённых, может так вдохновенно умолять. Смотреть в глаза так пронзительно. При этом уже распуская пояс на штанах Айварса и запуская под ширинку сразу обе ладони. Руки нейрохирурга — это отдельный эпос про тонкую отладку и способности на грани возможностей человеческого тела. Марк очень прилежно слушал советы Айхенвальда в самом начале их совместной работы. О том, что за своим телом нужно следить. Многочасовые операции — это труд не только для мозга, но и для всего остального. Физические нагрузки не должны ухудшать навыки и точность движений. Первое прикосновение жалит теплом, как скальпель до этого холодом. Марк впивается в губы. Льнет всем телом, не особо считаясь с удобством и местом их дислокации. Пробегает кончиками пальцев по едва ожившему органу, выпрямляя его под белой тканью белья от Valentino. Шумно дышит сквозь поцелуй. Практически поскуливает, выпрашивая ответную реакцию, словно финальное «пожалуйста» превратилось в беса. И Розенштейн им одержим. Айварсу не нравится. Айварс почти злится. Этот продавшийся за свершение навязчивой мечты и достижение маниакальной идеи монстр должен быть одержим только им одним. И никем более. И ничем более. И больше никаких игр в прятки по странам-городам-клиникам. Лекарство часто кажется горьким. Но оно помогает. Спасает если не от болезни, то хотя бы от симптомов. Сжав в кулаке тщательно прилизанные, уложенные на косой пробор волосы, Айв проталкивает язык в радушно приоткрытые губы Розенштейна. Слышится стон. Ощущается на кончике языка. Перед визитом к своему бывшему боссу Марк пил кофе с ореховым привкусом. Его небо всё ещё хранит нотки арабики. Вкусный. Непривычно отзывчивый и открытый. Влажно скользящий блядским ртом по губам. Греющий в своих ладонях окрепший член, словно это пойманная птица, и стоит разжать пальцы, она истерично забьёт крыльями. Хотя эти двое скорее забьют друг друга до смерти. Или кого-то третьего? Или забьют на прошлое? Айварс оттаскивает от своего лица присосавшуюся медицинскую пиявку. Заинтересованно смотрит. Отпускает растрёпанные волнистые волосы, чтобы нажать на плечо Розенштейна, усаживая того на колени. Светлый паркет идеально подходит чёрным брюкам. Марк приспускает по бёдрам Айва штаны с бельём разом. Жмётся щекой к паху. Трётся о гладкую кожицу, вспухшую венами, и мягкие, почти бесцветные завитки волос. Жмурится, как пригретое в хозяйских руках животное. К головке налившегося кровью органа Марк тянется так же слепо, не открывая глаз. Его чёрные ресницы драматично изогнуты вздернутыми кончиками, прорисованы на фоне светлой кожи. Розенштейн даже не минет делает. Он скорее целует и старается поглотить как можно больше вожделенного тела. Кажется, этот поехавший с тем же азартом будет заталкивать себе в рот Айвовы пальцы или облизывать локоть. Совершенно без стопоров. Оглушенный и закороченный. Спятившая красота. Айхенвальд любуется коленопреклоненным Марком не дольше минуты. Позволяет облизать и выцеловать свою эрекцию от основания до уретры несколько раз подряд. Потом укладывает ладони на его затылок и двигает бёдрами. Головка соскальзывает с дрожащего языка вглубь. По упругому кольцу надгортанника в глотку, которая тут же конвульсивно сжимается, пытаясь протолкнуть живую плоть дальше по пищеводу или выдавить обратно в полость заполненного слюной и массивным стволом рта. Глухой выдох похож на рык. Удовольствие прибывает внезапно, словно кататонический припадок. Нервные окончания вспыхивают сигналами чистого наслаждения, прорисовывая по напряжённому телу Айхенвальда карту абсцисс и меридиан. Марк булькает слюной и давится членом, загнанным в его рот по самые яйца. Придушенно хрипит, обхватывая ладонями бёдра Айварса и пытается принять его ещё глубже, шире разевая пасть. Игнорируя потуги организма избежать кислородного голодания. Надевается глоткой на Айварсову эрекцию так, что нос с характерной горбинкой вжимается кончиком в паховые волосы, а из плотно зажмуренных глаз катятся слезы. Рефлекторные. Или Розенштейн так счастлив сосать ему? Счастлив, или в прошлом у этого полоумного были какие-то травмирующие опыты подобного плана? Марк проворачивает голову в одну сторону, потом в другую. Краснея скулами до пунцового, задыхаясь, но упрямо продолжая массировать эрегированный орган своей глоткой, словно это их последний шанс потрахаться. — Марк? — зовёт Айварс, убирая руки с его затылка. Обхватывает полыхающее румянцем лицо. Всё ради того, чтобы поймать этот особенный взгляд из-под слипшихся стрелками ресниц. Влажно-возбужденно-страдающий. Всё ещё кричащий своё затяжное «пожалуйста». — Расслабься. Ты не экзамен по хирургии сдаешь. Для себя же неожиданно Айв в своём голосе не обнаруживает ни крупинки издёвки, сарказма или отстранённости. Он настолько вовлечен в процесс, что забывает о том, где они. Забывает о собственной постели совсем рядом, о необходимости уложить своего подопечного на горизонтальную поверхность и подготовить. Всё проваливается в молочно-опиумную дымку, словно в курильне викторианской эпохи. Марк там был бы в своей среде. В шёлке и наркотическом катарсисе. На расшитых картинками из Камасутры парчовых подушках с золотой бахромой. Под влиянием момента и гипнотически-жадного взгляда мужчины, всё ещё надетого алыми губами на его член, Айв улыбается, тянет поехавшего психопата вверх. Поднимает с коленей, как тряпичную куклу за ниточки, одним неуловимым движением, не прикладывая усилий и не говоря больше ни слова. Марк выпускает из пасти обласканный член вместе с вязкими нитками слюны. Поднимается и тут же липнет губами к губам Айхенвальда, слизывая его улыбку, размазывая по подбородку скользкие следы своего чрезмерного рвения. Кажется, этого ненормального на первых порах придётся связывать не ради эстетики или остроты ощущений, а просто чтобы поменьше дергался и позволил спокойно себя трахать. Нет. Спокойно не получится, — понимает, во второй раз отодрав от себя жадного нетопыря имени Бела Лугоши. Прозрение приходит, когда, развернув Розенштейна к себе спиной и толкнув руками в так понравившееся нейрохирургу зеркало, Айв распускает его ширинку, стягивает вниз штаны и ошарашенно замирает, любуясь подтянутой задницей в чёрных, гладких, как латекс, плавках и с контрастными линиями ремешков от кружевного пояса к чулкам. — Блядь, Мар! Серьёзно? Ты пришёл убивать меня в прикиде Мата Хари? — ошарашенно на выдохе шепчет Айварс, прослеживая кончиками пальцев эластичные ремешки подвязок. — Да не убивать я тебя пришёл, придурок! — хрипит сорвано блистательный Розенштейн. Восходящая звезда нейрохирургии, начинающий садомазохист и так себе манипулятор. Айварс глухо давится смехом и отвешивает хлёсткий удар по левой ягодице, когда в ответ на вдохновенный хохот, Марк пытается выпрямиться и ввязаться в какой-то концептуальный спор о допустимом облачении, когда идешь к своей жертве похищения и насилия с предложением провернуть в ответ точно то же. Или за чем там пришёл этот ненормальный? От удара мужчина выгибается, словно получил разряд тока, и боль запустила совершенно противоположные реакции. Его теперь так удобно перехватить изрезанной ладонью за горло. Вымазать своей кровью по выпирающему кадыку, делая их ещё более похожими. Кровавый ошейник так идет Розенштейну, что его почти хочется слизать, рыча от удовольствия и проступающей на кончиках клыков жадности. Это заразно. Грёбаный вирус. — Тихо, Мар! Не дергайся. Ты же за этим пришёл? Да, мой хороший? У доктора Марка потрясающая спина. Широким клином расходится от талии к напряжённым рельефным плечам. Явно не терял зря времени в спортзале при их старой клинике. И стоит к нему наклониться, жмётся к груди. Вибрирует гортанью под пальцами, мешая сиплое дыхание и задушенные стоны. — Да! Пожалуйста, Айв, да… Так восторженно себя ему ещё не предлагали. Притираясь полуобнаженными ягодицами к липкому от слюны члену. Подставляясь и вымаливая ещё больше тактильности. Словно по итогу они должны срастись в какое-то хтоническое подобие сиамских близнецов. Айварс впивается зубами в трапециевидную мышцу сквозь ткань Марковой рубашки. Сжимает челюсти, не жалея. Отвлекает. От того, что свободная рука сдвигает эластичную ткань белья, наощупь ищет вход в чужое тело. Насухо и без подготовки. Чтобы сразу прижаться головкой к кольцу сфинктера и надавить. По его же слюне. Без подготовки и презерватива. Марк ведь так хотел что-то, так же, как в их первый раз. До цепей и подвешивания за вывернутые запястья на крюк в ободранном гараже они не факт, что доберутся. Айварсу нравится трахаться в комфортной обстановке. Но отпраздновать подписание договора кровью на собственной плоти стоит того, чтобы его приобретению понравилось. Он ведь старался. Искал. Выслеживал. Подбирал красивое бельё и чулки. Внутрь горячего тела приходится вдавливаться по сантиметру медленно и болезненно. Под глухие стоны сквозь закушенные губы, плавно переходящие в крик. Чувствуя, как дрожит напряжёнными мышцами замерший монстр. Пошло раскрывает рот, ставший ещё более ярким от прокусов на нижней губе. Смотрит сквозь вертикальное ртутное озеро на терзающего подставленное плечо Айварса. Когда Марк, зацепившись за ответный взгляд Айхенвальда, двигает бёдрами, сам надеваясь на член до конца, приходит очередь Айварса застонать. На сухую болезненно для обоих. Кожа горит и, кажется, член сдавило со всех сторон с такой силой, что вытащить его из нутра Розенштейна получится, только намотав на ствол кишки. На сухую это делают только неопытные дегенераты. И два чудовища, решивших стереть грань между болью и удовольствием, между прошлым и будущим, между адекватностью и взаимным помешательством. Айв отпускает горло Марка и отлипает от его спины. Сплевывает в порезанную ладонь, мешая кровь и слюну, размазывает сомнительную субстанцию по тугой дырке, едва уловимо подавшись назад. В ответ на слабое движение Розенштейна корёжит и он давится криком. Сползает ладонями по зеркалу, всё так же заворожено глядя сквозь него на замершего за его спиной плечистого блондина. Айварс уже готов улыбнуться или подмигнуть в ответ на этот полный восторга взгляд фанатика, но потом решает: ещё доза тактильного контакта — награда для вечно голодного психа куда более желанная. Обнимает и прижимает к своей груди задыхающегося хрипами мужчину. Неторопливо покачивает бёдрами, стараясь растянуть его дырку достаточно, чтобы наименьшее движение перестало причинять дискомфорт хоть кому-то из них. Неважно кому. Сложно угадать кому именно. Ведь Марк, потерявший опору в виде зеркала и вставший почти прямо, демонстрирует так и не опавшую от безжалостных манипуляций с его телом эрекцию. Член мужчины напряжён. Обрезанная головка заинтересованно выглядывает над резинкой белья, глянцево плачет предэякулятом. Притягивает полный одобрения взгляд Айварса. — Ты такой тугой… — шепчет на ухо партнёру Айхенвальд и с внезапной нежностью проводит по завитку раковины языком. Нащупывает кончиком бугорок Дарвина, осторожно прикусывает чувствительный хрящик. — Давно ни с кем не был. Марк пытается перенести максимум своего веса на бывшего босса. Жмётся затылком к его плечу. Спиной к груди. Отвечает на едва заметное покачивание бёдер встречными толчками. Из раза в раз прижимаясь округлой задницей к паху. Холодные металлические пряжки и зажимы подвязок приятно контрастируют с гладкой кожей. Розенштейн выбрит или и вовсе эпилирован до состояния беззащитной бархатной кожицы над основанием члена. Это Айв узнаёт, когда тянет его фетишистское бельишко вниз, выпуская на свободу массивный орган с тёмной головкой. Как он ощущается внутри, Айварс запомнил слишком уж хорошо. Даже сейчас сводит судорогой фантомной боли. И это, вопреки всякой логике, побуждает к ответной нежности. Руки скользят по рельефной груди, расстегивая перламутровые пуговицы на бледно-голубой рубашке. Губы с обласканного уха переползают за него. Целуют горькую от парфюма кожу. Ерошат давно уже растрёпанные волосы, прихватывая отдельные угольно-черные прядки. Стоны становятся все чаще и чище. Марк цепляется за его предплечья, вздрагивает от каждого прикосновения, извивается, когда пальцы находят тёмные соски и прокручивают между подушечек узелки из нервных окончаний и тонких капилляров. Розенштейн не пытается себе подрочить, всецело сосредоточенный на попытках почувствовать больше, прижаться плотнее, не моргать вообще, чтобы не пропустить ничего из разыгравшегося порно спектакля в зеркале. Где покрытый испариной лихорадочного пота брюнет томно трётся о стоящего за ним блондина. В конечном итоге Айв сдаётся первым. Когда понимает, внутри Марка стало вполне возможным двигаться чуточку резче и увереннее. Тянет мужчину вниз. На колени. Вместе. В ту же секунду переместив обе ладони на талию Розенштейна и с силой толкнувшись вглубь его обволакивающего нутра. Выйти почти до половины. Вдавиться до упора внутрь. Дернуть жилистое тело партнёра на себя, с умилением слушая глухой вскрик. Повторить опять и опять. Без устали и пощады. Балансируя на самой границе бездны. Оттягивая разрядку всеми возможными способами. Изнуряя его и себя. Вплетаясь в его стоны своими хрипами и шумными выдохами. Под громкие шлепки тела о тело. Марк оставляет в покое зеркало и опирается ладонями о пол. Светлый паркет скрипит под их коленями. Становится невыносимо хорошо. От тесноты и жара. От того, что не нужно сдерживаться и ненавидеть себя за происходящее. Все так естественно и просто. Он берет свое. Сдвинутые в сторону плавки Марка скомканы и мешают. Но им сейчас мешает каждый клочок одежды. И это замечательно! Это отвлекает, отодвигает разрядку и позволяет растянуть сладкое мучение почти до бесконечности. Монотонно, ритмично, все чаще и резче. Пройдет вечность перед тем, как Марк вскрикнет, прогнется в пояснице, и улегшись грудью на пол, попытается себе додрочить. — Руки, Мар! — рычит Айхенвальд. Вздергивает поплывшую жертву вверх, заставляет опять смотреть на них. Хотя выражение лица у Марка такое, словно он уже ничего не видит и не соображает. Обхватив мужчину одной рукой поперёк полуобнажённой груди, второй погладив и поймав в кольцо пальцев его член, Айв в несколько резких движений доводит любовника до триумфальной пульсации и победных белесых вспышек семени. Сперма брызгает вязкими струями на стекло. Марк совершенно бессвязно переплетает выкрики животного удовольствия и имя своего мучителя по слогам в единое целое. Захлёбывается и дрожит всем телом, конвульсирует. Сжимает внутри себя изнывающий член Айвараса в том же ритме, в котором семя бьёт сквозь пальцы ласкающей руки в зеркало. Эта пульсация выдаивает до последней капли. Засасывает внутрь. В багровую бездну. Айварс кончает. Оргазм вспарывает внутри что-то малопонятное — папулу свитого морскими узлами напряжения. Старый нарыв. Ядовитый гнойник. Кажется, из него сейчас комками начнёт выплёскиваться вязкая чернота вместо вполне физиологических жидкостей. Полезет ушами-глазницами-ртом. Но вместо этого Айв изливается в отданное ему на растерзание тело, вжавшись профилем в изогнутую дугой шею. Марк пахнет потом, дорогим парфюмом, кофе и смертью. Нотки формальдегида впитались в волосы, словно мужчина последние недели спал в секционной. Нужно будет спросить, где этот бесталанный преследователь остановился, — рассеянно думает Айхенвальд, размазывая по члену дрожащего Розенштейна последние капельки семени. Послеоргазменная нега связывает сильнее стальных тросов и кандалов. Врезается в кожу. Перетягивает сухожилия. Контузит. И потерявший связь с реальностью мозг побуждает к лишённым логики действиям. Вылизывать горьковатую кожу за ушной раковиной Марка. Гладить его скользкую от пота грудь, ловя на кончики пальцев истерический стук загнанного сердца. Считывать ритм расширения диафрагмы в поверхностном и частом дыхании. Впитывать тепло вылепленного тренировками тела. Выносливый сукин сын. — Я люблю тебя Айв… — шепчет Марк, расплываясь по его груди, лишённой кальциевого внешнего скелета морской звездой. — Я так давно люблю тебя, что, кажется, во мне ничего больше, кроме этой монструозной любви не осталось. Так хорошо… Бессвязный лепет. Признания, достойные экзальтированной старлетки времён Байрона и мрачного романтизма. Марк родился не в свою эпоху. Ему бы жить на стыке столетий, смотреть, как Эйфель строит свою уродливую башню для Всемирной выставки. Любоваться умиранием галантного века. — Тебе было хорошо? — Настырно допытывается нейрохирург, обнимая руки Айхенвальда поверх своей груди. — Тебе понравилось? Айв двигает бёдрами, бессмысленно толкаясь полуопавшим членом в растраханное нутро. Там горячо и склизко. Там наконец-то достаточно смазки, но теперь она им не нужна. И когда мужчина вытаскивает член, из покрасневшего отверстия на спущенные брюки Марка капает семя. Айв легонько поглаживает края припухшего, словно вульва животного в течку, ануса. Зеркало услужливо демонстрирует пошлую картинку. Марк за этим тоже наблюдает. Потому что Айхенвальд прихватил ладонью обмякшую мошонку и член, приподнял, давая полюбоваться ответом. Мол, смотри, как мне понравилось и насколько было хорошо. Это «хорошо» вязкими каплями пачкает чёрную ткань брюк и струится по внутренней стороне мускулистых бёдер. В сдвинутых-скомканных плавках, поясе и чулках, со снятыми лишь до половины штанами и распахнутой на груди рубашке, растрепанный, румяный и мягкий, как подтаявшее масло, Марк кажется совсем новым и незнакомым. Уязвимым, как маленький ребёнок, принёсший на суд кумира свою первую работу. Посмотри-посмотри как я умею! Посмотри-посмотри на меня! — Мне нравится, Мар. Ты молодец. — Хвалит ручное чудовище Айхенвальд. Гладит и успокаивает, пока оно не прикрывает лихорадочно горящие чернотой глаза.

Интермедия от OlLEL

Красным окрашен скальпель. Артефакт фамильного проклятия. Ещё один... Несколько алых капель. И не факт, что в глазах принятие. Поглядим. Все грехи, все пороки в абсолют. Смерть — его объятия. О-дер-жим. Мысли в диком потоке не дают просчитать карателя. Боль — в зажим. Из палача — в раба. Удивил. Убей или для себя оставляй. Пан или пропал. Он решил: хочет будущее и тебя. Обнуляй. Третьего между вами уберёг? Закрываешь прошлое? Жжёт. Кто ты в этой драме? А у ног живое, пошлое... Ждёт. Монстр красив в желании. Твой! Ошейник кровавый ему идёт. Жертва на заклании. Вскрой старый разрез в бреду. Врëт. Он в чулках и латексе. Блядь! Убивать не являются так. Запомнить в этом ракурсе. Взять. Маньяки не влюбляются. Фак... Боль и удовольствие. Грань. По зеркалу ладонями. Фрик. Лживое спокойствие. Дрянь. Дьявольской симфонии крик. На пол выброшен скальпель. Не удел. У стены сплетается нить судьбы. Поздно гнать его зА дверь. Не успел. Он во всём покается. Но не ты...