Скальпель

— Вау! А это кто такой? — Барбс, даже не думай, — старшая хирургическая медсестра одергивает новенькую, вынуждая смотреть на себя, а не на проплывающего через фойе мужчину. Айварс услышал всего пару фраз, которые выкинул из головы на следующем же шаге. Было проще, когда они работали в одной клинике. Оказалось, очень удобно держать рядом черноглазую тварь, устрашающая аура которой, в отличие от его собственной, считывается окружающими сходу. Розенштейн вел себя как ревнивая сучка. Сверлил полным ненависти взглядом каждого, кто позволял себе проявить к Айхенвальду хоть отдалённо тень интереса. Водил на обеды за руку, из кожи вон лез, чтобы количество общих операций было как можно больше. Хотя, казалось бы, совершенно разные отрасли. Марк перевёлся в Цюрих. Оказаться без своей брони, защищающей от любопытных взглядов, позволяющей всецело сосредоточиться на работе — не уютно. Неожиданно. Айву не нравилось. Айв тихо злится, толкая массивную дверь клиники. Так сильно привык? Одиночество оказалось отвратительным на вкус. Тухло-кислым, как испортившееся сухое вино. Им даже напиться невозможно, только прожечь дыру в желудке уксусным концентратом. Сырой и стылый воздух бьет в грудь, стремится затолкать широкоплечую фигуру обратно под своды здания, липнет к лицу пропитанной речным туманом простыней, забивается в рот, высасывая оттуда последний выдох, наполненный теплом. Как предсмертный хрип обреченного. Опять осень. Как тогда. Сколько таких они здесь прожили вместе? Смешивая работу, рутину и разнузданный секс в непредназначенных для этого местах? В хорошо подготовленных комнатах без окон, с приспособлениями, пригодными только для одного. Марку нравилось висеть в цепях и с кляпом во рту, вымаливая близость одним лишь взглядом. Артистичный ублюдок. Айхенвальд привык. Успел проникнуться странным чувством симбиоза. И теперь ветер с Рейна казался ещё холоднее. От него не прикрывала знакомая фигура с глазами ницшеанского Заратустры. Предчувствующий наступление стужи ветер безнаказанно облизывал ровный длинный шрам на шее Айварса, успевший побелеть и стать твёрдым на ощупь. Марк любил нанизывать на иглу этого рубца алые отметины своих губ. Из раза в раз. Опять и опять. Зализывал, кусал и присасывался, словно пиявка. Потом приходилось надевать водолазки и мотать разномастные шарфы, чтобы скрыть постыдные подписи Розенштейна на своем теле. Этот шрам Марк любил. В отличие от того, что жил на животе Айва. Айхенвальд сбегает по ступеням, торопливо, оставив за спиной хромированный реликт клиники. Черно-стальной, без единого прямого угла. Сплошное нагромождение никелированных труб и стеклянных поверхностей-граней. В центре здания — сад камней. На крыше — крошечный парк из северных сосен и альпийских трав. Распахнутое пальто бьёт тяжёлыми полами на ветру. Холод жадно облизывает рёбра сквозь дымчато-серую рубашку. Стоило надеть пиджак. Стоило застегнуть пальто. Стоило приковать Марка в подвале или отпилить ему ноги по щиколотку. Тогда он остался бы, никуда не уехал… До парковки пятьдесят метров. Скорее бы. Добраться домой. Промотать этот день, бессмысленный и пустой. Айварс очень хочет перестать жрать себя и начать жрать ужин на одну персону, ждущий его в ресторанчике через два квартала ближе к собору. Раздражение зудит на кончиках пальцев, и сегодня наверняка придётся опять звонить Юргену. В последнее время сбросить напряжение, чтобы хоть как-то уснуть, помогает только он. Выносливый, как последний гоплит при Фермопилах. С ним тоже можно не сдерживаться. — Айварс! Айварс Айхенвальд! Стой! Громкий окрик в спину с гортанным, картавым «р» и его дёргают за локоть, вынуждая обернуться. Маска адекватности слетает, словно ее слизало ветром с черепа, распустило на нитки мышечных волокон, обнажая суть. Мясо и сукровицу живых эмоций сдуло одним порывом, как запах стерильного помещения с вспененных туманом волос. Сухое, фактурное лицо Айхенвальда обнажено, открыто, как рана, и скалит лик чистой жестокости, холоднокровного превосходства и голода. Странной, почти неосознанной тоски. Он слишком давно один. Он слишком зол и… Его, такого хочется сфотографировать, распечатать огромным форматом и повесить на стену, чтобы на это запретное видение мастурбировать до кровавых мозолей. Хочется прямо тут запустить кончик языка под шире распахнувшиеся веки мужчины, воруя скупые слезы, проступившие на светлых коротких ресницах в ответ на порывистый ветер. В эту гримасу на лице Айхенвальда единственный зритель смотрит взахлёб. Восторженно и восхищенно. Практически теряя остатки самообладания от радости, а не от ужаса. На щеку ложится белая ладонь. Гладит, вторя полному нескрываемого счастья голосу. — Ну, ты хоть по сторонам смотри, Айви! Думал, встречу тебя красиво у капота машины. Позу репетировал, чтобы выгодно смотреться. А ты как зомби, прошёл мимо, даже внимания не обратил. Совсем на работе тебя заездили? Сложная операция? Мне кого-то убить, чтобы от тебя отстали? — Марк тараторит, как с цепи сорвался. Стоит в полушаге преступно близко, посреди тротуара, игнорируя ошарашенный взгляд блекло-голубых глаз. Эти глаза, они как старинные стеклянные бусины из захоронений викингов, мглисто-промороженные, с едва различимыми застывшими пузырьками воздуха в кристаллической глубине, исторгнутые из лёгких давно умершим стеклодувом, жившим за тысячу лет до них. — Ты тут откуда? Удивление для Айварса — эмоция редкая. Не совсем чуждая, но мимические мышцы едва справляются, подрагивают в попытке отобразить непривычное, норовят сдаться и опять обнажить внутреннее чудовище, готовое прямо тут впиться в желанную добычу, вгрызаться поглубже и терзать. — Приехал. Ответ — чистая издевка. Ответ — пощёчина, от которой сводит лицевые мышцы и трещат путы самообладания. — Не стоило тебя знакомить с родителями. Мало того, что перетащили в Цюрихскую клинику к себе поближе, так ещё и научили этой тупой манере отвечать односложно. Айварс взбешён. Это считывается невооружённым взглядом. Это так восхитительно, что Марк едва сдерживает желание засмеяться, утащить его к своей машине и опрокинуть на капот прямо тут, в паре шагов от клиники, под удивлённые возгласы и возмущение прохожих. — Я скучал. — Подавшись ещё немного вперёд, сознается как в преступлении. Почти губами в губы, за полвдоха до поцелуя. Или до укуса? Или до удара? Маслиновые глаза Марка источают чистую жажду и голод. Кажется, он в шаге от того, чтобы начать жрать лицо Айварса прямо тут, как пиранья. Глодать прекрасные черты. Клиника так удобно рядом. Можно остановить кровотечение и позаботиться, увековечивая следы своих зубов печатью на сухих бледных щеках австрийца. — Я тоже, — недовольно вторит Айхенвальд, словно произносит диагноз-приговор над до ещё недавнего времени перспективным пациентом. Он не ожидал что будет ТАК плохо. Две недели одиночества обнажили слишком многое. Две недели почти превратили его в учебное пособие из секционной: человека со снятой кожей, обнажёнными нервными окончаниями наружу. Весь он — телесность и неприкрытая боль. Тронь — содрогнется. Когда Айварс успел НАСТОЛЬКО врасти в это восторженно улыбающееся чудовище? Глупый вопрос. За годы, проведённые вместе, Марк делал всё возможное и чуточку сверх того, чтобы Айв был им окутан, как мумия погребальными бинтами. Заражен, пропитан и проштампован, словно свиная туша на бойне. — Поехали, у меня столик заказан в Доминионе. Говорит и собирается шагать дальше, к своей машине, но Марк перехватывает. — Моя ближе! Он выглядит счастливым. Волосы уложены волнами, безукоризненно гладкие, лоснящиеся чернотой. Брови — крылья хищной птицы над угольно-черными глазами, достойные царей на шумерских барельефах. Он любит воротники-стойки, жилетки с кармашками для брегетов, запонки с рубинами и красную помаду. Он любит чулки, корсеты и высокие шпильки. Он любит отдавать контроль Айварсу, покорно вкладывая запястья в петли кожаных ремней. Он любит. И самое жуткое — это заразно. Это хуже эболы, испанки и сибирской язвы. Это хворь с инкубационным периодом в несколько лет. Симптомы почти незаметны. Но когда очевидное вскрывается — искать вакцину уже слишком поздно. Марк подходит к своему Rolls-Royce, как отравленная игла перстню с гербом. Идеальная смертоносная начинка. Дополнение, меняющее суть и назначения предмета. Айварс ездит на неприметной серой BMW. С мощным двигателем и защищённым салоном, но без претензии на эстетику. Просто инструмент, максимально продуктивный и простой в эксплуатации. Розенштейн предпочитает другое. Розенштейн блаженно ухмыляется, утыкаясь затылком в темно-багровую кожу подголовника. Он любит красивые вещи и демонстративную эстетику. Он любит. До нужного заведения ехать десять минут. Неторопливо и в полном молчании. Марк косится на неподвижную фигуру рядом. Давит в себе желание дотянуться до его руки, спокойно лежащей на бедре в тёмно-серых брюках, накрыть длинные чувствительные пальцы ладонью, сжать до хруста костяшек. Ему так не хватало этих мимолетных прикосновений. Даже больше, чем разнузданной ебли до сбившегося дыхания и боли в постоянно растянутой дырке. Марку всегда казалось его жизнь — тёмная комната, в которой он заперт один. Навсегда. И когда там включат свет, его уже не будет. Его, привыкшего к черноте и безмолвию, этот свет убьёт. И вот он, Айхенвальд. Свет. Холодный и острый, режущий грани, отражённый от стали, раздробленный на синие отблески в осколках льда. И постоянное подкожное предощущение смерти, которая неминуемо придёт вслед за Айварсом, вскроет всё, чем был Марк, и как ветхозаветный ковчег, оказалось ложным. Свет не сжёг, не расщепил его на молекулы боли и кровавые корпускулы. Просто изменил. Реальность, способ существования в ней и самого Марка. Словно он на полжизни застрял в негативе плёнки, а потом на неё вдруг плеснули проявителем. К Айварсу сложно не прикасаться. Особенно осознавая, что руку его светлый монстр не одернет. Может, даже повернёт широкой ладонью вверх, чтобы Марк впитал кожей его тепло. И прочитает лекцию о том, как важно быть ответственным водителем на дорогах, подкрепив всё статистикой увеличения аварийных ситуаций в случаях, когда водитель держался за руль одной рукой. Они это уже проходили. Марк не готов рисковать своим сокровищем даже на сотую долю процента в шулерской игре вероятностей. Марк в принципе не готов им рисковать. Ресторанчик на берегу Рейна. Айв любит местную кухню, потёртый интерьер, апероль и ирландский кофе. Айв любит много забавных вещей, каждую из которых Марк выучил с маниакальной скрупулёзностью и чуточку извратил собой, чтобы быть частью того, что дорого Айварсу. Хотя бы так. Он паркуется идеально. Выглядит идеально. Открывает перед гениальным хирургом-травматологом дверь авто и протягивает ему ладонь, надеясь, что улыбается сейчас не слишком откровенно-голодно и фанатично. Зарезервированный столик у окна быстро снабжают ещё одним набором приборов. Марку нравится осознание: никого здесь Айварс не ждал. Никого, кроме него. Хотя и Розенштейна не ждал тоже. Ведь он должен был ещё неделю заниматься подготовкой переезда в Цюрих, пока Айхенвальд отрабатывает положенные по контракту дни. За Марка клиника не цеплялась так отчаянно. Он был всего лишь восходящей звездой, а не мастодонтом отрасли, на завоёванные гранты и опубликованные исследования которого равнялись все. — Тебе как всегда? Угадать по лицу блондина, что творится в голове, сложно. За исключением тех редких случаев, когда эмоции пробиваются на поверхность. Как в их встречу у клиники. На короткий миг Марку показалось, ему переломают все кости прямо там, а потом тщательно соберут. Чтобы провернуть манипуляцию ещё пару раз, когда всё заживёт. Чтобы он больше никуда не смел уехать один, даже с позволения герра Айхенвальда. Бояться Айварса он так и не научился. Страх всегда заменяло желание. Часто доходящее до той животной стадии, когда сдерживать себя уже невозможно. Поэтому его сдерживал Айхенвальд. Как умеет и может только он один. Бережно и с достоинством. Марк так и не понял, нравится партнёру это или он просто выбирает самую рациональную линию поведения. С Айварсом сложно. Но без него можно сдохнуть за две недели всего. — Да, конечно, — соглашается, рассматривая лицо мужчины на фоне панорамного окна. Айву идут стекла. Отражающие свет и разбивающие его на острые иглы. Даже больше, чем стерильность операционных. — Как родители? — светская беседа даётся с трудом, но это тоже своего рода удовольствие. Отложенное, злое и слегка мазохистское. Смотри, но не трогай. Говори, но не о том, что хочешь сделать с этим безупречным божеством в пепельной рубашке и серых брюках. Жаль, что Айв оставил пальто на вешалке. Отыметь его на кашемире цвета асфальта, опрокинув на винтажный столик, было бы восхитительно. Эрекция становится болезненной, и Марк садится, чуть шире расставив ноги. С удовольствием отмечает, как прозрачно-голубые глаза отслеживают это движение, задерживаясь на вспухшей ширинке. Красноречиво долго. — Тебя так заводит тема моих родителей? Мне стоит начать переживать или сочувствовать? Насмешка в голосе сквозит на самой поверхности. Протяни руку — поймаешь за колючие крылышки это стрекочущее жвалами насекомое. — О! Твоя мама — просто произведение искусства, Айви! Истинный злой гений от психиатрии! Единственный альбинос, которого я согласен признать действительно прекрасным и лицезреть рядом с тобой на постоянной основе. Но нет, — излишне театрально вздергивает голову Марк, осознано копируя движения бабушки Магдалены. Женщина, вырастившая его, была столь же прекрасной актрисой, сколь её внук — больным чудовищем. Она бы им гордилась сейчас. — Меня так возбуждают не мысли о людях, что привели в этот мир тебя, а возможность наконец-то любоваться своим мужчиной. Тебе идут окна и серая хмарь за ними. Или ты имеешь что-то против? Марк несколько часов укладывал волосы драматичными волнами, чтобы теперь, когда он откидывает голову назад, выпячивая подбородок с характерной ямочкой, они смотрелись точь-в-точь как на старинных фотографиях в бабушкином альбоме. Сидеть в глубоком кресле с тканевыми подлокотниками удобно. Ловить изучающий взгляд своего светоча глаза-в-глаза оглушительно сладко. Он — театр одного актера. Для одного зрителя. Для одного хозяина. Так хорошо Розенштейну может быть, только под этим взглядом. Словно он растение из другой галактики, попавшее под радиацию родной звезды. Хочется впитать его до последней капли, даже если взгляд этот ядовит и всепроникающ. От него ничего не нужно прятать. Потому что это только его личный свет. Только для него предназначенный. — Заметь, про отца ни слова… — как-будто между делом подмечает Айв, когда им приносят аперитив. — Не сошлись характерами? Он кажется устрашающе серьёзным, но Марк улавливает лёгкое подрагивание бледно-розовых губ, когда мужчина подносит к ним бокал. Айхенвальд шутит. Айхенвальд развлекается. Айхенвальд изволит поддевать своего партнёра излишней привязанностью к своим же родителям. Умилиться бы. Но у Марка все еще слишком стоит для подобных невинных реакций. — Эрик очень похож на тебя, любовь моя, чтобы я мог остаться к нему равнодушным. Глядя на Эрика, я представляю, что ты будешь таким же в свои шестьдесят плюс. Так и вижу тебя с платиновой сединой, бородкой, как у Фрейда, и парой дрессированных мастифов. Если я доживу до этого чудесного момента, будем трахаться в библиотеке под стеной славы, завешанной твоими сертификатами, благодарственными письмами, позолоченными табличками и прочими регалиями. Обещаю выкрикивать твою полную научную степень, кончая! В эту игру можно играть вдвоём. Шутить, едва уловимо пряча улыбку в тени ресниц и за кромкой хрустального бокала. Герр Эрик Айхенвальд Марку нравится, как не нравился собственный, практически незнакомый, сгнивший в совковой психушке папаша. Немногословный и крайне сдержанный отец возлюбленного, на гравитационной орбите вращающийся вокруг хрупкой, белой, как надгробие, супруги, Марку показался до ужаса узнаваемым. Он видел в нём более взрослую версию Айварса и свою собственную одержимость одновременно. — Дрессированные мастифы? — переспрашивает блондин, наблюдая за тем, как перед ними выставляют блюда. — Ну нет. Я против. Только не это. Марк криво ухмыльнулся, берясь за приборы. Дождался, пока официант отойдёт, чтобы спросить светским тоном: — Дрессированный я лучше? Шерсти на брюках поменьше. И выгуливаю себя сам… Гортанный смешок заставил волосы на загривке превратиться в электрочувствительные иглы. Приятная дрожь прокатилась от затылка вниз. Марк хотел бы этот смех ощущать на своей коже и впиваться пальцами в плечи мужчины по ту сторону столика до пунцовых отметин. Он просто чудовищно хотел Айварса и не считал необходимым скрывать это. Смотрел красноречивее обдолбавшейся нимфоманки, под которой кресло уже насквозь пропиталось ее нетерпением и жаждой. — Ты определенно лучше отцовских мастифов, Марк. Вот только с выгулом в одиночку мы завязали. Мне не понравилось… — согласно покивал Айхенвальд младший, ставя точку в их рациональной затее ускорить переезд в Цюрих. — Как обстановка в новой клинике. От кого мне стоит держаться подальше? Айв запретил ему убивать. Наверное, из зависти. Потому что сам он с момента их объединения вёл исключительно законопослушный образ жизни. Марк не то чтобы испытывал потребность в подобном грязном хобби, но когда кто-то смотрел на его кумира слишком пристально или пытался подобраться поближе… Они договорились, что Марк сразу будет обозначать тех, кого в своих фантазиях уже освежевал и разбросал кусками по соседнему некрополю. До того, как желание воплотить все в жизнь станет нестерпимым. — Онколог. Он уже сейчас откровенно дрочит на твои публикации и мечтает об общем исследовании по трансплантации костного мозга. После закрытия клиники, где они работали вместе впервые, Айв почти забросил практические изыскания. Только теория. Не похоже, чтобы он сожалел. Но Марк не позволит какому-то выскочке утащить Айхенвальда в совместные проекты. — Хорошо, остужу его пыл как можно быстрее, чтобы ты не остудил бедолагу окончательно. Марк знает, что Айварсу нравится его кровожадность. И контроль над этим выедающим изнутри чувством — тоже. В чём-то доктор Айхенвальд был прав. Марк, как дрессированное животное, привыкшее к строгому ошейнику и хозяйской руке. От мыслей об ошейнике на своем горле, зажатый бельём и брюками член болезненно дёрнулся, вынуждая плотнее сжать челюсти. По лицу пробежала судорога тщательно сдерживаемой муки и голода. Марк уткнулся в свою тарелку, на пару минут, переваривая ощущения и пульсирующий в паху жар. — А как твоя последняя разработка? — не унимается Айхенвальд. Возможно, он все-таки гораздо в большей степени садист, чем привык думать Марк. Или это все воспитание, заставляющее Айварса поддерживать беседу на приличные темы. Хотя Марк с удовольствием послушал бы планы на вечер, где фигурирует постель, застеленная чёрным египетским хлопком, и кандалы. — М… хорошо? На конец месяца запланировано удаление опухоли без трепанации. Будем вводить инструменты через отверстие в нёбе. Там подходящее расположение поражённого участка. В ответ только короткий кивок. Они заканчивают с едой под обоюдное молчание. Айв опирается на сплетённые замком пальцы, смотрит на притихшего Розенштейна перед тем, как оплатить счёт. — Я горжусь тобой Марк! Ты всегда был чертовски талантливым. Ты же знаешь это? Странный разговор. Внутри что-то противится. Настолько, что Марк впервые не смотрит в холодный свет Айхенвальдовых глаз. Бесцельно ищет спасения в свинцовых водах Рейна, словно тот должен вот-вот на поверхность из своих недр вытолкнуть правильное решение и подходящую подсказку, как прошлогоднего утопленника, раздутого и бесформенного. — Ты был в курсе, какая у меня репутация, когда предложил грант на обучение и практику в своей клинике… — начал он, хотя те времена они обсуждали очень редко. — Я тогда думал, ты выбрал меня как раз из-за неё. Из-за славы шлюхи, которую сдают в аренду. Потому что хотел воспользоваться по прямому назначению. Всё ждал, когда позовешь к себе и прикажешь расплачиваться за помощь собой, как обычно, как на тех треклятых видео. До сих пор не могу поверить, что тебе их не скинул кто-то особо смелый. По универу они гуляли много лет, даже после того, как я выпустился. Я всё ждал и ждал, когда ты возьмёшь своё. Но ты просто следовал контракту и пропихивал меня вверх. Без дополнительных условий. Словно я не я, а обычный подающий надежды аспирант. В конечном итоге я не мог думать ни о чем, кроме тебя и того, как заставить тебя хотеть мое тело так же сильно, как я хотел тебя. Так что нет, я не талантливый. Я просто очень старался, чтобы ты обратил на меня внимание. Из кожи вон лез. Мечтал, что ты скажешь что-то из разряда: «Не только шлюшку с рабочей задницей заимел, но и специалист оказался неплохой вполне». Хотелось быть тебя достойным хоть на толику. И оказаться на твоем рабочем столе мордой в документы, со спущенными штанами и твоим хуем в заднице. Как тебе такая мотивация профессионального роста? Самоирония горчит на корне языка, перекатывается вязкими щупальцами собственной ущербности под грудиной. Хотелось захохотать сардонически и взъерошить волосы, нервным жестом убивая идеальную укладку. Но Марк только вдохнул поглубже, чувствуя, как хрустят хитиновыми надкрыльями долгие годы лелеемые монструозные эмоции. И любовь, настолько больная и глубокая, что под собственным весом давно коллапсировала в нейтронную звезду, сожрала всю материю вокруг и пульсирует теперь во внутренний космос пучками убийственных излучений. — Марк, — зовет его откуда-то издалека воплощённый, смертоносно-холодный свет. Они встречаются взглядом, когда Айхенвальд тянется к ладони Розенштейна на уже почти пустом столе, накрывает её своей квадратной и бледной, перечеркнутой шрамами изнутри. Там только один остался после их встречи. Остальные — еще со времен, когда Айхенвальд поклонялся своему личному пленному альбиносу. То ли воплощая Эдипов комплекс, то ли пытаясь подражать родителям. Эти, не свои, чужие шрамы Марк тоже тихо ненавидел. Поддержка у Айварса получается молчаливой и мягкой. Неожиданно щемящей, как поцелуй в чувствительную кожицу за ушной раковиной, куда герр Айхенвальд любит утыкаться носом сразу после секса и шумно сопеть, смакуя отголоски разделенного на двоих оргазма. — Всё нормально Айв, — ободряюще улыбается в ответ на неожиданное участие и тревогу, ощерившую драконьи клыки в кристальных глазах напротив. Такой Айварс, почти незнакомый. Почти. Его хочется встряхнуть, а себе отвесить пощечину. — Я теперь понимаю, что ошибся на твой счёт, и ты слишком умён и рационален, чтобы нанимать себе кого-то в штат только для того, чтобы трахнуть. Но тогда я был юн, глуп и привык видеть определённое отношение к себе. А ты так напоминал пришедшего спасителя, избавившего меня от неизбежного мрачного будущего… Я не мог иначе. Маскировал собственное желание глупыми фантазиями. Зацикливался на тебе всё сильнее. Наивно. Знаю. Но уж как получилось… — Хорошо получилось, — перебивает Айварс, пробираясь пальцами под замершую на белой скатерти ладонь, переплетает в узел жилистые пальцы. Держит, словно боится внезапной попытки побега. — Я ничего не знал про видео. Расскажи! Твои бывшие коллеги оказались достаточно предусмотрительными, чтобы не лезть ко мне с подобным. Я знал только, что ты открытый гей и достаточно раскрепощен, чтобы это демонстрировать. Выбрал я тебя из-за таланта, Марк. Ты правда выдающийся хирург! Которого чуть не похоронили зашоренные идиоты в том диком городишке. Ужас всплывает из вязкой смолистой жижи, покрывающей омут прошлого Марка, как распухший старый упырь. Ужас осознания. Айварс не был в курсе. До этого самого момента. Он не знал ничего из произошедшего в университете. Не знал. Пока он сам не выболтал. И теперь придется… — О, это довольно забавная история! — Наигранно беззаботно расплылся в улыбке Розенштейн, чувствуя, как по спине стекают ручейки холодного пота. Ладони тоже наверняка вспотели. Айв это точно почувствовал, сжимая в ответ его руку так, словно собирался сломать при малейшем неосторожном движении в сторону. — Мне понравился парень на курс старше. Он так ненавязчиво проявлял внимание и оказывался рядом при любом удобном случае. Изящно, я бы сказал. Он работал лаборантом у физиолога. Мы немного пообщались, и он пригласил меня в лабораторию физиологии после занятий. Побыть вдвоём, сказал он. Тогда и сняли первое видео. Там оказались его профессор и друг. Они ждали нас и знатно развлеклись за запертой дверью, слушая мой скулёж. После этого я стал чем-то вроде зверушки общественного пользования. Меня шантажировали этим видео, где было видно только моё лицо и три хуя, которые в меня по очереди и одновременно тыкали. К концу учёбы весь универ знал, что Розенштейна можно снять за пару сотен и делать всё, что захочется. Я довольно быстро перестал беспокоиться из-за того первого видео. Ведь у большинства на потоке к тому моменту были уже свои разной степени трэшовости. Но профессор, зарабатывающий на моей заднице прибавку к зарплате, обещал помочь получить диплом и направление в нормальную клинику, если я не буду рыпаться. Даже несмотря на мою специфическую популярность. Я очень хотел стать хорошим хирургом… Голос удалось сохранить ровным и уверенным. Лицо ощущалось, как костяная маска, приросшая к мясу намертво вместо кожи. Спасал только взгляд Айварса, спокойный и внимательный. Спасали его пальцы, поглаживающие влажную кожу ладоней. — Он помог? — Зачем-то интересуется его безжалостное божество. Какая теперь разница? Зачем ему это? — Конечно же нет. — Марк фыркает, нервно дёргает головой и уже отводит взгляд, чтобы утопить его в тёмной воде Рейна. Но Айварс ему не позволяет. Подаётся вперёд, требовательно смотрит. Опять зачем-то спрашивает: Он жив? А те двое? А тот, который тебя втянул в это? Такие деловые короткие вопросы, что Марку даже становится на секунду искренне жаль. Всего на один короткий миг. — Нет. Антон Георгиевич таинственным образом пропал через год после моего выпуска. А ту парочку ты познакомил с металлическим крюком самостоятельно. На осмысление услышанного Айхенвальду понадобилось не больше мгновения. Блеклые голубовато-хрустальные глаза наполняются пониманием, как сточная канава дождевой водой. — Ты ждал, чтобы его исчезновение не связали с тобой. Собрал на тех двоих компромат? Или они участвовали добровольно? Кажется, Айварса совершенно не беспокоят воспоминания о своём похищении. Этого Марк до сих пор не может понять. Для него собственный опыт за запертой дверью лаборатории, под прицелом камеры стал практически смертью. А та ночь с похищенным Айварсом — Меккой, откровением, культовым событием, с которого всё началось. Как бы он ни жалел о некоторых нюансах произошедшего, без той ужасной ночи, без боли и грязи они бы не пришли к этой точке. Айварс не излечился бы от своей неправильной влюблённости в бесцветного поляка. — Конечно же не добровольно! У Георгиевича на них тоже было припасено видео. На каждого по отдельности и на обоих вместе. Он радушно поделился ими со мной, перед тем как исчезнуть. Воспоминания о вопящем профессоре в его вечных безвкусных вязаных жилетках в клеточку, в уродливых квадратных очках кольнуло застарелым чувством удовлетворения. Он знал, что сделает с ублюдком ещё в тот первый раз, когда Антон Георгиевич командовал своими марионетками, советуя, как лучше его насиловать. Именно эти фантазии помогли не сойти с ума за годы в универе. Держали на самой кромке безумия, как поплавок. Он составил продуманный тонкий план. Воплотил его в жизнь. А потом использовал перешедших в собственные руки марионеток, чтобы заполучить Айварса. Жаль, что возлюбленный сам уничтожил этих ничтожеств. Они могли бы сделать это вместе. Потом. Оборвать последние нити прошлого в четыре руки. Марку всегда хотелось почувствовать, как чья-то жизнь утекает тонкими струйками между их окровавленных переплетенных пальцев. Но вместо этого он ощущал просто руку Айва. По-прежнему размеренно поглаживающую его ладонь, спокойную, уверенную и твёрдую. Руки хирурга — это всегда драгоценность. Этих рук ему более чем достаточно. Даже без крови. — Тут в соседнем здании неплохой отель, — тем же ровным голосом говорит Айхенвальд. — Хочешь? Вопрос неожиданный и от этого в голове ощутимо и резко смещаются литосферные плиты, выплескивая из разломов обжигающую лаву похоти. То, каким тоном произносит это своё короткое «Хочешь?» Айварс, то, как пристально он в него смотрит и дышит глубоко, ритмично, словно пытается что-то внутри себя запереть до поры — всё это лучше самого сильного афродизиака. Подстегивает и распаляет притихшее под гнётом тягостных воспоминаний возбуждение. Меняет Марка мгновенно. — Да! Только прихвачу кое-что из машины. Говорит, а сам уже на ногах, нехотя расплетая их пальцы, ловит последние отблески обожаемого взгляда, перед тем, как выйти из ресторанчика первым. Он соскучился. Вынужденная разлука оказалась пыткой. И едва появилась возможность сбежать из Цюриха на пару дней, Марк наплевал на благоразумие, рванул в Кёльн, чтобы увидеть своего бога живьем. И то, что Айварс его хочет прямо сейчас — лучшее вознаграждение. Ведь хочет так сильно, что они не доедут домой. И не важно, что именно так завело Айхенвальда: фантазии о том, как его дрессированного насильника драли в три ствола в задрипанной совковой лаборатории, или воспоминание о их первом разе, который тоже не сильно отличался. Плевать! Марк готов на всё! Лишь бы монстр с пронзительным глазами смотрел на него так же жадно. Лишь бы прикасался. Лишь бы прорастал всё глубже и глубже, стирая границы окончательно. Набрасывая на ходу пальто, Марк вытащил из багажника чёрную сумку и закинул её за спину, придерживая за кожаные лямки. Сползший рукав обнажил край татуировки на запястье. Лезвие скальпеля. Тот, их памятный Айварс отобрал. Спрятал под стекло, как реликвию. Трогательно, но Марк тоже хотел себе напоминание. Так что спустя месяц нарисовал на предплечье точную копию, намертво впечатал в свою кожу, чтобы гладить кончиками пальцев в те редкие моменты, когда его божество не рядом. — Пойдем! — Зовёт Айв, выходя из дверей ресторана. Отель в соседнем здании. Три этажа серого камня и четвёртый — продолжение архитектурных линий из зеркального стекла. На ресепшене Айварс заказывает номер. Расплачивается картой. Ему нравится платить. Даже когда они начали зарабатывать наравне. Это что-то из сферы контроля и ненавязчивой заботы. Марк не противится. Он не противится Айхенвальду, чтобы тот ни делал, слепо доверяя его рукам и спокойному, уверенному голосу. Это так естественно, словно у них на двоих одна нервная система, и Айварс точно чувствует одержимого собой созависимого партнёра. — Нам на верхний… — Поигрывая латунным ключом в руке, спокойно говорит Айв, беря Розенштейна за руку перед тем, как уйти к лифту. Уже внутри герр Айхенвальд подносит пойманные пальцы к губам, целует невесомо, в нарочито великосветском жесте, продолжая трассировать по фигуре Марка пристальным взглядом. — Может… — шепчет над костяшками пальцев замершего неподвижно нейрохирурга, — Поменяемся ролями? Хочешь? Опять этот вопрос, от которого внутренности перетягивает хирургическими нитями, как криво заштопанный труп. Кажется, потяни ещё чуточку сильнее, и разрежет на куски. Не всхлипнуть удаётся только благодаря тому, что Марк потрясённо выдохнул весь воздух из лёгких еще при поцелуе своих пальцев и теперь просто пытается схватить губами ускользающее. — Ты уверен? Ты сам этого хочешь? — Кое-как шепчет, не замечая, как дрожат костяшки в обхвате Айварсовой руки. — Конечно! — В голосе ни тени сомнения, ни крупицы раздумий. — А ты? — Да! — Марк шепчет согласие под мелодичную трель. Лифт остановился, выпустил их в коридор на четвёртом этаже. Кажется, тут здание в английском стиле. Деревянные панели на стенах. Имитация газовых светильников. Кажется, потому что Марк почти ничего не замечает, кроме спины Айварса, пока тот отпирает дверь их номера. Коридор. Три стены из стекла и потолок — чистое небо. Айварс умудрился снять им люкс для молодожёнов, чтобы экстренно потрахаться. Гигантская круглая кровать у единственной каменной стены украшена подушками в форме сердец и парой белоснежных лебедей, скрученных из полотенец. На журнальном столике букет из багровых лилий и бутылка шампанского в ведерке с наполовину истаявшим льдом. Это обескураживает настолько, что Марка немного отпускает болезненное возбуждение и предвкушение грядущего. За стеклянными стенами их пристанища свинцовым змеем извивается Рейн. Кёльн мирно проживает себя, пережевывает смог и стекла офисных зданий, лежит каменной мозаикой, щетинится черепичными двускатными крышами, топорщит зелено-медные фигурные флюгеры, иглы громоотводов, смотрит по-детски светлыми глазами мириадов окон с лица умудренного столетиями старика. Кафедральный собор на том берегу реки возвышенно-беспристрастен. Костяное кружево, почерневшее от времени, осыпается на площадь искрами тающей белизны. Мосты застыли на полувдохе, как стальные рёбра над трахеей реки. Плывущие в неизвестность лодочки и экскурсионные барки на асфальтово-серой ленте, окантованной каменным каньоном пирсов, кажутся игрушками на радиоуправлении. Где-то поблизости должны быть дети-гиганты, играющие людскими суденышками от безделья. Они покинут этот город вместе — думает Марк и улыбается. Айв, стоя в центре огромной спальни, как экспонат посреди галереи, стягивает с себя пальто. Судя по дверям в единственной каменной стене за его спиной, тут есть ещё какие-то комнаты, но они им сейчас не нужны. Бросив сумку на диванчик у панорамного окна с видом на город, Марк подходит к своему партнёру. Убирает его руки, не позволяя расстегнуть пуговицы на рубашке. — Хочу сам. Разворачивать подарки — это ведь так увлекательно… — шепчет Розенштейн, неторопливо избавляя массивную фигуру от лишних оберток. Растягивая удовольствие и наслаждаясь ощущением скольжения электрического взгляда по своему лицу, прикосновением ладоней к коже Айварса в разрезе распахнутой рубашки. Хотя сам ещё даже пальто не снял. Так и стоит в черном кашемире строгого силуэта с воротником-стойкой. Гладит рельефную грудь своего идола с пудрово-бледными сосками. От Айва всё ещё пахнет больницей. Едва уловимо. Антисептиком и мятной отдушкой. Запах вплетается в тяжёлый древесный парфюм и неповторимый аромат сильного тела, создавая знакомую до боли комбинацию. Хочется уткнуться носом в изгиб шеи и с присвистом жадно дышать им. — С чего вдруг такое спонтанное решение? Акт сочувствия? Или? — Спрашивает между делом, как будто незаинтересованно, уже комкая шуршащую ткань в кулаках. Марк стаскивает рубашку по безвольно опущенным рукам Айхенвальда и бросает её на кресло. — Или… — неожиданно севшим, хриплым голосом отвечает его вожделенная игрушка на ближайшую ночь. Они вряд ли сегодня покинут этот номер. Марк постарается, чтобы возлюбленный не смог ходить какое-то время после всего того, что он собирается с ним сделать. — У меня плохо с сочувствием, Мар. Ты же знаешь, — почти журит его Айхенвальд под звук расстёгиваемой ширинки на своих брюках. — Просто захотелось не быть, как все эти жалкие людишки до меня. Подумал, тебе, вероятно, важно почувствовать контроль. Решил показать, что я тебе доверяю. К тому же ты так маниакально цепляешься за наш первый раз. Может, потому, что тогда всё было так, как ты хотел? Говорить таким вкрадчивым, профессионально-терапевтическим голосом может только сын двух практикующих психиатров. Наверное, его мать читала ему черновики своих публикаций вместо сказок еще в колыбельке, вот он и впитал. Да и какой нормальный психиатр подпустит ребёнка к сказкам? Они же все — идеальный материал для диссертации. Впрочем, как и они с Айварсом. — Я не хотел ТАК, Айви! — Шепчет, как страшную тайну, наклонившись к покатому широкому плечу. Хотя они это обсуждали сотню раз. — Я ничего там не контролировал! Даже себя! Настоящий контроль начинается, когда жертва сама отдаётся в твои руки. Как сейчас… Улыбка — впервые настолько голодная и восторженная, что Айхенвальд даже удивлённо приподнимает выгоревшие брови, искоса наблюдая за расцветающим, как плотоядный цветок, оскалом на лице Розенштейна. Марку нравится ловить этот взгляд, смаковать оттенки одобрительного попустительства, с которым его благословляют на всё, что будет после. Он высовывает язык и проводит кончиком по ключичной выемке вверх по шее, чувствуя длинный тонкий рубец, оставленный им же, когда их игры в прятки закончились. Блестящая влажная полоска на светлой коже сверкает, словно след слизня. Пока ещё можно быть ласковым и нежным. Целовать дрожащую жилку под челюстью запрокинувшего голову мужчины. Со спущенными до колен брюками и членом, рельефно проступающим под белым хлопком белья. Айварс — произведение искусства. Так сладко предвкушать грядущий акт вандализма над этим безропотным сейчас совершенством. — Но я счастлив, что украл тогда тебя. Выманил, искалечил, причинил боль. Потому что без этого прошлого не было бы настоящего. Не было бы нас. Ты остался бы в своей крепости, пытаясь приручить того глупого мальчишку. Угробил бы его, попытался бы сдохнуть сам. Я не уверен, что успел бы что-то предпринять. Сумел бы удержать тебя над пропастью. Именно поэтому так цепляюсь за те воспоминания. То, что стало нашим началом, должно быть исключительным по своей сути и определению. Шёпот над самым ухом. Ладони невесомо гладят крепкие плечи и лопатки, на которых обязательно нужно потом расписаться в своём эксклюзивном праве обладания. Марка ведёт, и оставаться внешне спокойным всё сложнее. В их тандеме спокойствие — это к Айхенвальду. — Руки за спину, Айви! Мы должны беречь твои пальчики. Всё-таки рабочий инструмент… — шепчет-мурчит-воркует, заклинает гранитное изваяние, свою чудовищную Галатею, которая, ожив, отправилась бы вскрывать окружающих в поисках божественной симметрии и общей стройной системы, а не глупо таяла в руках Пигмалиона. Да и стоит быть реалистом. В их симбиозе скульптор и творец монстров — Айхенвальд. Марк — всего лишь голем с именем любимого, залитым в груди вместо сердца. Непривычно покладистый Айварс заводит руки назад и обхватывает ладонями массивные локти. Прямая спина, расправленные квадратные плечи. Насмешливый взгляд глаза-в-глаза, молчаливо вопрошающий: «И, что дальше?». Оставить светило хирургии в таком виде — маленькая уступка внутреннему фанатику. Смотреть на Айварса всегда было очень приятно и невозможно отказаться от подобной слабости. Марк отходит к журнальному столику и колченогой софе рядом с ним. Достаёт из ведра талой воды бутылку, срывает с горлышка фольгу. Номер для молодожёнов — это так символично. Жаль, Айхенвальд не в белом. Навязчиво хочется надеть на него ажурные подвязки и подчеркнуть вечно бледные, бескровные губы помадой. Что-то цвета раздавленной между пальцев малины или розовых лепестков. Точно не красной. Красную Марк оставит себе. Шампанское вполне ничего. Бокал шипит и плачет конденсатом в пальцах, пока Розенштейн пьёт, любуясь неподвижно замершим мужчиной. К нему Марк возвращается уже выпотрошив сумку. Вытащив из неё позвякивающий пряжками ворох ремней. — Не двигайся, — даже не приказывает, просит, оказываясь за спиной Айхенвальда. Разжимает холодные, пропахшие насквозь антисептиком пальцы, вцепившиеся в локти, как собачьи челюсти в свежую кость. Затягивает на крепких запястьях ремни. Широкие, прочные, чёрные и пахнущие новой кожей. Изнутри браслеты с мягкой подбивкой, соединяются разъёмным креплением и предназначались изначально совсем не этим рукам. Марк защелкивает карабин, ряспрямляя руки Айва за спиной. Они почти одного роста. Розенштейн ниже на каких-то жалких три сантиметра. Эта разница не заметна, когда прижимаешься к спине любимого мужчины, чувствуешь, как молитвенно сложенные ладони вминаются в пах, продавливают давно налившийся кровью член сквозь три слоя ткани. Марк о свою бесценную, богоподобную игрушку трётся, позабыв о свисающих до самого пола ремнях, о своём пальто, которое так и не снял. О городе, который ошарашенно смотрит на них сквозь стекла бесконечных окон. Обнимает свою тульпу поперек груди. С нажимом лижет от плеча до уха через всю шею, неосознанно находя пальцами старый рубец на животе, чтобы гладить его по стотысячному кругу, извиняясь за содеянное без тени раскаяния. Айхенвальд молчит. Прогибается под прикосновениями, поглаживает пальцами бугрящийся эрекцией пах своего кукловода. Тяжело дышит и склоняет голову на бок, чтобы было удобнее присасываться к тёплой коже под ухом. — У тебя завтра смена начинается в семнадцать? — Еле уговорив себя оторваться, шепчет над плечом хирурга-травматолога Марк. График своего обожаемого Айва он знает лучше него самого. — Да. Две плановые операции. Одна на восстановление голеностопа, вторая потяжелее. Реконструкция шейки бёдра. Это Марк тоже знает, но кивает удовлетворенно. Поощрительно гладит партнера по заднице, сминая упругие мышцы под белым хлопком. Ремни. Сложная перевязь, стягивающая руки от запястий до плечевых суставов чёрными ободами. Пряжки-кольца-крючки. Ошейник отдельно. За ним приходится вернуться к сумке, чтобы надеть на замершего в ожидании Айхенвальда. Тот так и стоит со спущенными штанами и полуулыбкой на губах. Спокойный и расслабленный. Следит за Марком искоса, словно ему кто-то запретил смотреть прямо. Но Розенштейну нравится. Это почти флирт. Быть в фокусе внимания любимого — потрясающе. Внутри всё переворачивается и вскипает пузырями расплавленного пластика, налипает на рёбра обжигающей плёнкой предвкушения, испепеляет последние, давно ненужные границы и предрассудки. Ремень поперёк груди. У Айва фигура скандинавского божества. Под одеждой сложно заметить. Мышцы не бугрятся надутыми гелием шариками. Тело не кажется искусственным. Его лепили годами не для эстетического удовольствия. Для работы. Чтобы стоять сутками над операционным столом, чтобы руки сохраняли точность и безукоризненность движений. Марк поправляет чёрную ленту кожи так, чтобы металлические кольца были вдавлены вокруг сосков Айхенвальда. Осторожно поглаживает бледно-розовые узелки, заставляя их стать острее и твёрже. Айв отзывчиво вздрагивает, втягивает воздух сквозь зубы, смотрит вопросительно. Кажется, ему хочется большего. Кажется, Марк не собирается никуда спешить. — Зажимы или вибрация? — светским тоном интересуется Розенштейн и заливисто хохочет, когда блондин открыл рот, чтобы ответить, сжимает его левый сосок и выкручивает, превращая внятные слова в нечленораздельное шипение с редкими вкраплениями гортанного «шайзе!». — М… Айви, кто тут у нас такой чувствительный? Не дрочил без меня? Берег всё до момента нашего воссоединения? Марк липнет к окольцованной первым ремнём груди и заглядывает в подернутые поволокой возбуждения глаза. Он прекрасен. С зачесанными назад светлыми волосами, фактурным лицом и сжатыми до скрипа челюстями. Видеть его таким имеет право только Розенштейн. Для всех остальных герр Айхенвальд — бесчувственная глыба, способная только безукоризненно работать. Идеальный врач. Любящий сын. Успешный исследователь. Социопат и извращенец. Который год за годом держал в стальной хватке не настолько хладнокровного и высокоорганизованного Марка, не давая пуститься во все тяжкие, выплеснуть свою паранойю и жестокость на окружающих. Марк затягивает ремни на талии Айварса. Смысла в них немного. Это скорее для красоты. Марку нравятся корсеты, чулки и подвязки. Нравится кружево и запах женских духов на собственном теле. В день, когда они переберутся в Цюрих, он заставит Айварса надеть бельё невесты. После номера для молодожёнов это неизбежно. Собственные злодейские планы заставляют улыбаться шире и действовать быстрей. Марк стаскивает с партнёра бельё, на миг зависая перед обнаженной красотой. Крупный светлый член смотрит на него глянцево-лаковой головкой, слезится вязкими капельками с уретры. Их бы слизать. Вобрать горячий ствол в пасть и пропустить глубоко в глотку, надеваясь на эрекцию любимого, как перчатка. Но у них сейчас другое распределение ролей. Поэтому желание Айварса прямо перед своим носом Марк игнорирует. Расшнуровывает его ботинки, окончательно избавляя от скомканной у щиколоток одежды, и затягивает оставшуюся ременную перевязь на бёдрах и икрах. Пара широких браслетов на лодыжках — последний штрих. Упакованного в хитроумную конструкцию мужчину, поддев пальцами за кольцо на ошейнике, Марк ведёт к стальной колонне в углу комнаты. Белый каркас тянется вверх, там упирается в несущую конструкцию балок, на которых держится стеклянный потолок. Ажурный металл выкрашен в цвет слоновой кости, невесом и прекрасно послужит его целям. Розенштейн бросает сумку у ног прижатого спиной к колонне мужчины, улыбаясь командует: — На колени! И когда получает желаемую реакцию, достаёт из сумки бухту ярко-алой верёвки. Теперь Марк методичен и деловит. Давит на затылок Айварса, вынуждая наклониться вперёд, почти впечатывая лбом в доски паркета. Поза жертвенного ягнёнка. Айхенвальду не идет. Но задница смотрится восхитительно. Задница и сложенные ладонями внутрь кисти. Розенштейн протягивает один конец верёвки через кольцо на ошейнике сзади, через все крепления на ремнях, стягивающие мускулистые светлокожие руки, и завязывает на кольце карабина, которым стянуты запястья его любимого чудовища. Верёвка длинная, и второй конец продевать через отверстия металлической колонны приходится долго. Тянуть за красную пуповину, словно он рыбак и вытаскивает из пучины свой самый важный и значимый улов. На последнем рывке Марк Айварса выравнивает, прижимает затылком к ребру колонны, пятками к стеклу. Марк почти уверен, что Айхенвальд ухватился за стальной угол, к которому его привязали, словно это позорный столб. И сейчас великолепного хирурга закидают тухлыми яйцами и всыплют просоленных плетей. Мысль о яйцах заставляет улыбаться шире. — Ну так что, любовь моя, как ты снимал напряжение всё это время без меня? Айварс всё ещё спокоен. Смотрит снизу вверх, пока Марк гладит пшенично-светлые волосы, ероша кончиками пальцев классическую укладку. — Юргена по матам катал. Он единственный кто выдерживает мой темп и полный контакт. А вот голос у Айва охрип и выдаёт с головой. Даже сильнее стенобитной эрекции. Голос и едва уловимый румянец на щеках. Мелкими светлыми пятнышками. Призрачные веснушки. Незаметные и непонятно от кого унаследованные. Они похожи на крошки клубничной глазури. Проведи пальцами, останутся на подушечках липкой патокой. — Ох уж этот Юрген. Не знал бы, что вы точно не трахаетесь, давно бы выпотрошил! По привычке скорее ворчит. По привычке и чтобы увидеть, как Айв улыбается, потираясь макушкой о его руку. Полностью обнажённый, обездвиженный, не способный даже подрочить себе, пока Розенштейн не смилостивится. Он сейчас открыт и беззащитен. Бери и делай всё, что захотелось. — Брось. Он давно не интересуется ничем, кроме своих цифр и сумасшедших проектов. Совершенно неебабельный индивид. Даже в отрыве от того, что у нас с тобой договор. И нарушать его было бы очень глупо. Оправдываться Айв не умеет. Стадию, когда Марк порывался прирезать любого в их окружении за попытку прикоснуться к своей святыне, они давно прошли. Но как приятно слышать подтверждение их пакта о сумасшествии. Как остро-интимно смотреть на Айварса, сжав в кулаке светлые волосы, запрокинув голову вверх, себе навстречу, чтобы целовать обветренные губы до зудящей на подкорке потребности взять его прямо сейчас. Усадить на свои колени. Заполнить рывком, без подготовки и трахать, пока не забьётся в припадке экстаза, выламывая связанные ремнями руки. — Хороший, — разорвав поцелуй, хвалит свою жертву Марк. — Заслужил за это подарок. Тебе понравится! Марк совсем не уверен. Но обещает. Отворачивается, чтобы снять с себя пальто, чёрный с вышитыми синими перьями жилет. Расстегнуть запонки в виде остроконечных сапфировых звёздочек и вытащить полы чёрной рубашки из брюк. Он разнузданно и предвкушающе ухмыляется, пока ищет в сумке коробку. Купленные для себя игрушки теперь кажутся манной небесной. Не иначе он стал Сибиллой на тот короткий час, когда выбирал в онлайн магазине приблуды для интимных утех. Розенштейн никогда толком не знал, что понравится Айву. Постоянно тащил в их постель что-то новое. На пробу. В надежде, что откроет ещё один кинк своего обожаемого чудовища. Коробка матово-черная, без надписей и обозначений. Марк не любил эти кричащие этикетки. Ему заказы всегда перепаковывали в концептуально-черный картон. — Выпьешь? Предлагает милостиво, прихватив бутылку шампанского за холодное горлышко. Айв кивает и запрокидывает голову. Тянется губами к тёмному стеклу. Пить шампанское из горла, стоя на коленях и связанным — так себе затея. Оно пенится и стекает по подбородку. Айхенвальд умудряется сделать несколько больших глотков, прежде чем Марк перестаёт вливать алкоголь в его губы и присасывается к нему сам. Повторить, пока не надоест. Они почти ополовинили бутылку, когда Розенштейн оставляет шампанское в покое и приседает на корточки рядом со связанным телом. У Айва стоит, словно доктор Айхенвальд успел чего-то такого возбуждающе-запрещённого накатить. То ли настолько соскучился, то ли в этой глыбе спокойствия тоже сидит толика мазохиста, ловящего кайф от неудобной унизительной позы, от начавших затекать мышц и предчувствия того, что с ним сделают дальше. Марк ищет в кармане тюбик смазки, прихваченный на случай, если они не дотерпят до дома. Выковыривает из коробки силиконовую игрушку, состоящую из виброкольца и пробки с механической начинкой. Смазывает всё это, не поднимая глаз на замершего рядом мужчину. Марк и так знает, что Айв следит за каждым его движением. — Ноги шире расставь! — Короткий приказ, в ответ на который Айхенвальд раскрывается в бесстыдном жесте шлюхи-вуайеристки, привыкшей демонстрировать себя по первому зову. Ошейник и притороченные к колонне руки не пускают прогнуться сильнее. Душат при попытке податься вперёд и выпятить украшенный пульсирующей эрекцией пах. Марк мажет скользкими пальцами по промежности, сразу под яйцами. Ныряет чуть ниже, проталкивая фаланги в сжатое неподатливое отверстие. Анус обхватывает кольцом. Тугой и жадный. Надо бы попросить расслабиться, но вряд ли мужчина, изогнувшийся в неестественной позе и тяжело дышащий сквозь перетянувший глотку ошейник, способен на это. Кольцо прокатывается по торчащему вертикально вверх члену. Перехватывает у основания, мешая оттоку крови из пещеристого тела. Долго такую игрушку использовать не стоит -вредно. Но в качестве аперитива — вполне. Две полоски силикона от кольца вниз к пробке. Мошонка провисает в глянцевом обрамлении. Марк гладит и перекатывает поджавшиеся яйца в кожистом мешочке, перед тем, как надавить конусообразной пробкой на блестящее от смазки отверстие. Игрушка не особо крупная, но длиннее стандартной пробки, которой они обычно пользовались, растягивая Марка. У основания силикон собран гармошкой, более массивное навершие после включения будет вибрировать, нагреваться и выписывать круги, вполне самостоятельно трахая его драгоценного Айварса. Вместо Марка. Полупридушенный Айв хрипит и стонет, когда игрушка погружается в него неумолимо и плавно. Рывком разводит в стороны колени, насколько это возможно. Вздрагивает напряжённый до нервной испарины пресс, перечеркнутый ремнями. Вздрагивает перехваченный силиконовым кольцом член. Дрожат полуприкрытые песочно-серые ресницы. Марк нажимает на кнопку, запуская адскую машинку. Вибрация с жужжанием плотоядных шершней пронзает пленное тело. Айхенвальд вскрикивает, почти переламываясь пополам. Вскидывает бёдра, пытаясь инстинктивно уйти от новых ощущений. Ему бы дать время привыкнуть и постепенно нарастить темп, но Марк с садисткой ухмылкой врубает на максимум сразу, добавляя к вибрации толчки и вращение головкой пробки внутри неподготовленного ануса. Единственная уступка благоразумию — Розенштейн давит на живот своей жертвы, вынуждая прижаться задницей к холодной металлической колоне, пока Айв не отъехал в обморок от нехватки кислорода, самостоятельно себя придушив. — Наслаждайся, дорогой, — мурлычет в мокрое от шампанского и пота лицо Марк, встав, с силой потянув за растрёпанные волосы, запрокидывая светлую голову себе на руку и любуясь совершенно уплывшим невменяемым взглядом. Сейчас внутри Айва должно быть очень горячо и полно. Вибратор трахает его в размеренном и частом ритме, рассылая по телу незнакомые сигналы. — Кончить, правда, пока не сможешь. Но это ведь ничего? — Обманчиво ласковым голосом, почти прикасаясь губами к губам, следя за каждым движением светлых ресниц связанного, спрашивает с явным намеком на правильный ответ. — Конечно, Мар, я подожду тебя. — Покорно соглашается Айхенвальд, тонко чувствуя, чего именно от него ждут, и давая это без возражений. Чуткий и покладистый, словно за эти две недели ему сменили прошивку. Айварс Айхенвальд, версия 2.0. Расширенный функционал. А теперь и анал будет расширенным. — У-умница! — тянет Марк, так и не решившись поцеловать замершие в сантиметре губы. Он возвращается к сумке и шампанскому. Подтягивает поближе к колонне колченогое антикварное кресло в духе Людовика. Садится, взбалтывая остатки шампанского в бутылке, любуется делом своих рук. Айв на коленях — то еще зрелище. По обе стороны от него — панорамные окна-стены. На улице день. Где-то за их спинами солнце только начало погружаться в прорезь горизонта, выдавливая на небосвод оранжево-алый ихор заката. Его ещё не очень видно. Только шпили кафедрального собора золотятся предвкушением грядущей темноты. Только асфальтово-серый Рейн шелестит мелкими чешуйками бликов-искорок на волнах. Айварс выглядит выставленным на обозрение всего города экспонатом. Кажется, дома и соборы, офисные здания и расчерченные аллеями парки с любопытством глазеют на них. Ловят в зеркальца окон опоясанную чёрными ремнями фигуру пленника. Каждый вздох трапециевидной грудной клетки. Попытки широких рёбер растянуть кожаные путы, вдохнуть глубже, втянуть больше воздуха в лёгкие. Спустя недолгое время Айв уже откровенно стонет и непрерывно ерзает коленями по паркету. Марк почти допил шампанское. Он делает последний глоток и выпускает из пальцев тяжёлую бутылку. Идёт к оставленному на произвол судьбы и трахательной машинки мужчине. Задумчиво рассматривает его, ловя полный мольбы взгляд. «Сделай хоть что-нибудь!» — кричат льдисто-голубые глаза герра Айхенвальда, и Марк опускается перед ним на колени. На колени и тут же сгибается в поклоне, как перед идолом. Вбирает в рот стоящий колом член. В рот, полный шампанского, которое щиплет за язык и колет иголками углекислоты небо. Чувствительную головку перевозбужденного органа тоже колет. Марк вбирает неглубоко, иначе захлебнется. Водит по уздечке языком, наслаждаясь стонами и полными удивления вскриками над собой. Игры с едой и напитками — это не то, чем они обычно занимаются. Айв даже свечи в постель не приносил, чтобы написать на груди своего послушного, выдрессированного, как цирковое животное, партнёра что-то на латыни. Айв рационален. Он фиксирует своего неизменного партнёра поудобнее и делает так, как нравится им обоим. Не рискуя схлопотать аллергию или поджечь постель. Даже условно-опасные практики его не интересуют. А вот Марку нравится нарушать правила. По крайней мере, те, которые ему разрешает нарушать голубоглазый бог. Розенштейн проглатывает шампанское и вслед за ним заглатывает член любовника уже всерьёз. По самые гланды и чуточку дальше. Чтобы давиться массивной головкой и чувствовать рефлекторные слезы в уголках глаз. Выглядит он сейчас наверняка на миллион. С откляченной задницей, полностью одетый и на коленях перед жертвой, которой, по идее, полагалось бы скулить и выпрашивать поощрение. А оказалось, хватает одного просительного взгляда Айварса, чтобы Марк наделся на его эрекцию глоткой и вилял хвостом от удовольствия как сучка, принимая его на всю длину. Благо играть в эту привычную игру можно долго. Айв подмахивает бёдрами, втрахиваясь поглубже в умелую глотку. Но кончить не сможет, пока ему не разрешат. Наигравшись, Марк встаёт, чтобы прямо перед лицом любовника расстегнуть ширинку и, вытащив длинный обрезанный член, провести по нему рукой, демонстрируя себя, оглаживая от основания до тёмной головки. — Хочешь? — покрасневшими и блестящими от слюны после минета губами спрашивает Розенштейн. Интерес вовсе не академический. Айварс никогда не испытывал особой тяги сосать, в отличии от Розенштейна. Ему-то делать это откровенно нравится. Особенно, когда Айв впечатывает затылком в матрас и безжалостно трахает в глотку в удобном для себя ритме. Чувствовать полную беззащитность перед возлюбленным Айвом Марку необходимо. Чтобы из раза в раз, не обнаружив на себе ни лишних увечий, ни презрения в обращении партнёра после, убеждаться, что он именно тот, кого всегда искал и кого пришлось приручать через боль и насилие. Но сейчас у них другие правила. Сейчас Айв ничего не контролирует, даже собственный оргазм. Ему может понравиться чувствовать пульсацию наполненных кровью сосудов под кожей фаллоса на своём языке. — Да… — томно шепчет Айхенвальд, подтверждая догадки своего экзекутора. Ну или Айварс слишком хорошо его знает. Прочитал, просчитал и теперь даёт то, чего от него хотят. Разница невелика. Марк не собирается отказываться от подарка. Он отвязывает верёвку, пропущенную через колонну, позволяет Айварсу осесть на пол, когда натяжение поводка ослабевает. А потом, прихватив алую пуповину, возвращается к креслу, чтобы развалиться в нём, широко расставив колени, выставив торчащий из ширинки член на обозрение связанного партнёра, всё ещё замершего в углу между двух прозрачных стен. — Давай, Айви, иди ко мне, если хочешь. Иллюзия выбора — это всегда так прекрасно. Айварс встаёт, мучительно морщась. Пробка в нём точно добавляет незабываемых ощущений к каждому шагу. Верёвка, протянутая через кольцо в ошейнике и крепления на руках, натягивается и с тихим шорохом скользит по каркасу колоны. Марк позволяет алой нити утекать из пальцев. Пока Айварс приближается, шаг за шагом. Любуется, как горячая смазка стекает по внутренней стороне его бёдер, а член вздрагивает при каждом шаге, раскачивается маятником, блестящий от Марковой слюны. Кажется, Айхенвальд прошёл сотню километров, а не несколько шагов. Перед креслом он падает на колени с глухим стоном облегчения и укладывает голову Марку на бедро, тяжело и хрипло дыша. — Ты же знаешь, что я люблю тебя больше жизни? — интересуется маниакально-восторженный Розенштейн. Признания не входили в их привычное поведение, как и смена ролей, игры с едой и полноценный садизм. На самом деле Айв был самым бережным партнёром, с которым Марку приходилось трахаться. Возможно, потому, что Айварс за его задницу никому не платил. И сейчас, поглаживая влажную от пота щеку мужчины костяшками пальцев, Марк не может отделаться от ощущения, что ломает систему и что это не пройдёт бесследно. Но остановиться уже не может. Это сильнее его. Всегда было сильнее. — Знаю! — хрипит Айварс и подается вперед, обхватывает губами его член. Худший минет в жизни Марка. С постоянно задевающими член зубами, кашлем и ощутимыми позывами к рвоте, когда Айв забывается, берёт слишком глубоко и массивный орган заезжает глубже, чем надо бы. Но Марк не променял бы это на ночь с лучшей шлюхой Амстердама. Да он час игры в шахматы с Айвом не променял бы на всех шлюх мира. И сейчас, вдоволь налюбовавшись потугами любимого отсосать без рук, обхватывает его голову ладонями и снимает с себя, чтобы слизать с его неба собственный вкус в выматывающем поцелуе. Благодарственный и жадный поцелуй этот получается глубоким, как сон коматозника. Препарирующим, словно ланцет. Соленым. Бесстыдным. Говорящим больше, чем любое признание. Они сталкиваются языками, сплетаются дыханиями и тонут друг в друге. — Пора, — шепчет, едва разомкнув их губы Марк. — Вытащить из тебя это. И тянется к паху пленника, рывком увлекая того с пола на свои колени. Кресло достаточно широкое, чтоб Айв вжал колени в гобеленную ткань по обе стороны от бёдер Марка. Оставленная на подлокотнике верёвка пока не мешает блондину льнуть к груди Розенштейна в чёрной рубашке, требовательно тыкаться стояком ему в пупок, пока нейрохирург вытаскивает из настрадавшейся задницы неутомимо жужжащую игрушку. Опасения, что Айв кончит, едва с его члена будет снято кольцо, заставляют Марка начать именно с пробки. Без неё дырка на ощупь кажется податливой и готовой. Так что, выбросив игрушку, мужчина укладывает ладони на бёдра Айварса. Хватается за ремни, тянет вниз, усаживая покрытого испариной Айхенвальда на себя. Медленно и неумолимо. Достаточно лишь слегка двинуть тазом, находя головкой отверстие, и дальше Айв всё делает сам. Опускается на вставленный в его задницу член, послушно в себя принимая сразу и весь. Выгибается, вцепившись заведенными за спину руками в колени Марка. Глухо стонет на одной протяжной ноте от ощущения наполненности и распирающей боли. Разница размеров пробки и настоящего члена слишком велика. Зато внутри его возлюбленного тесно и липко-жарко-непередаваемо. Гладкие стенки нехотя принимают, обхватывают и сжимают рефлекторным сокращением мускулатуры. —Ма-ар… — хрипит его богоравное чудовище, запрокинув голову. Марк впивается укусом-поцелуем в подставленный кадык и двигает бёдрами навстречу, засаживая до упора так, что яйца ударяются о влажные от смазки ягодицы. Время нежности прошло. Марк с оттягом и жадно трахает. Забирает всё, что ему предложили. Входит на всю длину, зафиксировав жертву, вцепившись в жёсткую перевязь ремней. Забирает прямо изо рта дыхание, состоящие из хрипов и стонов. Забирает себе всего бледно-палевого: с глазами из прозрачной лазури, с руками проклятого Асклепия. Всего этого восхитительно скроенного монстра. За полшага от разрядки Марк вспоминает про верёвку и, отпустив бёдра своей жертвы, наматывает на кулак красный канат. Натягивает. Медленно. Пока шнур не вынуждает оседлавшего Розенштейна мужчину выпрямиться и отклониться назад. Так, что ещё немного и он упадёт на пол. Или удавится в попытке насадиться растраханным анусом на член поглубже. Ошейник передавливает горло сразу под кадыком. Балансируя на самой грани желания кончить и эротической асфиксии, Айв двигается как заведенный. Вверх-вниз, словно сам он машина и лишен всего человеческого. Хрипит, шипит изгоняемым демоном и продолжает остервенело насаживаться на член своего партнёра в безудержной гонке с кислородным голоданием. Марк бы ему помог, подрочил или чуть ослабил натяжение верёвки. Но он сам едва держится, стонет сквозь сжатые зубы. Контролирует только давление поводка кое-как и частоту поверхностного дыхания партнёра, чтобы не навредить и не довести до обморока. Пока Айв скачет на члене, словно рождён был только для этого: быть выебанным собственным подопечным, подконтрольным и взращённым демоном. Демоном, который им одержим. Айварс гортанно вскрикивает и кончает, насадившись на член Марка по самые яйца. Розенштейн изливается внутрь призывно пульсирующей кишки, доведённый одним этим блядским бесстыдным выкриком и видом перламутрового семени на чёрной ткани своей рубашки. Айв умудряется обкончать ему всю грудь и попасть на гладко выбритую щеку под довольно прищуренным глазом. Получив свободу от поводка, который Марк стряхивает с руки тут же, Айхенвальд валится на липкую от спермы грудь и хрипит, как загнанная лошадь в шею любовника. Племенной жеребец. Светлая грива, сильное тело, длинные стройные ноги и сучий характер. Марк гладит по спине своё северное чудо, время от времени легонько толкаясь в залитое семенем нутро. Там свободно и горячо. Всё ещё пульсирует, вторя бешеному сердцебиению в груди Айхенвальда. — У тебя талант. Ты знаешь? — Шепчет во влажный от пота висок Марк. — Так принимать в себя… такой приятный внутри. Я и забыл, как в тебе потрясающе хорошо, любовь моя! Бессмысленный, полный истомы лепет. Беспорядочные прикосновения повсюду куда может дотянуться. Марк даже между ягодиц партнёра лезет, ощупывает точку их соединения, поглаживая припухшие края ануса. В ответ на такую бесстыдную ласку Айварс вздрагивает, приподнимает голову, чтобы посмотреть в глаза Розенштейна. Гудроново-черные и полные фанатичного обожания. Стандартный набор. Вот это у них не меняется, что бы ни происходило вокруг. На редких совместных операциях медсестры и аспиранты краснели, как при коллективном просмотре порно, едва замечали, какими глазами на Айхенвальда смотрит нейрохирург. — Давай переместим тебя в более подходящее место, Айви, — бормочет Марк сам себе, не надеясь быть услышанным и понятым уплывшим в послеоргазменную негу партнером. Рывком встаёт. Удерживать массивное тело Айварса под ягодицы тяжело. Он весит порядком и не может помочь, обхватив руками за шею. Просто расслабленно позволяет тащить себя, уложив голову на плечо. За ними тянется верёвка, медленно выскальзывает из конструкции колонны, прочерчивает траекторию движения Марка по спальне, как карандашная линия от точки Б в точку А. К кровати для молодожёнов. Марк бросает разомлевшее тело любовника на светлое покрывало. Айхенвальд падает на связанные за спиной руки. Ему, наверное, больно, потому что мужчина выгибается и стонет сквозь зубы. Из его ануса течёт на гладкую золотисто-бежевую ткань. Белёсые капли из растянутого очка на дорогой ткани темнеют. Покрасневшие колени, которым мужчина елозил по паркету, разведены широко. Свежие отметины на шее от слишком пылких поцелуев сорвавшегося с цепи Марка нальются цветом только к утру. Первые из многих. Ему можно всё. Здесь и сейчас запретов больше не существует. Марк забирается с ногами на кровать. Тащит свою жертву выше, к резному изголовью. Мажет мокрым членом по ремням на животе и гладкой коже между ними, седлая бедра Айварса, чтобы вжать его квадратными плечами в подушки, отороченные бахромой. Золото его волос сверкает влажными завитками ярче любой парчи. Хочется запустить пальцы в пропитанные потом пряди и потянуть с силой. Розенштейн не видит ни единой причины себе в этом отказывать. Целует и потирается членом о полуопавший Айварсов. Размазывает по его груди его же сперму, не успевшую подсохнуть на расхристанной рубашке. Целует, забираясь языком всё глубже, забирая себе хриплые выдохи и жадные вдохи с присвистом. Опять. Распаляет и распаляется, не давая передышки ни ему, ни себе. Незачем. Карабины на стягивающих щиколотки браслетах, достаточно широкие, чтобы зацепить их за кольца на бедренных ремнях. Пятками к ягодицам. Натертые красные колени развести как можно шире. Где-то в сумке есть раздвижная металлическая штанга, к которой тоже можно приковать ноги своего чуда, не давая свести их вместе и раскрывая пленённое тело, как кремниевую ракушку настежь. Но зачем, если так тоже хорошо? И можно накрыть ладонями алеющие коленные чашечки, гадая, посинеют ли до завтра эти отметины или просто сойдут? Внутрь Марк входит легко, направляя себя одной рукой и сразу срываясь в безжалостный, изматывающий ритм. Давит на впечатанное в матрас тело всем своим весом. Втрахивает его до скрипа скрытых пружин и жалобного треска наложенных в самом начале их договора печатей. Айварс сегодня непривычно громкий. Кричит и стонет. Давится собственным языком. Словно оказавшись скованным и лишённым права выбора, он наконец-то себя отпустил. Позволил слабость наслаждаться происходящим и вскидывать бедра навстречу толчкам, упираясь в матрас сплетёнными в замок кистями. Внутри него становится тесно. Потому что широкоплечий, вочеловеченный йотун напряжён, как вольфрамовая нить, сквозь которую пропустили сто тысяч вольт. Он звенит и вздрагивает под обручами контрастно-черных ремней, корчится от смеси удовольствия, боли и бессилия, чувствуя, как горит всё внутри, почти обугливаясь, почти воспламеняясь от непрерывного трения. С нажимом, рывками, всё глубже. Размашисто, наотмашь, как пощёчина всему, что они делали раньше. Марк успевает приподняться на одной руке и пережать готовый вновь излиться член у основания. Айварсов член. Не свой. Жертву, разложенную поверх скомканных полотенец, Марк продолжает трахать всё в том же ритме, выбивая из необъятной груди жалобный скулёж и нечленораздельное бормотание. Плевать! Это только начало! Вся ночь впереди! Эта мысль заставляет кончить. И Марк выплескивается внутрь. Опять вгоняя массивную головку до упора внутрь и добавляя в и без того чавкающую от семени кишку ещё порцию кипящей влаги. — Какой же ты узкий, когда хочешь кончить и не можешь! — Восхищённо шепчет над ритмично вздымающейся грудью пленника Марк. Всё ещё держит набухший пульсирующий член, как опасную ядовитую змею, не давая ужалить. Вместо этого жалит сам. Языком по бледным соскам в кольцах холодного металла. Потом по ним же зубами. Вслушиваясь в стоны любимого. Вылавливая между всхлипами собственное имя, расщепленное на слоги и отдельные звуки. Айв зовёт его как спасение. Как неизбежную кару. Зовёт и мечется, то ли подставляясь под зубы и поцелуи, то ли стараясь их избежать. Стоило перевернуть Айва мордой в подушку, как он привстает на коленях, выпячивая бледные ягодицы выше головы. Марк задумчиво трахает его пальцами, проталкивая в покрасневшую дырку сразу три и стараясь их развести в стороны, чтобы полюбоваться, как оттуда вниз по мошонке течёт вязкая светлая жидкость. — Ещё… — просит Айхенвальд, не открывая глаз, прорисованный рубленым профилем на фоне подушки. — Дай мне ещё Мар… И не важно, чего там ещё хочет поплывший доктор Зло. Ещё спермы или ещё пальцев, которые его растягивают, неторопливо трахая на всё уже готовую дырку. Его блондинистая Айви выносливая и эластичная. С ним можно не церемониться. С таким задранным выше стратосферы болевым порогом Айхенвальда можно избивать, сечь и пытать, как вздумается. Особенно если сам разрешил. Можно. Но не хочется. Хочется другого. И Марк, ведомый чем-то, застрявшим глубоко под рёбрами, как шрапнель, целует бледную ягодицу. Вылизывает и покусывает солоноватую от пота кожу. Прокручивает внутри горячего плена пальцы и давит на простату, массируя кончиками пальцев вспухший бугорок железы. Наблюдать, как ритмично сокращается сфинктер в такт выплескам спермы, брызгающей на покрывало — незабываемое зрелище. Марк с полоумной ухмылкой выдаивает всё до последней капли, сцеживая удовольствие любимого, словно золотую тинктуру, едва сдерживая желание собрать белесую лужицу между его ног языком. Но собственное вновь накатившее возбуждение вынуждает действовать совсем по-другому. Идеальное сочетание. В этот раз Марк кончить не сможет долго. А его сокровище после второго оргазма разомлевший, чувствительный и вязкий, как древесная смола. Марк распускает ремни на его руках. Размыкает браслеты и переворачивает мужчину задницей в лужу ещё горячего семени. Деловито крепит к кольцам на левом наруче верёвку. Привязывает руки Айхенвальда к изголовью кровати. Проверяет, надёжно ли обездвижен партнёр. И только после этого становится на колени между его разведённых ног. — Не засыпай, крошка Айви! Тебе ещё рано отключаться… — зовет, добиваясь от Айхенвальда почти осмысленного взгляда. Только после этого приподнимает его бёдра и, потянув на себя, входит. Так легко и правильно, словно они занимались этим вечность. Айхенвальд мучительно стонет. Внутри него всё чувствительно донельзя, и эта пытка на грани агонии и кайфа потрошит до обнажённых звериных инстинктов. Опустошает. Остаётся только черноглазое лицо-маска на фоне медленно темнеющего неба за створкой стеклянной шкатулки, в которой они заперты, как пара ядовитых жуков. День угасает, меркнет под натиском рвущегося из груди Розенштейна пламени. Кажется, это именно оно, а не солнце отбрасывает на панораму города за окнами-стенами пылающие отблески. Кажется, Айварса берёт не человек, а ветхозаветный кошмар из тех, кто нашептывали вещие сны Навуходоносору. Марк никак не может успокоиться. Останавливается ненадолго, кончая и заставляя кончать свою жертву. Вертит им, перевязывает верёвками и щёлкает металлом креплений. Доводит до исступления, в какой-то миг срываясь на беспорядочные признания из губ в губы. Затыкает свою пенящуюся горящей серой любовь кожей Айварса и мучительными стонами. Сжимает, вжимается, грызет и целует до боли, оставляя на коже следы, как клейма. Преклоняется перед ним и потрошит, даже когда им кончать уже нечем, а тело выворачивает в судорогах, похожих на медленное умирание сухих оргазмов. Безумие длится. Безумие стирает ощущение времени и превращает их тела в сейсмические датчики, в медиаторы и обнажённые нейроны, плавающие в питательном веществе. Они созданы только чтобы воспринимать и передавать сигналы. Не более. Они существуют, чтобы чувствовать друг друга, даже когда каждая клетка горит и корчится, агонизирует, не способная правильно реагировать на раздражители. Но они сделают это еще пару раз, просто потому, что не могут остановиться. Айварсу кажется, он на время теряет сознание. Или просто совсем теряется в оставляющих пунцовые отметины поцелуях и попытке Марка дотрахать его полуопавшим членом непонятно до чего. До инсульта? Очень зря старается. Кровеносные сосуды у Айхенвальда на удивление прочные. Чего не скажешь о заднице. Кажется, такого испытания наложенные тем странным ветеринаром швы не заслужили. Они, конечно, держатся, но выяснилось: спайки и рубцы внутри растянутого ануса странно чувствительные, особенно если заменить нормальную смазку семенем, которым Марк его всю ночь накачивал, словно они дружно решили завести наследника, презрев собственную физиологию и законы природы. Сознание с трудом регистрирует окружающее: полное отсутствие ремней и тянущую боль на их месте. Жжение в растянутой дырке, и сизые предутренние сумерки за окном. Айварс рассеянно смотрит, как на горизонте, подсвечивая молчаливый обелиск собора, словно свежим ожогом, распухает рассвет. Застенчиво-розовый, как кружевная сорочка, в которой Марк временами любит встречать его с ночных смен. Эта сорочка — молчаливый сигнал. Значит, его ручной убийца, насильник и психопат, соскучился по нежности, и его надлежит выцеловывать, как томную барышню, уговаривать расставить свои прекрасные ножки в винтажных шёлковых чулках и допустить к телу, брать его по капельке, нежно потирая большим пальцем головку неприлично массивного члена сквозь кружевное бельё. Марк та ещё ходячая энциклопедия извращений. Марк жмётся к нему сейчас, жарко дышит в шею. Марк неправдоподобно тих и безмолвен после их марафона. Хотя точно не спит. Это легко подтвердить, чуть повернув голову. Айв натыкается на воспаленно-больные глаза. В них столько тоски и муки, что это внезапно бьёт под дых сильнее, чем Юрген на самых зверских тренировках, и скручивает нервы в дрожащие жгуты. Что он пропустил, пока они трахались? — Что? — спрашивает Айв тревожно. — Я… — голосом Марка, с его картавостью и придыханиями можно пытать людей. Айв, правда, не понимает, как его пациенты не кончают под вдумчивые беседы о саркомах и трепанациях. Сейчас Розенштейн так сильно напоминает себя в день их воссоединения, что кажется: вот появится в его руках скальпель, и они начнут по новой. Но нет. Есть только татуировка на жилистом предплечье и тревога размером с Тартар. Айварс накрывает чернильный рисунок ладонью, перекатившись на бок, заглядывает в черничные глаза своего кармического наказания. Тело вопит и сигналит о своей неготовности к любому движению. Между ног противно-липко-мокро и незнакомо горит. Но это все мелочи. Это все бессмысленно, пока на лице Марка ТАКОЕ выражение. — Я переборщил. Ты доверился мне, а я… не смог остановиться вовремя, — заканчивает замогильным тоном Розенштейн. Он обнажен. Волосы разметались тяжелыми волнами. Он обнажен, и не столь физически, сколько совсем по-другому. Он наг и уязвимо заглядывает в глаза Айварса, несмело тянется пальцами к его соску, вокруг которого отпечатки зубов давно налились багрово-синей краской, расцвели, как орхидея, приманивая насыщенным цветом и нежной сердцевиной желающих поживиться нектаром. Айв догадывается, как сейчас выглядит. Как жертва из криминальных новостей. Чувствует, что вряд ли сможет держать в руках скальпель сегодня. Потому что на запястьях, как браслеты, подкожные кровоизлияния, а сухожилия едва ли не пощёлкивают, как шестерёнки, когда он тянется к лицу Марка, чтобы накрыть прохладную щеку ладонью. Погладить подушечкой большого пальца тонкую кожицу под печально виноватым глазом. Вот уж мастер драмы. Айв приблизительно понимает механизм. Марк всё ещё боится его потерять и с присущей себе маниакальностью привязывает, старается пометить и продемонстрировать, насколько в нём нуждается. Потом останавливается и начинает жрать себя чувством вины за содеянное. Они это проходили. Они только о чертовом шраме на животе и инциденте в гараже проговорили сотню тысяч часов. Это не особо помогает. Но Айварс понимает. Он сам давно носит в себе совсем иное чувство вины и привык давить его при первом позыве всплыть на поверхность. — Мне всё понравилось, — максимально уверенно говорит Айв, добавляя тем же не терпящим дискуссий тоном. — У меня к тебе просьба Мар. Он знает, как себя нужно вести с этой гиперэмоциональной тварью. Он любит все его ненормальные замашки и привычки. Как и его всего. Он давно сросся с этим безумцем. Фолио дуо, как сказала бы мамочка. Но, к счастью, Луиза Айхенвальд не в курсе, насколько гармоничные отношения у её единственного отпрыска. — Всё что угодно, Айви, — откликается непривычно притихший Марк. Хотя оно и неудивительно. За эту ночь он накончал маленькое море, чутко позаботившись, чтобы всё оно побывало внутри Айварсовой задницы и вытекло на липкое покрывало концептуально солёным. Притомился, бедняжка. — Я хочу твою фамилию. Можно? — обманчиво беззаботным, будничным тоном. Словно он просит погонять Роллс-Ройс на недельку, вместо своего безликого БМВ. — Что? Марк не ведётся на нейтральный тон. Вскидывается, привстав на локте. Смотрит перепуганно, ошарашенно, недоверчиво. Наверное, придется изъясняться точнее. Под взглядом чернее южной ночи, Айв со стоном от физической муки встает. Ковыряется в сумке, где горкой свалены ремни, фаллоимитаторы, какие-то железки. Мимоходом улыбается такой нехилой подготовке любимого. Он-то всю эту красоту для себя привез. Нужно будет использовать по прямому назначению, когда оклемается. Не зря же подбирал! Мысль проскальзывает по краю сознания, заставляя улыбаться даже когда Айв находит искомое. Зовёт всё ещё пришибленно на него глазеющего нейрохирурга: — Встань! Его каббалистический демон опять послушен и беспрекословно подчиняется. Встаёт на нетвердые ноги рядом с кроватью. Смотрит. Молчит. Ждёт. Пока Айхенвальд опускается на колени. Совершенно неизящно. Постанывая от болезненных ощущений в растраханной заднице и посиневших коленях. Но главное — занять нужную позицию. Протянуть окоченевшему бесу кольцо. Проговорить максимально торжественно: — Марк Розенштейн, согласен ли ты стать моим супругом официально, отныне и до конца наших дней, дать мне свою фамилию, обещание верности и эксклюзивное право трахать друг друга, пока смерть или эректильная дисфункция не помешают нам в этом? Я люблю тебя! Предложение на миллион. Айв в этом уверен. Особенно с учетом того, что кольцо у него в руках точно не помолвочное. И не на палец. Марк берёт силиконовую приблуду дрожащими руками. Сжимает в кулак, явно сражаясь с желанием расплакаться или захохотать. Спустя один удар сердца мужчина бухается на колени, с силой обнимая Айварса, жмется к покрытой багровыми отметинами груди, со всей оставшейся в измученном теле силой влипает в него. Вздрагивает нервно, когда ладони Айхенвальда накрывают напряженные лопатки и с нажимом гладят. — Фамилию, почку, сердце! Всё что захочешь, Айви. Всё что только захочешь… Айхенвальд улыбается, игнорируя ноющие колени и тело, которое молит о пощаде, душе и сне. — Вот только чем тебе фамилия не угодила? Родители вряд ли обрадуются. Ты всё-таки единственный ребёнок. Не стоило знакомить Марка с четой Айхенвальдов, отстранённо, в сотый раз думает Айв, пока его, ну, допустим, жених отстраняется и заглядывает в водянисто-светлые голубые глаза. — У тебя я тоже единственный, нет? — провокационно интересуется и тут же добавляет, не давая вставить ни слова. — Раздражает два «А» подряд. Звучит отвратительно. Всегда бесило. — О… — Марк растерян, счастлив, и наконец-то перестал переживать о последствиях их безумной ночи. Тянет Айварса с пола, помогая подняться на ноги. — Тогда, может, двойную возьмём? В глазах столько затаенной надежды, что Айв сдаётся, даже не начав препираться. — Хорошо, — кивает, опираясь на плечо Розенштейна. — Но твоя первая. Иначе не вижу смысла. — Да-да… — всё так же кивает Марк. — Осторожно, порожек! Они скрываются за дверью ванной под приглушённый смешок Айхенвальда. В этом весь Марк. Не оставить живого места на теле. Вытрахать до потери связи с реальностью и возможности двигаться. Но: «Осторожно порожек, герр Розенштейн-Айхенвальд! На ваших коленях могут быть синяки от животной ебли, но никак не от падения в ванной номера для молодожёнов». Не путать! Его восхитительное чудовище, ласковое и податливое, как свечной воск, набирает им ванну размером с маленький бассейн и не разжимает руки, в которой зажато их «помолвочное» кольцо. Эректильное. Потом будет сложно заменить его настоящим. Но Айварс что-то придумает. Как придумал со скальпелем. Они всегда находят выход. Они всегда друг у друга будут.