Тлеть

      Рональд Билиус Уизли умер двадцать восьмого февраля, тысяча девятьсот восьмидесятого года в без пяти полночь по часам, единственно спокойно работающим в родильном отделении Мунго. Он молчал на руках Молли. Он молчал, когда десятки повторений энервейта пытались его раскачать.       Он совершенно и не думал делать вздоха, когда лёгким круцио запустили сердце.       Чужая душа слишком спокойно вцепилась.       Потому что первого марта, тысяча девятьсот восьмидесятого года, в тринадцать минут бездушный мальчик закричал.       И чужая душа приняла новое имя. ***       У меня было фантомное воспоминание. Без начала или конца, зацепок или лиц. Это всегда было серое утро, с густым запахом земли и травы после дождя. Ещё тёмное. С солнцем только тронувшим границу за пасмурными облаками. Это всегда вились лентами на ветру, глубоко коричневые ветви груш. Сквозь серебро тёмных крон, с промозглым светом моя рука на корзинке плетёной. И в саду, полном жутких кручёных стволов, среди травы холодной яркими пятнами, будто каплями солнца, лежали дикие груши.       Оно рядом стоит с обыденным уже умением ходить, пугает так же невесомо. И чужие волосы из под широкой шляпы, и цвет их начищенной меди, и даже грохот рассыпавшихся из корзины тусклых груш. Воспоминание касается за ушами холодными пальцами, горло обхватывает.       У мамы Молли всегда куча забот. Просыпается всегда до крика петухов, только бы украдкой остаться с личным временем наедине. Проходит по всем комнатам, одеяла подбивает и подушки брошенные с пола на кровать возвращает. И дёргается всегда, стоит её за руку взять. А может, это только от меня. Она гладит особенно как-то по щеке, волосы, взбитые со сна, приглаживает и просит каждый раз: поспи ещё, Ронни. В лоб меня целует. Точно сон наговаривает.       Но мне до жуткого одиноко в доме полном людей.       Я пытаюсь схватить её всякий раз, шёпотом умоляю, что просто посижу рядом. И плетусь за ней, в сонливом утре, в комнату к ней и отцу. В кокон всегда закутывает, улыбается тихой улыбкой. Мне нравится смотреть, как она расчёсывает волосы грубым гребнем за старым, тяжёлым трюмо. Как волосы из буйных кудрей стихают до волн и текут по плечам расправленным, блестят загадочным тёплом приглушённым на фоне её старого платья для сна. Как из ящичка, верхнего, справа, достаёт хрустальный флакончик и мажет, на пальцы капнув, по вискам и плечам, на запястья и сгибы локтей. В маме Молли светится огонь жаркий, трещит гулом звучным. И всегда, отчего-то, я просыпаюсь потом от топота близнецов по лестнице, от отцовской руки в волосах.       Мне нравится утро летнее, когда солнце бьёт светом рано в окно и по комнате холод течёт. Когда встаёшь от назойливого света, сквозь сон раздражающего, штору дёрнуть резко и увидеть Перси сидящего на крыльце. В тапки сонно влезть, одеяло стащить, укутавшись по самый нос. С кухни по пути взять яблоко мытое и постучать им Перси по плечу. Постоять молча рядом, пока он не предложит покачать на качелях.       На старых, которые поставили когда только Чарли родился. С цепями скрипящими только по утрам. И оттого маняще волшебно каждый раз улыбнуться, губы облизать и сказать, спасибо, Персик.       Это чувство старшего брата, несущего потом почти спящего меня обратно. Короткую смешинку от мамы Молли и её пальцы горячие в чуть влажных волосах от раннего утра. Это сердце Перси, напротив моего уха. Один из любимых самых звуков. Его ладони всегда сухие и тёплые, как нагретая кора, на плечах. Чувство скребущее мягко. У меня никогда не было старшего брата. И Перси, пусть лишь третий по старшинству, мой самый любимый единственный старший брат.       А потом топот близнецов, крики Джинни и голос мамы Молли грубый, уже сорвавшийся. Окрик, Чарли! И неловкая тишина между всеми в гостиной. Я почему-то ловлю это на лестнице. Каждый раз. Перси восемь и, после меня, он самый одинокий в семье. Он близнецов щипает за носы, отвести зубы чистить. Мама Молли Джинн на руки берёт и снова в доме поднимается гул. Мне тенью нравится притворяться, Перси же случайно приходится ей быть. Недостаточно старше близнецов, чтобы иметь над ними авторитет, недостаточно проблемный, чтобы занимать время мамы Молли. Джинн кричит недовольно и вокруг неё кружат подушки. А я смотрю, сквозь широкие просветы перил, как Перси поджимает губы.       Я хватаю его после завтрака за рукав, уже с книжкой, и тащу в садик на южной стороне. Подальше от курятника с красивыми несушками, от тепличек с не очень легальными чарами расширения и территорией с растущего сарайчика отца. И Перси вздыхает каждый раз, будто весь мир ждёт крох его внимания, а он дарит их любезно, но точно в последний раз, своему младшему брату. Он читает, водит для меня пальцем по словам, сказки. И переносит своим голосом ещё тонким, в жаркий июль, а не чуть подмораживающий октябрь.       В четыре года, я помню слишком много. Фабиана и Гидеона зашедших на мой первый день рождения. Их похороны. Горячие и жёсткие руки тётушки Мюриэль, державшей меня, пока мама Молли прощалась с ними. Помню Джеймса и Сириуса, у отца в гараже засевших и слушающих пластинку. Есть страх липкий, когда Артур однажды пришёл с сыпью и боком красным. Помню много мелочей. И отбрасываю их дальше.       Я сижу на лестнице, на площадке нагретой солнцем из окна; отсюда вид на гостиную самый полный. И здесь меня никто не видит. Просто есть вещи, которые я знаю, что произойдут. Но потом конечно остальное изменится. Ведь я никогда не Рон Уизли и состав по рельсам едет тем же, только стрелку повернули уже почти пять лет назад. Мама Молли расчёсывает Джинни, рассказывает сонным близнецам сказку. Перси чешет нос пером. Он усердно пишет Биллу письмо. Сейчас середина октября, но мама Молли постоянно разгоняет тучи, чтобы мы полетали на мётлах. Меня садят вместе с Фредом, Джинни с чуть более спокойным Джорджем. Перси следит. Но сейчас в Норе сонно. После обеда глаза слипаются. И, честно, сильно хочется прижаться к боку самого старшего брата, в колючий свитер носом уткнуться и уснуть. Навсегда.       У мамы Молли в огороде строгая диктатура имени её самой. Гномы по утрам будятся агуаменти по норкам, обновляются на них чары империо и они стоят, весь день на страже грядок в тепличках от улиток. Выдирают мелкий сорняк. Им же и питаются. Мама Молли не изверг, хоть и из старого рода Прюэтт. Для них есть отдельная грядка с морковками и горохом. Мне нравится садиться на ступеньки крыльца и смотреть, как гномы пыхтят, фыркают и пинают друг дружку. Кучки листьев которые собирают, гребут и кидают в обидчиков.       Порой, глядя на них, я хочу сделать им домик.       И эта мысль чешет меня изнутри всю осень. В ноябре, сразу после дня рождения Билла выпал снег. Грядки давно были собраны, закатаны в банки, свежими спрятаны в ящики, засолены и другое, другое. А гномов мама Молли уложила в ямку с дном выложенным корешками, прикрыла шелухой с листьями. Я тогда впервые это смог увидеть. Тяну её за свитер, шепчу, что они же умрут! А она только волосы мне трепет, улыбается. Вечером рассказывает всем, что они — домашние вредители. Что на них охотятся джарви, а спят и живут в норках, там же спасаясь. И мысль о домике щепкой раздражает.       Чарли мы всей семьёй отправляем корзинку маминых пирожков, рисунки от нас с Джинн, — но на мои она сильно обиделась; я только губы поджимаю, потому что, ну, не объяснять же ей про прошлую жизнь? — близнецы в мешочек сложили свои любимые карточки, Фламель и кто-то из Медичи. Перси потратил несколько накопленных сиклей, чтобы купить дорогой шампунь для Коросты. Самой дурной крысе на свете. А на следующий день я прошу Артура научить меня доски бить. Верчусь у мамы Молли в ногах, чтобы шить научила. Меня очень сильно смешит идея о гномах в кукольном домике и чистеньких нарядах. Мама Молли, конечно, не понимает. Но по утрам, когда я сонным тянусь за ней, она расчёсывает волосы и даёт мне читать журналы по кройке. По вечерам, когда Артур занят с близнецами в гараже, показывает нам с Джинн как шить, вязать, плести.       У Джинни маленькие пальцы, корявые, совсем в иносказательном смысле. Ей не нравятся спицы. Она хватает одну и машет ей, как рапирой. Мама Молли на неё сомнус лёгкий накладывает и уносит в комнату. Поэтому я сижу каждый вечер под боком бормочущего Перси, слежу иногда за его пальцем бегущим по словам. Совсем редко я слышать могу, как он жалуется обидчивым шёпотом, что буквы разъезжаются и строчки скачут. Весной мама Молли покупает ему очки. Больше он не жалуется.       Мой шестой день рожденья проходит как-то смазано. Мне не нравится толпа. Руки трясутся мелко от Игнатиуса Прюэтта, пришедшего к завтраку. Язык заплетается, когда тётушка Мюриэль хваткой виверны вцепилась в меня. И, если честно, то потом ночью я долго плачу, закусив ребро ладони. Дышу мелко, часто-часто, чтобы успокоить сердце-пульсар. Тру глаза, щёки, грудь, что схватились ледяным железом. Под одеялом прячусь, когда мама Молли утром заходит.       Мне неприятно, когда сравнивают с другими. Почему-то, особенно сильно когда хвалят этим.       Когда домик корявый я крашу в середине апреля яркой оранжевой краской, мама Молли приобнимает, говорит мягко, что получается очень красиво. А внутри отчего-то всё дрожит и сыпется стеклянной крошкой.       Джинни нравится одевать гномов. Те ещё сонные ужасно, только проталины пошли мелкой совсем травой. Мама Молли грядки вспахивать дала близнецам. Я отдаю Джинни домик и наряды криво сшитые. Потому что иначе, сжёг бы их.       У меня руки чешутся, когда братья из Хога возвращаются. Чихать хочется бесперебойно, когда Билл обнимает. Он пахнет нагретыми солнцем яблоками, острыми специями и плесенью хлебной. Я чувствую себя грязным после объятий с ним. После взлохмаченных волос от Чарли, пахнущего скошенной травой, мёдом гречишным и хлоркой выжигающей нос, хочется тереть кожу до костей, всё на голове выдрать. И я никому об этом не скажу. Только услышу, прижавшись ночью, захотел воды, к кухонной двери, как Билл и Чарли сбивчиво говорят об этом Артуру.       Со мной никто не говорит о таком.       От объятий Билла всё легче даётся увернуться. От Чарли сбежать на чердак. И сердце стучащее по костям словно снаружи, не унимается до ночи. Джинни всё равно, ей исполняется пять и все братья окружают её заботой. Перси учится читать не вслух, борется со скачущими строчками, теряется в них для меня. Близнецы стихийно зачаровывают мишку. Но только вот я совсем не подаю признаков магии.       Мне порой кажется, что мама Молли смотрит долго мне в спину и думает что-то навроде, хорошо, если Рон окажется сквибом.       Мне и самому так иногда хочется.       Когда на берегу озера сидишь, со ступнями в воде. Лягушки рядом квакающие. И мама Молли, наверняка, проснулась и по комнатам ходит. Только теперь я прячусь и от неё. Холод изнутри ломает мне пальцы. Тёплый августовский ветер парусом надувает мне рубашку.       Иногда я думаю, почему цепляюсь за роль Рональда Уизли?