Тлеть

      В серебряном тумане я не помню, что тому предшествовало. Каждый раз оно крутится перед глазами, поймать не даёт себя. Пальцы проходят сквозь. Остаётся тихий грохот груш и их прелый запах, чьи-то яркие волосы. Вечное ожидание в секунде, когда обернутся на меня?       Перси прилетает письмо о зачислении в Хогвартс в первую неделю августа. До самого дня рождения я замечаю краем, как он разглаживает два слома на листах, как трёт сургучную печать. Он останавливается в чтении или даже переходе из комнаты в комнату. Замирает. И кажется мне таким трепетным, сияющим мягко. Я глаза отвожу. Близнецы виснут на нём, вместе с Джинни чуть ли не требуют от него дать им прочитать. Перси прячется в комнате Билла или на крышу забирается на чистомёте. Мама Молли всё также разгоняет тучи и облака.       От похода на Косую аллею прячусь в шкафу. С Артуром приходится говорить приоткрыв дверцу, доказывать, детским голосом шестилетки, что не нужна мне эта их Касалея. Он обещает купить мне шоколадную лягушку. На звук дымолётного порошка обещаю, что отдам её Джинни.       Дом кажется странным. Он всегда чудным и забавным пышет, будто башенка из разных брусочков собранная. Артур этим июнем комнату мне сделал, под самой крышей. Мама Молли ворчит всё лето, что никак её не обустрою. А мне нравится. Нравится потолок скошенный, днём, когда пыль кружится в свете, ночью, когда луна мягко мажет, стирая грань стен. Люблю голые доски, гладкие под пальцами. Их цвет, похожий на выжженные жарким солнцем волосы Артура. Нравится шкаф, тёмное одно пятно, в котором можно спрятаться за пахнущими тяжело платьями. Мне сама мысль, врученная с заботливой и светлой улыбкой, что это можно менять под себя, самым главным украшением есть. И лестница скрипучая нотами, из досок разноцветных собранная играет переливами под пятнами солнца. Перила грубые, глубоко красные, широкие, что мы с Джинни обхватываем их и скатываемся с громким смехом. Этаж Билла и Чарли, этаж родителей и между ними выросший для Перси и Джинн. Близнецы выпросили комнату большую. Поэтому они на втором этаже, ближе всех к кухне и зельеварне в сарае. У нас двери разные. У Чарли, например, вбиты кривые гвозди скалящейся мордой дракона.       Я босиком бегу по лестнице, прыгаю через ступеньки, почти что лечу. Смех клокочет и магия поддерживает эфиром лаская пальцы. Звоном становится, прячась в подаренных Лавгудами ловцах солнца и ветра. Зайчики прыгают по гостиной.       Во дворе трава густая. Всё равно, что по ковру прыгать. Клуши квохчут, где-то далеко гуляют гуси, гномы переругиваются и со смехом я уворачиваюсь от летящего червя. Калитка плетёная, простая совершенно на вид. Перейди её и тебя обдаст магия чуть трепещущим теплом. Она всегда ласково волосы топорщит, говорит, добро пожаловать домой и будь в безопасности.       На перекрёстке — огромной вересковой пустоши, — между нами, Лавгудами и Диггори есть озеро. Артур с улыбкой лисьей говорил нам, что это Фейри с острова Мэн провели реку для своих сестёр Киск. Он показывал на золотые цветы далеко на глади воды — что это одна из них подняла свою голову. Что они крайне обижены на людей и нам не стоит пытаться заплывать далеко. Они или съедят нас, или отомстят за три желания. Но озеро всегда манит прохладой. Поставленными давно миссис Диггори качелями, абсолютно маггловскими, из стащенной Чарли и Седриком шины. Тут и дерева не было, его миссис Лавгуд вырастила из иллюзии. Только теперь я стою около потёкшей от жары шины. Миссис Лавгуд покинула наш мир этой весной.       Мне нравится бег. Роном Уизли впервые чувствую от этого не стыд вперемешку со злобой. А радость клокочущую в груди, с языка слетает на всю округу. И голос детский, высокий для мальчишки, не любить не могу. Привязать к себе всё никак не выходит, как и веснушки с щёк растекающихся на всё лицо, как руки широкие с мозолями маленькими. Только радостно прижимаю это к себе. Щипаю. Чувствую, значит живу. Мне нравится бег, где цель находится только в пути. Горящие пятки и заходящееся бешено сердце где-то в висках. Странно, чарующе волшебно понять, что такого в этом находят другие.       Сегодня двадцать третье августа и вся семья Уизли топчется на Косой Аллее. Поэтому Седрик, что младше Перси на год, смотрит на меня своими огромными серыми глазами, когда я смеюсь.       Он забавный, но редко общается с Уизли. А со мной сегодня так вообще впервые. Его неловкость со щёк красных уходит и меня валяют в сочной траве. От щекотки прятаться хочется и я плещу ему в лицо водой из озера. Мы знакомимся, как совершенно взрослые люди. Будто бы я не зелёный в земляную крапинку, а он не мокрый с волос до пупка. Поэтому пока миссис Диггори не смутит нас звуком затвора колдокамеры, мы говорим о семьях, о школе, о магии, о коллекциях карточек Эдди и о камнях Ронни. Миссис Диггори даёт мне яблоко, волосы трепет. Шепчет на ухо, что миссис Уизли скоро вернётся домой.       А у меня нет чувства голода или скуки по семье. Только клокочет крыльями о рёбра внутри треснутая улыбка и тихое "спасибо, миссис Диггори".       Они возвращаются громко, я роняю учебник Чарли. Почему-то уходит то громкое веселье от Седрика, заливается серой постылью. Будто бы стыдно. Хочется отряхнуться от веселья. Мама Молли смотрит так, словно век не видела меня. Вздыхает тяжело. И близнецы успевают урвать грохот на дом; мама Молли идёт на них ураганом.       Ночью через неделю, когда уснуть не получается от духоты, в комнату приходит Билл. Совсем взрослый, мама уже почистила часы старинные для него, совершенно чужой мне человек. Я подбираю всего себя, в угол кровати тычусь. И он от этого замирает, словно ущипнутый. Говорить мне не хочется. Остаётся только рассматривать мягкого под лунным светом Билла. Старший брат, который полноценно был в моей жизни два года, уезжает этим летом на практику в Египет. С широкими ладонями и длинными пальцами, увитыми кучей порезов, цепляется за моё одеяло. С лицом чистым от веснушек, глазами мерцающими голубыми. Он плачет тихо, с редкими слёзами. Смотрит в меня не отводя взгляда.       А мне всё равно.       От этого чувства знакомого ещё с той жизни, цепляюсь обкусанными ногтями за кожу на запястье. Утром она будет красной. От чувства, пахнущего сандалом и разогретым на сковороде сливочным маслом, ощущением вспененного мыла на ладонях, звучащего протяжной нотой, хочется выплюнуть все органы. И отречься. Потому что тогда, после скандала, после взаимных обвинений и моём отказе иметь с ней что-либо общее, приходит горькое на язык, но свободное. Без гнёта, который обещают окружающие. Только неловко всё дальше выходящее из клетки ощущение, что это правильно. Однако вот Билл не виноват. Ни капли. Тут только страх мною подпитываемый и незнакомец, по крови родной.       Билл не уходит. Я не засыпаю.       Под крик петуха он отчего-то падает лицом в одеяло, в мои ноги попав, шепчет яростно, как только Уизли могут, прости-прости-прости. Перебирает слова, обещания и тянется ко мне.       Он обещает, что будет писать. Он клянётся, что вернёт своего младшего брата. Он колдует без оглядки на палочку чистящие, слёзы стереть и уходит ни слова после этого ни сказав.       Мама Молли зовёт всех на завтрак. Я не чувствую голода. Только жрущее изнутри "зачем?"       Ответ не приходит в обед, на ужин и следующий день. Билл занят угрюмым сверлением дыр в значке старосты. И мне. Поэтому я проглатываю обещание, как овсянку, сдобренную маслом, чтобы напротив пунктика поставить "и Билл". Поэтому я смотрю утром на блокнот, который близнецы не заметили, и вывожу широкими буквами то самое.       "Зачем?"       На перроне мама Молли сжимает крепко Перси. Фред вертится вокруг его тележки, тыкает в Коросту пальцем. Джордж тычет Фреда в ухо. И вокруг гам. Грохот биения крыльев сов, пения жаб и ворчания котов. Смех и плачь семей. Гудок. Я теряюсь где-то в себе. Перед глазами серые листья, через которые дымит алый паровоз. Просыпаюсь от встряхивания Билла, от улыбки мамы Молли и её кивка в сторону уезжающих братьев. Объятья до схлопнувшихся лёгких ужасные. Билл опять обещает писать, Чарли вертится, а Перси говорит, что не забудет. И я от слёз давимых борюсь с улыбкой, горлом болящим как отголоском душевной. Перси станет мне как Билл чужаком. Это просто дурацкая аксиома, которая ужилась во мне шесть и ещё двенадцать лет назад.       И время идёт. Болят ноги и руки, а отметки на шкафу всё выше, Джинни будто бы уменьшается. Молли смеётся, что буду самым настоящим долговязым Уизли — таким же высоким как Билл, таким же как скачущим резко Перси. По ночам лелею умеревшую надежду остаться маленьким.       А потом мама Молли плачет от радости. Потому что на крик Джинн я вспыхиваю, совсем не фигурально.       А потом она плачет ночью, в объятьях Артура, что денег не хватает. Я бью пяткой о косяк и кричу, разрывая горло, почему же не сквиб. Почему мне так нравится представлять себя сквибом, постоянно от глаз родных магию трогать. Тошный. Лгун.       В конце осени мама Молли спрашивает, всё ли со мной в порядке. Я плечом веду. Билл написал письмо и мне нужно ответить так, чтобы он не счёл бездушность.       Письма Перси от меня такие же как и остальным. Короткие. Серые.       Зима, за ней весна. Всё то же, что и вчера, что и каждый год. Крики Джинн, взрывы Фреда и смех Джорджа, шутки в два уха и ор мамы Молли. Тихие вечера.       И я тону. Совсем фигурально, очень метафорично.       Приезд братьев — всё так же чужих по сути людей, — их долгое лето в два месяца рядом. И осень, забравшая Седрика в серость, зима, весна, лето близнецов.       И в доме теперь три человека.       У мамы Молли на нас — Джинн, — больше времени. Я бегу. Через вереск в светлый подлесок. Где мои слёзы видит только листва. Где моя злоба уходит галькой на ноготь мизинца в землю. Что скрывает заботливо тропы от мамы Молли. Гуще словно, когда Джинн зовёт. Мне потеряться в нём хочется. Лишь бы не в себе разбираться.       А потом новый год. И приезжают все. Даже Билл выцапывает из египетских гоблинов отпуск в неделю. Говорит, обнимает, смеётся и глазами так остро следит. Отчего-то потом следующее воспоминание это хмурая мама Молли на первое марта. Кажется, я сбежал от собственного дня рождения.       И опять круговорот посеревших мне людей.       И первые дни августа. Письмо с зелёными чернилами на имя Рональда Билиуса Уизли. Сжечь его мне не даёт Фред. Слёзы стирает Джордж.       Мама Молли смеётся. А я прошу палочку Чарли, старую одежду Перси и учебники Билла. Говорю, обидев её, совершенно случайно, что ничего не хочу.       И Хогвартс подавно.