Тлеть

      Готов поставить галеон против ногтя садового гнома, что Поттер в моей комнате — идея Фреда. То-то, видимо, не хватило мне за десять месяцев этого человека. Общения, да. Джордж чуть неловко передал раскладушку. И резко развернулся, поскакав ужаленным красной шапкой по лестнице.       Поттер не вписывается в мою комнату. Взъерошенный, чёрный и яркий, с глазами за очками такими ядовитыми, что смотреть больно. Мнёт растерянно оглядываясь на голые стены ручку чемодана. Топчется. Слишком чужеродный. Больше того, видеть его здесь, в шаге, в крайней степени неловко. С моей стороны. В конце концов, это я постоянно игнорировал попытки завязать разговор. Ни капли не жалею.       А ещё та мерзкая вспышка на день рождения. Неприятно.       Плечом веду и вырываю из его слабенькой схватки чемодан. Машу, чтобы спустился, сам разберусь. В спину смотрю и думаю, что скорее соплу отдам ногу, чем ввяжусь в болотную ауру Поттера. Ужас.       Вещей у него или мало, или с чарами расширения и облегчения веса. Копаться? Нет, спасибо. Зато ровнёхонько удалось поставить его в шкаф.       Все Уизли собрались на кухне показывая Поттеру всякую бытовую вещь и пытаясь скрыть смех с его удивления. Площадка на лестнице, с которой в детстве так нравилось прятаться ото всех в тень, вновь стала роднее всякого другого места в доме. Вот, вижу, как мама Молли, ещё не переодевшись от визита к Дурслям, и явно не отойдя от перешёптывания с Петуньей, смотрит задумчиво на часы. Все стрелки должны показывать дом. Чего же выискивает в них? Я опираюсь на угол перил, ровно в тень попав, на нагретые солнцем доски усаживаюсь. Волосы подобраны старой тяжёлой шпилькой, а на пальце одно кольцо с ярким красным каким-то камнем. Никогда не видел его раньше. И в целом мама сегодня светится мягко. Легче. Она прижимает к себе крутящуюся Джин, ещё не заметившую Поттера, и смеётся. Над головами пролетает фея, осыпав, злобно притоптывая в воздухе, пыльцой жутко сладостью пахнущей. И Джордж гогочет, что ему блёстки упали ровно на веснушки. Стук газеты о чью-то голову. Перси, наверно.       Артура утром не было. Да и вчера я его не видел. И хоть сегодня пятница, рабочий день, да, но что-то изнутри скребёт. Что он о чём-то лжёт. А мама в чём-то для себя разобралась. Солнце попало и я могу чётко видеть, как в её тёплых карих глазах мерцает чернота, как губы поджимает и хмурится. Куда-то в направлении часов.       Я перепрыгиваю через скрипящие доски и почти вылетаю из дома незамеченным, когда за локоть хватает Джин. Только у неё такие маленькие ладони. И, о, судя по лицу, она заметила Поттера сильно после того, как показала всю себя домашнюю. Она же не хочет от меня помощи с ним? Потому что я буду против.       Трава густая, что ковром скрывает размякшую от ночного дождя землю. Чавкает забавно. Джинни молча, впиваясь ногтями мне в руку, доводит до сарайчика с несушками. Выдыхает. Рот открывает, но перебиваю. Ничего я о Поттере не знаю. И не хочу. Ей ответ не нравится, кривится как мама на эти же слова.       За калиткой, когда наутёк бегу к озеру, окрик едва слышу, не от Джинни. Не оборачиваюсь. Потому что так потом, если спросят, просто плечом поведу, дескать, не слышал. Солнце из-за облаков светит рассеянным серебром. Воздух свежий, чуть давящий от полноты, осядет потом каплями на вьющихся волосах. Мордредовы Блэки с их буйным всем. Надо вновь попросить маму отстричь. И меня научить. Так и не получилось понять прелести длинных волос. Хотя когда-то мог косой, с кулак толщиной, пол подметать.       У Киск, всплывшей далеко на том берегу, что ближе к Лавгудам, волосы светятся золотом, переливаются полные магии. Ветер парусом надул футболку, чуть не унёс панамку, скрыл в порыве взмах её хвоста и рябь на воде. Жалко.       Задания на лето сделаны, учебники прочитаны на всякий случай. А Лонгботтома вчера поздравили от всей семьи. Родственники же. Далековатые, через Блэков, но на островах — крайне близкие. Надеюсь, если семья всё-таки устроит Поттеру праздник, то не припашут и меня.       Быть статуей не хочется.       К закату и Седрик с Луной, каждый со своей стороны озера, встретились со мной. Очень далеко. Серость корявая расслабила хватку на горле. Помахали. Приятно.       Домой мне откровенно хотелось плестись. Медленно, чтобы бабочек с распустившихся клеверов не спугнуть. Влачиться, пальцами землю выколачивая. И я намок. Весь зелёный стал, в траве належавшись. Но мама не стала кричать и даже спрашивать. Только по лбу щёлкнула, едва не встав на носочки. И улыбнулась устало.       Мама пахнет домом. Духами старыми, словно бархатом щекочущими нёбо, хлебом горячим и горечью кофе. И она всё ещё гулко зовёт жарким огнём, трещит чуть от чего-то.       Артура увидеть удалось только вечером первого августа. Всего в дымолётном порошке. И, совершенно не заметив, проскочить попытался сквозь меня, в свой чудной сарайчик. Даже здороваться не стал. Я отвернулся, не рассматривать огорчённой мамы и встретился с озлобленными гримасами Джорджа и Перси. Фред гневно и тяжело дышал, глядя очень сильно в пол. Крошку Джинн мы молча решили не просвещать. Это дело мамы и Артура.       В любом случае, все мы примем только одну сторону. Даже если это значит отказаться от дома и крови.       На самом деле, думалось ночами после, пока Поттер храпел рядом, что мамино решение может оказаться спасением нас от клейма предателей. И, если я знаю Перси, то он тоже так думает. До восьмого августа, когда назначен поход на Косую аллею, все мы старательно кружим на чердаке. Попеременно, чтобы Артур не узнал. Поттер зачарован обезгномливанием с Джинн, а мы, колдуя одной палочкой на четверых, чистим завалы.       Когда-то я рисовал, разлёгшись в саду под тенью яблонь, наш дом как башенку из брусочков. Причудливую, стоящую крепко чисто на чьей-то фантазии. А сейчас кажется действительно настоящей норой. Только перевёрнутой. Чем выше мы опускались, тем глубже в сундуках пыльных кричали тёмные фолианты в цепях.       В субботу Артур не стал спускаться на завтрак со всеми. А к обеду стрелка часов начала бешено дёргаться между лесом и где-то в безопасности. Поттера никто посвящать не захотел. Даже Джинн.       В воскресенье на аллее мы быстро бегаем по лавочкам. Артур, увидев Грейнджеров, надо сказать, сильно макнул нашу семью в лужу. Очень стыдно. Малфой, стянувший меня и Перси за ближний стеллаж, оказался не прилизанным как отец. Взъерошенный, что воробей в жару в песке плещется. Отсюда не слышно мерзкой перепалки Артура с Люциусом. Бедная мама, как ей должно быть стыдно за этого увальня. Может, у них брак не магический? Может, удастся его как жертву придать? И к маггловским чертям этот род Уизли.       Перси сжимает моё плечо, словно себя сдерживает, чтобы в драку не влезть. Шепчет, чтобы только Малфой услышал: из-за этого будут проверки. Нарциссе стоит быть осторожной. Я с тихой яростью кипящего Перси взгляд перевожу на Малфоя осторожно. Опасливо. Глаза его, обычно серебро топлёное, потемнели. Прищур, который в школе себе не позволяет, острый, явно в уме уже думает, как безопасно передать это. А Артур идиот. Что обидно, ведь не был таким ещё шесть лет назад.       Может, именно тогда мы предателями крови стали?       Перси ведёт меня. Не важно куда, ему я верю. Я вот что думаю, связана ли вспышка драконьей оспы, выкосившая столько волшебников почтенного возраста, с Артуром? Нет, конечно, она была, кажется, в начале восьмидесятых. Могло ли это быть из-за того-кого-нельзя-называть? Как использовали хлор в начале столетия. Странно. Мозг скрипит. Помню, однажды Артур ввалился в гостиную весь бледный, с жуткой красной сыпью на боку. Но у драконьей оспы она фиолетовая, а кожа вообще зеленеет. От этого умерла бабушка Седрелла. Страшно, очень непонятно это всё.       Дома мама направила всю свою энергию и злость в магию против сорняков. Садовые гномы бежали, спотыкаясь о собственные ноги как можно дальше. Остановились только меня заметив. Кучками к бокам прилипли, едва Питера не задушили. Рубашку тянули, спрятать глаза. Шипели обидчиво, царапали острыми ногтями, "страшная ведьма! Страшная женщина!" и опасливо жались ко мне ближе. Я аж упал, где сидел. Гномы перебежали к голове и за волосами, спрятаться стали пытаться. И плевать, что они отчего-то в два раза меньше своих собратьев, трясущиеся картофелины резко замолчали. Я никого не вижу. Только листву яблони, с лёгкой иллюзий, будто цветёт до сих пор, и небо синее сквозь. Шорох незнакомый. Гномы заревели громко, что уши заложило. Дурни!       Поттер стоит, пригнувшись, будто ловить кого собрался. Джинни за его спиной. Жаль под рукой ничего нет в них кинуть. Старую палочку Чарли хоть и не жалко, выкидывать её пока совсем не станет бесполезной, не хочу. Пусть новая уже и лежит в ящике у мамы, вместе с остальными. Одна из гномих, всё ещё в платье сшитом давно мной криво, попыталась драпануть. Я бы и дал ей Поттера куснуть, но опасно. Джинн же рядом. А шрамы от укусов этих дуриков очень плохо сводятся. У неё волосы грязные. Кажется, я случайно раздавил червя. До чего мерзко. Поднял её на уровень глаз, но так, чтоб мне их не выцарапала. Спина чешется. Только не зубы, пожалуйста. Шёпот, не уверенный шорох. Надо отдать Джинни шоколадную лягушку.       Зачем мне их покупают, если знают, что не люблю их. Почему волшебники вообще решили, что это забавно, когда во рту у тебя что-то дёргается и стремится сбежать?       Это от французов. Фе.       Гномы постепенно утихают. Но не спешат вернуться в теплицы. Интересно, у них имена есть? Даже у домовиков есть. Упырь — это имя. Он просто старый, а из-за клейма предателей крови чуть поехал кукухой. Зато великолепно охраняет чердак от Артура.       Гномиху поставил на землю. Остальные бросились же щипать и тянуть каждый на себя.       Можно ли дрессировать их? Просто время убить. До конца лета три недели, а дядюшка Элджи согласен приютить меня пока только следующим летом. Как раз к первым именинам малышки Джилл. Подарю ей дрессированного гнома.       На следующее утро меня не отпустила идея. Перси, прежде чем улизнуть на свидание с Пенелопой, хлопнул чёрной книжкой по башке. За идиотскую идею, раз. За то, что не уследил за тёмным артефактом среди своих книг, два. Ну и хорошо, что Перси заметил. Как бы я избавлялся от гадости? Отдал бы ему. Или с гриндилоу поменялся на что-нибудь. Хотя, это могло бы стать одной из причин дольшего возможного поиска крестражей. Меняем стратегию — всё непонятное, как нюхлер тащим Дамблдору. Но за гномов обидно. Вот назло, и чтобы сбежать от идущего мою компанию Поттера, стану их учить.       Знать бы, зачем и с чего начать.       Когда-то в той жизни мне приснился забавный сон. Может быть, — мне даже захотелось от этой мысли рассмеяться, — получится воплотить. Зачем-то кому-то нужно было помочь, собрать приданное. Для этого я кидал стёклышки от битых бутылок в озеро, бисер высыпал, бусы деревянные. А взамен русалки давали мне нити жемчуга, ларчики с камнями драгоценными. А потом резко гномья свадьба. Вот никакой связи между двумя событиями. Но помню же, на кой-то ляд.       Мама посмотрела на меня на как ну очень тупого. И подозрительно перевела взгляд на часы. Ужасно, я кровный родственник Артура. Гены! К концу дня я был самым довольным человеком в доме. Никто, кстати, никак это комментировать не стал. Может от того, что редко таким бываю. И ладно. Тилли и Дилли, Милли и Вилли ночью спали под моей кроватью в ящике, набитом сеном. Два гнома, две гномихи. А утром, вскочив за секунду до захода мамы в комнату, вспомнил про домик. Надо его сжечь.       Для Фреда, кажется, я устроил бесплатное "в мире животных". Он даже не пытался скрыться. Откровенно ржал, когда гномы брыкались в руках и не хотели привязываться на верёвку. Но помогать или осуждать не спешил.       Каждый день. Двадцать дней Фред, а потом и Джордж, и Седрик, таскались за мной и гномами. Они даже вымолили у миссис Диггори колдокамеру! "Не можем же мы пропустить первые гениальные идеи Ронни?"       Дилли их покусал. Умный Дилли. Милли подарила ему мятую ромашку. Я злорадно тыкал оставшиеся дни в синяки Фреду и Джорджу.       Седрик слишком умный для этого. Он сбежал под крылья Луны и Джинни.       Что грустно, так это то, что мне нельзя будет их забрать в Хогвартс. Полуразумные, что волшебники чаще называют полоумными, не принимаются в качестве животных. Может, написать Биллу? Или, скорее, Чарли.       Плохая идея. Меня крючить только от мысли стало. Тот дневник я с появления Поттера не доставал из-под матраца. И не хочется.       Но и с Биллом вроде как нельзя терять около-дружественных отношений. Семья, вроде как.       Да ну! К Мордреду это всё, не понимаю ничего. Не хочу злиться, не хочу кричать. Особенно на маму. Уже только маму. Не маму-Молли. Но зачем? Зачем столько детей? Если хотели девочку, так рассчитали бы по лунному календарю или ещё чему! И Поттер, Мерлина ради, тусуется где придётся. Все ему рады. А меня трясёт! Ну страшно, как вообще можно гореть желанием быть рядом с ним? Он всё делает опасным.       Или я идиот. Что кажется честным.       Питер задумчиво жуёт совиное печенье. Он хоть знает, что их делают из крыс? Ещё и на мне сидит, пока грызёт. Но он маленький, в этой форме, и умостился так, что давит приятно. Успокаивающе. Чешу ему голову, дыхание своё выравниваю.       Надо, быть может, сдать его Дамблдору.       Не хочу быть тасканым Блэком по корням Дракучей Ивы. Потому что Питер — идиот. Всегда в кадр камеры лезет. Может, по привычке. Может, по скудоумию.       Галеон я, кстати, всё же выиграл. Фред передал в конце августа.