Тлеть

      Я скучал по маме-Молли. По её смеху чуть хрипловатому уже, по запаху человека, который действительно родной. Выпускать её из объятий кажется кощунством. Хочется цепляться за руки, забраться глубже ей под кожу и слушать только биение сердца. Грохот, так схожий с собственным, как и слабая дрожь в голосе в общении друг с другом. Джордж наваливается на нас и гогочет. Стайка белых голубей вздымает пыль.       Воспользоваться дымолётным порошком мне не позволяют. Слишком сонный после поезда и всё же бессонной ночи, это тоже кажется здравым. Джинни крепко обхватывает меня, улыбается, будто скучала, и весело говорит, Нора! Чемодан летит вперёд и вкатывается ровнёхонько в лестницу. Тошноты, надо же, нет. Только под мантией Питер шебуршится. Успеваю только отойти от камина и поставить его на спинку дивана, когда Джинн, отчего-то кажущаяся ещё меньше чем в прошлый раз, тянет за руку. Мы прыгаем через мотки шерсти и корзинки, огибаем уснувшего уже Перси, и выскакиваем под окрик мамы-Молли на улицу. Я запинаюсь, уже позабыв о шутке-ступеньке. А потом и совсем сбрасываю обувь, носки стягиваю.       И снова бег. Тёплый воздух, мягкий, яркий звенящими цветами и сладкий от вереска. Солнце закатное красит всё в топлёное золото. Словно Киск решили озером поспорить с Солнцем. У Джинн ладони холодные на моих горящих щеках, царапают чуть обгрызанными ногтями. Она такая маленькая, с горящими мамиными глазами и маленькими крапинками Артурового голубого в них, словно горящий лазурит в камне. Похожа на фею, что украдёт мою душу за доброе слово. Трава шумит и рогоз низкий воду колышет, когда мы падаем.       Грудь распирает.       От радости, похожей на нюхлера, что пытается через щели вылезти к вожделенным блестяшкам. От бега и мелкой боли, такой отчуждённой, что приятно. И ещё кучи всего.       Хогвартс таким больным кажется в сравнении с Оттери.       Джинн жуёт колосок и щурится. Никогда не рассматривал её. Не замечал, что у неё лицо в семье у единственной чистое и лишь слегка, словно крупицами присыпанное, под Солнцем. И волосы, как у мамы, полированная медь. Само собой вырывается, надеюсь, ты не выйдешь за идиота как мама. И Джинни смеётся.       Она говорит, пока мы лежим около кромки озера. Взбивает воду кончиками пальцев, когда подходит к особо эмоциональным моментам. Как она с Луной наперегонки пыталась дотронуться до забредших единорогов. Говорит, когда мы идём оба босиком по покрыто низким туманом траве к дому, как много времени мама-Молли рассказывала ей о всяких сглазах без палочки. И у неё так горят глаза, как у всех Уизли, стоит сказать, что это, должно быть, невероятно у неё выходит. Джинни кружится в белом платье, с зелёными и пурпурными теперь пятнами, похожая на сгорающий одуванчик. Хочется на колдокамеру снять.       У Джинни впервые на моей памяти срывает плотину и она плачет. Уродливо, покрываясь пятнами и размазывая слёзы по пятнам платья. Смех пробивается сквозь. И она не может сдвинуться. Стоит около калитки, руками себя обхватив. В смехе я разбираю какие-то нелепые фразы. Потом она обрывается себя, меня порывисто обнимает и убегает в дом. А у меня сон наконец спадает.       Ничего не понимаю. Правильно ли я услышал, что Джинни, та самая бойкая воительница с Киск, любительница рапир и грязи после дождя, скучала по мне? Звучит как дикость. Мы даже... Ну, никогда особо и не вели себя как брат и сестра. Мордред.       Есть базовые штуки, которые просто-напросто вшиты от рождения. Младших надо защитить. Даже если это какая-то глупость. А Джинни всегда стоит против этого. Она первая говорит, если косячит и бьёт, если кто-то пытается её прикрыть. Только я не пытался такого провернуть. Потому что сбегал.       Ох, эти штуки. Как же не хочется в этом разбираться.       У Джорджа подбородок острый, всегда им ровнёхонько в макушку попадает. Даже сейчас, когда я уже выше его на две ладони. Он щёлкает по носу, спрашивает, чего это я такой дурной? На мычание щелбан даёт и зовёт домой.       После ужина чай пьём большой гурьбой в зале. Даже старый домовик, присланный тётушкой Мюриель, принимает ласку от разморенной встречей с нами мамы-Молли. И как-то это всё до ужасного знакомо. Не в том смысле, что такого раньше не делали. Вот уже как десять лет одно и то же. Просто, как мысль-то связать?       Я сижу, прижавшись к боку Перси, чтобы видеть улыбающуюся маму-Молли, слышать его низкое бормотание. Смешки близнецов с Артуром и переглядки их с Джинн, ещё золотой свет по стенам и горячий чай в холодном фарфоре. Есть в этом такая нота звенящая, что схожее этому ощущению давно не чувствовал. Так сложно дотянуться до этого. Знакомо настолько, что кажется выдуманным. Вот-вот слетящим с кончиков пальцев. Я не хочу засыпать сейчас. Мне этого мало. Мои привычки вновь поднимают головы. Почувствовав опять это заботу и радость от разговоров с другими, хочу только и говорить, и говорить, и говорить. Цепляться за смех, за шутки, за слова.       Из крайности в крайность. Меня укачивает монолог Фреда со вставками Джорджа, как на волнах. И опять к сентябрю я потеряю это, и опять я откушу свой язык.       Иногда так от себя тошно.       Следующий день — воскресенье. И как год назад, мама-Молли встала в глухую рань. Я цепляюсь за её руку, она вздрагивает. Только,       Я вздыхаю и поворачиваюсь на другой бок. Сна больше ни драхмы. А мама-Молли топчется с минуту неловко около кровати, прежде чем уйти, едва скрипнув дверью. Память – штука не идеальная. И как бы много я не помнил, это не всё. Причину её дрожи особо не понимал никогда. Мерзок ли родной сын матери? Я смотрю на свою руку. Белую, с крапинками веснушек между зажившими порезами и ожогами. Или это просто отражение моего отношения? Не к Молли или Перси, но к остальным.       Больно. Не хочется об этом думать.       А если быть честным с самим собой? Давай, Рональд, делай работу каноничного персонажа. Разбирайся.       Самого раннего момента, когда существовало бы до, будто и не существует. Короткая заминка и дрожь. Во всём, что могу вспомнить. Но только от мамы-Молли. Но, ведь, она любит меня? Какая мать не любит своего ребёнка?       Это душит. Моя вина, где-то она есть. Но конкретно? Я не помню.       Почему я не могу понять, где? Что если—       Плохие мысли, плохие мысли. Надо перестроить мысли. Двоюродный дядюшка Прюэтт, он же бухгалтер Элджи. Сквиб. Тот самый член семьи о котором говорят шёпотом и отрицают в широких кругах. Старый добрый Элджи Пруэт. Букву убрал, букву добавил и старые семьи только забавно кивают. Уайты для Блэков, Мэдлоу для Малфоев и другие, другие. Все всё знают. Мне надо написать дядюшке Элджи. Вряд-ли, конечно, этим летом удастся встретиться. Билл писал, мельком, что у него жена на поздних сроках.       Уснуть не выходит. Глупые добрые песенки, которые раньше помогали с борьбой от кошмаров, только гонят в дебри самоутопления. А это очень плохо. Тут и мадам Помфри звать не нужно, чтобы понять.       Около шкафа стоит раскрытым чемодан. Нужно выковырять из него остатки и разложить. Пока палочки не забрали - коротким шёпотом пэк на одежду, чтобы аккуратными стопками отправилась на полки. Из ночной рубашки не хочется вылезать. Она как барьер, на страже грани сна. В кармашках чемодана лежат обломанные наконечники для перьев, кнаты, притащенные Питером, – надо его, кстати, найти бы, – маленькие помятыши-журавлики из переписок Малфоя со сквадом, который начался из-за неудачного наклона Поттера. В одном кармане горсть всякого из сухих ягод омелы, овса, крошек свиного печенья и другого мелкого мусора. Питер совсем окрысел? Окрысытился? Странно.       А за учебниками подарки. Я и забыть успел сорок раз про них.       Не пахнут, но вскрывать страшно вперемешку с нервозным трепетом. Всё ещё откат кучи вроде как приятных разговоров не прошёл. Стоит ли мне их спрятать в шкафу?       Через пару часов мама-Молли зовёт всех на завтрак. И дрожи в руках нет, она целует меня в макушку, треплет волосы и пододвигает к моему носу ближе тарелку с зелёными яблоками. А потом заваливается Чарли, громко зевающий, и пытающийся сквозь зёв рассказать свой глобальный сон. Утренние мысли уходят.       До середины июля мы спим пока не устанем, веселимся до ночи, в перерывах доделывая домашние задания. Всё, как и каждое лето до этого. Только теперь я голодный до общения как чёрная дыра. Мне всего мало. Спасает, как удивительно странно, Джинни. Перси находит себе подработку на лето, что-то вроде практики в министерстве, и я не могу снова, как шесть лет назад, затащить его в сад и заставить рассказывать что-нибудь. А Джинни будто открыла во мне брата, цепляется. Говорит, забивает собой фон. Она кажется обманчиво мягкой, пока не схватит ложку вновь, как в детстве, на манер искусной шпаги и не начнёт просить сразиться с ней, сэр! Фред рисует ей радужными чернилами усы, а она только улыбается и просит колдофото, где она оседает благородного осла Фредерика. Я не знаю эту Джинн. Не то чтобы хоть сколько-то даже задумывался это сделать.       Она не кажется плохой. Просто совсем изредка, какие-то мелочи рыболовными крючками цепляются за неё. Может, её манера говорить, что она не раздражена, когда это очевидно всем. Может, в её манере сидеть, забравшись с ногами на стул. Совсем несуразные.       Как звали мою младшую сестру?       В середине июля, когда Перси смог выкроить себе выходной и вытащить всех нас к озеру, я спрашиваю, а что случилось в вечер перед отъездом? Потому что, например, Лонгботтома за столом точно не было и Джордж это подтверждает.       Близнецы подбираются ближе, а Джинн к ушам подносит ладони, слышать лучше. Перси вздыхает очень тяжело.       Перехватить тройку он не успел, а кинув какое-то проверяющее заклинание из арсенала Билла узнал, что куча запирающих связок оказалась взломанными. Никогда за прожитые годы не видел такого отвращения на слово, как у Перси на алохомору. Патронус у него материальным, способным передавать сообщения, не получается до сих пор, а тогда, на панике и дымка не вышло. Призраков рядом не было. А картины с особо желчными портретами были выжжены. Перси машет руками, едва успевая заменять слишком грязные слова на Мордред и Мерлинову бороду, описывая как он, злобнее тысячи гриндилоу, заставил Пивза позвать декана, а сам, схватив попавшегося под руку Флинта, скаканул за Цербера. Как он ругался, едва не отбив нас своими лапищами, пока описывал ключи со снятыми проклятьями, сравнимо только с мамой-Молли в тихом гневе. Он даже резко отметил, насколько, оказывается, квиддич хорошо развивает командную работу и приспособленность к мышлению стада: он сказал Флинту, чтоб он сел на метлу и взрывал бомбардой все фигуры, что видит; он это и сделал. Перси, не самый лучший лётчик. Стащил Лонгботтома с огромной шахматной партии. Попутно взорвал лицо белому ферзю. Флинт помог сообразить носилки как раз к моменту когда МакГонагалл фурией влетела к ним. Оказывается, что Перси был прав в своих словах об идиотах, и кто-то целенаправленно снял все ловушки и кинул конфундус. Вот Поттера и приманило.       Фред осторожно рискнул спросить, а почему тогда половина Хогвартса увидела Цербера, если всё так серьёзно оказалось на деле? Нет, факт, что это было возможно, никто не отрицал.       — Но пытался ли кто-то, увидев однажды, что за ужас вас сожрёт, лезть во второй раз?       Мы втроём переглянулись и зябко повели плечами. Джинни на это фыркнула. А Перси мрачно улыбнулся. Всё закончилось хорошо. В иносказательном смысле, конечно. Грейнджер отделалась испугом и выговором двух авторитетных для неё лиц, Поттер и Лонгботтом обошлись ночью с напёрстком костероста и пространным монологом директора. А Флинта оттаскали за уши.       Через пару дней, в очень душный вторник, близнецы впервые спросили меня, что я знаю о Гарри Поттере. Почему-то факт, что ничего их удивил. Ещё больше, что за год мы с ним обменялись, Мерлин знает, может едва десятком слов. И письма ему, конечно, не писал. Я идиот, что-ли, отправлять сову в дом магглов? Оказывается, это значит, что я всё же что-то знаю. В полдень, когда от солнца скрыться можно только с помощью чар, они пытались что-то из меня вытянуть. Пинки в животы и радостное приглашение на разговор к Артуру их не порадовало. Хотя за Артура, вместо папа или хотя бы отец, на меня даже косо не посмотрели. Сами также его зовут.       За Поттера они волновались искренне. Гермес сегодня вернулся опять без ответного письма, так ещё и всклоченный, будто с ним дрались. Он филин умный и привязанный. А раз ему сказали "лично в руки Гарри Поттеру" то именно это он и сделает. Но ему помешали.       Близнецы стали дёргать Перси узнать через министерство, что происходит.       Двадцатого июля, ровно месяц после схода с перрона, Перси принёс официальную бумагу, что Гарри Поттер ни с кем не выходил на связь. Однако, ни одно письмо не вернулось к отправителям. Однако, он колдовал дома. Но не мог. Он не слишком дурак, чтобы сделать это на виду магглов. У Перси лицо стало того одухотворённого типа, что близнецы иногда шутили о скорейшем уходе Фаджа с должности. Сегодня никто не пошутил.       Через пять дней меня в первый раз попытались подбить на авантюру с кражей Поттера. Во-первых, он мне никто! Кроме как спасителя магической Великобритании, чудо-младенца отбившего аваду, придурка спасшего философский камень от идиота, одногруппника, гриффиндорца, наконец. Ничего из этого, Фред, не является для меня значимым! Ну, может только первое. Но в остальном! Какое мне до него дело? Если бы с ним сталось вновь что учудить, существует Дамблдор! Я успешно дал дёру от близнецов в Оттери-сент-Кэчпоул. Ибо если не добегу до почты за три часа, не смогу связаться с дядюшкой Элджи до следующей пятницы. Мама-Молли обещала дожди и поварёшкой по затылку тому, кто сунется к магглам в эти дни.       В среду, двадцать девятого числа, открыв дверь ровно в грохот грозы, они с театральной замогильщиной спросили, почему я не рассказал о маггловской почте.       Да откуда мне было знать, что они и понятия не имели о таком? Глупо!       В ночь с четверга на пятницу они весело заводили Фордик. Я являлся неотъемлемой частью операции. А до утра ждать никто не собирался. Дурость, какая дурость. Перси, спасибо Мерлину за брата, оказался полностью со мной солидарен.       Но тридцать первого июля, в пятницу, меня всё же вытащили из Норы, чтобы поговорить с Поттером. Ты же его друг, Рон. С чего они так решили?       От лица Вернона Дурсля мой цикл резко сбился. Всякое желание говорить с людьми растворилось, как сахар в чае. Может, оно и к лучшему. Оттаю не, как обычно, бывает, к марту. Мерлин даст, к январю.