Даниил любит...

У Дениса пальцы длинные, словно тягучие, как влитые располагаются на клавишах. И Даня смотрит на это завороженно: как он мизинцем берет дальнюю ноту, как растягиваются перепонки меж пальцев. Ноты переходят в мелодию, мелодия в композицию. Раз-два, раз-два - словно под немую диктовку Александра Петровича. Сквозь щелку деревянной двери видно только спину младшего Романова - прямая, будто под строительный уровень ставленная. Денис сам как скульптура, рукой мастера деланная, идеальная до мельчайших деталей: кожа светлая, словно дорогой фарфор, ресницы длинные, кукольные, а аккуратно уложеные кудри прям как у Александра Петровича, - Московский не раз удивлялся их сходству. Но одно отличало их и это была россыпь веснушек под глазами и плечах. Мурино то явно солнцем целованный и не только им, но Данила не возражает, если его будет целовать ещё кто-то помимо него. Да и что утаивать, Александр Петрович также не раз удивлялся сходству столицы и его сына. Только и твердил при каждой ошибке: «яблоко от яблони недалеко падает». Московский тяжело вздыхал, беря скрипку под подбородок, в правильное положение, поднося смычок ко струнам. А Романов смотрит так, будто вот-вот сорвётся и сожрёт Московское чадо подчистую - только смычок и останется от юного Данилы. И Денис ошибки совершает тоже, только вот чьи, если не свои. Александр Петрович будто сразу идеальный родился - с пелёнок напущенный и критичный, - уж очень это смахивает на правду. Он вообще ребёнком был? Маловероятно. Только Миша добродушно смеётся на все гневные высказывания сына о его учителе-скрипаче. Рассказывает о Александре Петровиче то, чего бы и сам Саша вспоминать не хотел. А Химки удивлённо хлопает глазами, не веря словам отца. Ну только если чуть-чуть... Только ради смеха! И Денис сбивается, пальцы дрожат, а мелодия прерывается. Блондин прикусывает губу, переживая о дальнейших действиях со стороны учителя. Но Александр Петрович в первую очередь отец, во вторую - учитель. Не позволяет себе срываться на сыне. Только недовольно щурится, щелкая пальцами. Московский дёргается от неожиданности, цепляя дверь и открывая вид на испуганного юношу. И это, к его огромному сожалению, не остаётся без внимания Романовых. — Данила, вам что-то нужно? — мужчина заводит руку за спину, отводя взгляд от рояля. В его лице не читается ни раздражённости, ни недовольства - он спокоен как Нева. Московский замечал, как быстро он смахивает эмоции, будто рукой сняло, как говорится. — А-Александр Петрович, я, — сглатывает накопившуюся слюну, продолжая: — я хотел спросить о следующем занятие... — Оно будет как обычно, в четверг, в шестнадцать тридцать. Или вы по другому вопросу? — Петербург поправляет очки, сползшие на кончик носа и Данила плечами дрожит от растерянности, по большей части. — Да... Нет, то есть нет! Бегает глазами по давящей комнате, а Мурино поворачивается головой в его сторону, цепляя взгляд любимого. Младший Романов улыбается так, как умеет только он, с непередаваемым блеском в глазах. Химки вот уже хочет сказать что-то в ответ, открывает рот на немом слове, но Денис прикладывать палец к губам, одним жестом приказывает молчать. Сейчас, в их ситуации, это лучшее, что им остаётся. И Московский выполняет его просьбу, только вылетает из мыслей с заметно громким кашлем со стороны Санкт-Петербурга. — Извините за беспокойство. Юношу будто ураганом сносит, а ноги подкашиваются не в состоянии тушу собственную вынести. Он уверен, ещё секунда его присутствия там и сейчас он не бежал на своих ножках к выходу из Петербургского дома. Ему уже почти что шестнадцать, если считать по человеческим годам, но он боится олицетворение Санкт-Петербурга прям как когда-то во время их первой встречи в его только наступившее десятилетие. И если тогда он мог спрятаться за массивным силуэтом Москвы, перекрывая любой зрительный контакт, то сейчас это выглядело, как минимум, глупо, более того ещё и странно. Поэтому отказывать себе приходилось даже в таком желание, как спрятаться от цепкого взгляда Александра Петровича, что пристально наблюдал за игрой Данилы. Александр Романов его пугал. А Дениса Романова он любил. Всех Московских на Романовых тянет? Это в генах, наверное, или что-то типо того. По крайней мере, так Даня оправдывал свои чувства и искренне хотел верить. Пытался. Получалось не очень, но боги, он же пытался! — Кажется, я не шибко нравлюсь твоему отцу, — Даня вздыхает тяжело, обречённо так. Они никогда ранее не говорили о своих отцах, тема не была табуированной, вовсе нет, просто не удавалось как-то поговорить об этом. И Денис напрягается заметно, книгу от себя отодвигая, - наверное, это очередной роман какого-нибудь 19 века. — С чего ты взял? Плечами в ответ ведёт в незнание, отвечая: — Ну, не знаю, он вечно строгий и будто раздраженный ходит, — Данила хмурится бровями, в мыслях прокручивая все воспоминания о Санкт-Петербурге. — То ли от меня его воротит, то ли вправду такой. — Глупости не говори, — за ладонь того держит в успокаивающей манере поглаживая. Московский только руку вторую на столе укладывает, головой своей покрывая. Спокойно. С Денисом необычайно спокойно. Он тихий как шелестящая на ветру трава, спокойный как затишье перед бурей. Он привлекает внимание только своей отдаленностью от мира людского, думает себе вечно что-то, на уме крутит, сам своим мыслям улыбается, утыкаясь носом в книгу. Денис одним словом - идеальный. Но одно огромное «НО» присуще всему и даже Денису, на вид такому волшебному не от мира сего. И это «но» и есть его отец, вечно стоящий скалой за спиной подростка. Один только его взгляд, будто в саму душу Данилы, заставляет как током ошарашенному вздрогнуть. «Дань, не бреди, мой отец не такой уж и страшный», — не такой уж. Но факт того, что он «страшный» Денис, на удивление, не отрицает. Оно и понятно: Александр Петрович вправду таким был. — Приходи сегодня вечером ко мне, — ответа не следует. юноша подстраивается под чужую руку, что с ладони перешла на золотистые волосы. Приятно, и пальцы у Дениса такие... тонкие и ловкие, каждое прикосновение табуном мурашек по спине отдаётся. Пальцы Дениса - отдельное искусство Дани, и он всегда об этом прямо говорит, зацеловывая костяшки до покраснений. Здесь, в библиотеке, хорошо. Московскому более чем нравится, Денису уж точно. Там тихо и безлюдно, особенно меж полок со старыми произведениями классиков и драматургов, что наверняка жили века три назад, или около того, - Даня не интересовался. Но в библиотеке не позволить себе даже такую, вроде, невинную наглость, как поцелуи. Остаётся глядеть друг на друга. — Приду. Конечно придёт. Никуда от любимого Дениса не денется, а от Дениса Александровича уж точно. Тот ему уши пооткручивает, а после как закладки для читаемой им книжки будет использовать. Денис только с виду такой... ребёнок божий. На деле у него под подушкой отцовский топор и он мило будет улыбаться, озвучивая этот факт о себе. Как обыденность. Романовы все такие? Вопрос скорее риторический, но Химки был бы рад получить на него ответ. Как и обещалось он пришёл, в окошко дома чужого стуча два раза, как и договаривалось всегда. Почему два? А всему виной то, что Александр перед тем как войти в комнату сына всегда три раза стучал. Нужно же как то стуки их различать. Вот и обычай пошёл - два раза стучать. Ни на раз не больше и не меньше. В окно даже силуэта юношеского не наблюдалось, но дверь отпороли почти что сразу. И хвала небесам за то, что Петербургский дом сам из себя как дворец - сразу несколько ходов имеется. И у Дениса имелся свой личный, многими называемый «чёрным». Неужели золотой крестик на Даниной шее настолько чудодейственно работал? Москва уж точно плохого не посоветует. И шальные гормоны в подростком возрасте настолько же чудодейственно работали, когда перед тобой полуобнаженный Денис. Вот только из душа вышедший, только и успел шорты домашние натянуть. Московский на месте замирает, не зная как дальше поступать: назад попятится, как стыдливая псина или навстречу брюнету пойти. Но Денис раньше соображает, за руку блондина с собой утаскивая к груди прижимая. — Чего замер, трупа увидел? Или я настолько тебя пугаю, м-м? — последний звук сладостно расстегивает, улыбки не сдерживая. Денис старше, не только возрастом, но и морально, а Даня себя девственником чувствует, когда перед ним такой Романов. Нет, он девственником и являлся, чего утаивать, но кажется, что Денис мог это с лёгкостью исправить, если бы ещё на пару сантиметров выше был. — Нет... Нет, Денис, ты... — еле ноги по деревянному полу волочит, поспевая за спутником. Но Мурино никак не реагирует, кроме как тихое «тш-ш-ш» прошептывает. И без того узкий коридор будто сдавливает воздух в лёгких под давлением стен, и Московский тон понижает, продолжая: — ты самый красивый, кого я когда-либо встречал. Со скрипом дверь закрывает, усаживает на кровать вслед за собой. — Я знаю, — опять в этой улыбке расплывается, губы розоватые дёргает. Тут то Даниил может получше разглядеть своего любимого. И то, как влажные волосы несмотря на тяжесть вьются, и то, как капает с них мелкой россыпью вода по изящным ключицам и торсу. Мурино мышечной массой никогда не отличался, только вот худоба его, от природы имеющаяся, всегда привлекательной Московскому казалась. — Что? — блондин из мыслей вылетает, цепляя чужой взгляд своим. В серых глазах блеск проскакивает, и Даня брови морщит в вопросе. — Ничего, — комната смехом заливается, приятным таким, мелодичным. Химки ещё никогда не был так влюблен. Хотя что тут говорить, если Денис Романов ему первой любовью приходился? Сейчас его привлекает весь он. И Мурино это льстит до изнеможения. Московский сглатывает судорожно, склоняясь над старшим, руку по грудной клетке ведёт, капли слизывая. Денис выдыхает где-то у него под ухом в волосы блондинистые зарываясь, прижимает к себе, чтобы, не дай боже, не убежал. От Дениса пахнет чем-то родным и неописуемым и тот носом вдоль шеи ведёт, вдыхая приятный запах, вторую ладонь куда-то под чужое колено прячет. Там где тепло и кожа нежная-нежная, как бархат. — Даниил Михайлович, — голос Санкт-Петербурга эхом по комнате расходится, спинные позвонки выламывая. И Даня руку дёргает от обнажённых рёбер, будто от раскаленного металла, стыдом красной волной с ног до ушей покрывается. — Я вас не отвлекаю? Я хотел бы поговорить с глазу на глаз. Мурино кивает обоим в ответ, чуть в изголовье кровати вжимаясь. А у Данилы вся жизнь перед глазами пробежала, он обеспокоенный взгляд то на Александра Петровича кидает, то на фортепиано Дениса перебегает. Но делать нечего, встаёт, хотя ноги к полу косит. Сейчас перед ним Санкт-Петербург дверь в комнату прикрывает, оставляя Дениса одного одинешенького. Питер - его ночной кошмар и по совместительству отец его парня. Как иронично, вроде бы, но не до смеха вовсе. — Даниил, — Александр над ним скалой возвышается, но в секунды в спине сгибается, прям перед ухом Даненым носом ведёт. Кровь в жилах стынет, когда тот рукой его приобнимает, как Дениса когда-то. — Будь аккуратнее с ним. И о себе не забывай, с Денисом Александровичем настороже всегда нужно быть. Саша сквозь шёпот улыбается и Даня чувствует как воздух у ушной раковины циркулирует, холодом прожигая. За спиной Санкт-Петербурга всегда стоит Москва и даже сейчас это не исключение, но что-то в данный момент ему как-то и не до отца вовсе, что неудивительно. По спине похлопывает, проговаривая спокойным тоном: «можешь быть свободен». Видит, как всегда строгий Питер в лице меняется при виде Михаила, видит, как тот в улыбке расходится, когда по чужим плечам руки Московские скользят. И у самого в груди что-то неимоверно тёплое разливается, даже когда дверь входная с хлопком закрывается. Или это открывается и вовсе не входная. Кажется, он выпал из реальности и запутался во времени. — Дань, — за спиной все такой же родной голос Дениса и сейчас он звучит совсем иначе, с ноткой взволнованности. — Он что-то тебе сказал, Дань? — А?