Не любовь

Скука в жизни каждого творческого человека была подобна пятну ржавчины. В малом количестве она представляла не слишком большую опасность и даже придавала небольшой интерес: подумаешь, маленькое рыжее пятнышко на любимом подносе, что с него взять? Значит, поднос износился — столько лет им пользуешься, было бы странно, если бы ржавчина не завелась. Так хранитель подноса решает отставить его на подоконник и повременить с использованием; сперва протирает от пыли, затем забывает, а после — и вовсе убирает в шкаф, надолго стирая из памяти его существование. Каким бы красивым ни был поднос, рано или поздно он весь покроется ржавчиной и будет непригоден к использованию, и когда в его хозяине вновь возникнет желание вынести дорогим гостям чашки кофе и сдобное печенье, ему придется приложить массу усилий, чтобы вернуть подносу первозданный вид. И далеко не всегда эти усилия стоят конечного результата. Мало ли, как пройдут посиделки с друзьями? Так было и с Кавехом — вернее, с его творческой жизнью. Когда у него начался очередной творческий кризис или, как он нежно его называл, «грёбаный артблок», он даже немного обрадовался: в конце концов, постоянно рисовать было утомительно, а отсутствие желания рисовать означало наличие возможности выспаться. Когда он выспался, уделил себе достаточно времени, прогулялся по любимым кафе и барам, спел в караоке, посмотрел сериал, который давно откладывал, в очередной раз разочаровался в Нетфликсе и его сценаристах, съел три ведра клубничного мороженого, дела сами собой рассосались и стало невыносимо скучно. Пятно ржавчины начало разрастаться. Он брался за кисть не раз, не два и не двадцать два раза, но ничего не получалось. Сотня скетчей, погребенных в горе любимой плотной хлопковой бумаги, были сожжены сигаретой: после Кавех убеждал себя, что сделал это специально, дабы «начать с чистого листа», а не случайно, неудачно затушив бычок о непонравившийся набросок. Теперь ему совсем не хотелось высыпаться и есть тортики в любимых кофейнях: ему хотелось засыпать в пять утра после галлона кофе и доедать холодную пиццу, оставленную на журнальном столике на двое суток. Он плакал по несколько часов в день, испытывая такое невыносимое отчаяние, что внутренности завязывались в несколько морских узлов и мешали вдохнуть. Он мучился, он страдал, но никто не мог понять его страданий, кроме пары незнакомцев в Инстаграме, отписавшихся в комментариях под его драматичной фотографией с холстом, продырявленном маникюрными ножницами и двумя парами палочек, оставшихся после доставки китайской лапши. Обеспокоенные подписчики настоятельно советовали ему сменить обстановку, сходить на свидание, пообщаться с новыми людьми, вырваться из надоевшей обыденности, которую ранее не могло скрасить ничего, кроме рисования, и на двадцатый день артблока Кавех начал всерьез задумываться о том, чтобы рвануть куда-нибудь. Взойти на Эверест. Поплавать с акулами. Съесть сверчка в шоколаде. Обняться с бурым медведем. Сделать хоть что-нибудь, чтобы у него перестало перехватывать диафрагму каждый раз, когда он задумывался о своей ничтожности. Он ведь ничего больше не умел. Ни-че-го. Только рисовать и жаловаться. Что ему нужно было сделать, чтобы не думать о том, что он утратил единственный навык, который формировал его личность с самого раннего детства? Он ведь даже матери позвонить не мог — она еще несколько лет назад сменила номер и не потрудилась его об этом оповестить. Без новых рисунков не было контента, без контента — не было заказов, без заказов — не было денег. Многие думали, что темные времена наступали тогда, когда не оставалось никакой еды, кроме черствого хлеба. Когда последние джинсы рвались в области промежности. Когда черные риэлторы обманом выуживали у человека его единственный дом, доставшийся в наследство от почившей бабушки. Для Кавеха темные времена были ознаменованы необходимостью отменить все подписки на эксклюзивные творческие страницы любимых художников и платные порно-сайты. Первое было особенно болезненно, второе — просто сложно: иногда Кавех вспоминал о том, на что вообще подписан, в момент, когда ему приходило сообщение о списании с карты. Поэтому он, засучив рукава, сел разбирать письма на электронной почте, с каждой рассылкой тяжело вздыхая: неужели ему теперь снова придется смотреть нарезки «лучших моментов» в плохом качестве на каком-нибудь бесплатном сайте? На второй странице рассылок глаз Кавеха вдруг зацепился за нечто любопытное. Он отставил чашку с кофе подальше и, наклонившись к экрану ноутбука, внимательно прошелся взглядом по тексту письма. Местная порно-студия рекламировала гей-клуб — это не было неожиданностью. Это был БДСМ-гей-клуб. Это было немного интереснее. Этот БДСМ-гей-клуб устраивал двухнедельный фестиваль «свиданий вслепую» — насколько то, что происходило в приватных залах, можно было назвать свиданием. Это было просто восхитительно. Не то чтобы Кавех был большим любителем подобных мест: ему там всегда было некомфортно, если он не был пьян. Он не знал, куда себя деть и как подойти к какому-нибудь симпатичному парню, чтобы не показаться придурком. Мысль о том, что кто-то возьмет его за руку, заткнет ему рот, закроет глаза и просто позволит кому-то третьему его выбрать, вносила в его голову какое-то странное спокойствие. Как будто можно было наконец отпустить вожжи и расслабиться, позволив кому-то за себя решить все самое важное. И в сложившейся ситуации, потеряв способность получать удовольствие от единственного занятия, которым он когда-то наслаждался, позиция безвольного болванчика, идущего на поводке за кем-то, кого он даже не знал, казалась ему… Освобождающей. Парадоксально. И, конечно же, он хотел почувствовать, каково быть выбранным из, возможно, довольно большого количества людей. Быть особенным для кого-то, кроме его подписчиков, которые, конечно, сыпали комплиментами, но Кавех им не особо верил: некоторые из них все еще иногда пытались напроситься на бесплатный портрет. Сперва он бросил взгляд на стоимость билета. В целом, отписавшись от всего ему интересного, он сэкономил даже чуть больше. Затем он пробежался по списку требований: ничего необычного или странного. Заранее зарегистрироваться, скинуть организаторам результаты анализа крови, теста на ВИЧ и дату рождения, чтобы подтвердить совершеннолетие. Анализы, конечно, нужно было сдать, но это было вопросом пары дней: к счастью, в городе у Кавеха был знакомый врач, который нередко помогал ему проходить обследования вне очереди. Это, конечно, всех раздражало. Но почему его должно было это волновать? На самом деле, его это волновало. Он даже иногда просил товарища дать ему белый халат, чтобы хотя бы не нервировать людей, которые терпеливо ждали своей очереди, пока он лез в кабинет просто потому что в студенческие годы познакомился в тиндере с милым терапевтом (который, между прочим, с ним даже спать не стал). Выбор был сделан. Хлопнув ладонями по столу, Кавех торжественно отсалютовал экрану чашкой кофе, допил ее залпом и, вытащив из кармана телефон, набрал номер доктора Чжу. Слово за слово, всласть обсудив последние сплетни города и пожаловавшись на своих бывших (у Кавеха, впрочем, бывших не было уже очень много лет — тех, с кем он оставался на ночь и убегал по рассвету, он предпочитал даже не запоминать), они договорились о встрече на следующий же день. Нужно было отдать Бай Чжу должное: при всем своем профессионализме, он оставался отличным другом и не стеснялся болтать обо всем на свете, даже если эта болтовня отвлекала его от работы. Вот уж в чьей жизни никогда не случалось творческого кризиса. Так, во всяком случае, казалось. Порадовав своих подписчиков загадочной фотографией со своей довольной мордашкой и подписью «что-то грядет», Кавех был готов отправиться в постель. Насмотревшись безумно эстетичных видео с макияжами (как бьюти-гуру это делали? Чистая магия!) и отправив в папку с референсами несколько особо динамичных фотографий, выложенных его далекими знакомыми с не менее далеких отпусков, он уже было готовился обняться с подушкой и отправиться в царство Морфея, как вдруг его глаз зацепился за слишком уж знакомое лицо на аватаре одного из людей, оценивших его последнюю запись. Ну конечно. Он. Аль-Хайтам. Всегда появляющийся в самый неожиданный момент. Кавех несколько секунд наблюдал за тем, как старый и уже бывший друг оценивает его фотографии, а после, не дождавшись, пока тот закончит, закрыл профиль и предусмотрительно заблокировал аль-Хайтама. Потому что делиться с ним своей жизнью ему разонравилось еще на втором курсе, и повторять роковую ошибку, которую он допустил, доверившись этому холодному, циничному манипулятору, он не собирался. «Ну, сладких снов», — подумал Кавех, кутаясь в теплое одеяло. Еще некоторое время он представлял, как злится аль-Хайтам, обнаружив себя в черном списке, и с удовольствием нежился, расплывшись в довольной улыбке. Результаты анализов были готовы уже через три дня. Эти три дня Кавех еще пытался работать, даже набросал несколько иллюстраций для сборника детских сказок; за этот заказ, впрочем, ему ничего не причиталось — он решил взяться за работу только потому, что издательство подписало договор с несколькими сумерскими детскими домами, пообещав абсолютно бесплатно выделить на каждый детский дом до сотни единиц издания. Заказчики не торопили его по срокам и не продавливали свои идеи, поэтому Кавех чувствовал себя особенно свободно, часами вырисовывая кошачьи мордашки и лисьи хвосты. Он был бы не против работать так всю жизнь; к сожалению, лимиты человеческого организма, толкающие на заработок ради пропитания, придерживались куда более материальных ценностей. Все документы были подготовлены, билет куплен, анкета заполнена — оставалось только ждать назначенного дня. Кавех не до конца понимал, почему такой жуткий ажиотаж у него вызывала, фактически, оргия с участием незнакомых людей, но он предпочитал взять все самое лучшее у этой восторженности, прежде чем пожалеть о том, сколько денег и времени он на нее потратил. Он бы солгал, если бы сказал, что был глубоко сведущим в теме БДСМ-отношений: в конце концов, чтобы получить такой опыт, нужно было хотя бы раз находиться в отношениях, а не просто позволять своему партнеру придушивать тебя во время секса. Было ли Кавеху любопытно? Да. Хотел ли он почувствовать себя полезным и значимым в парадигме отношений, где ему не пришлось бы из кожи вон лезть, чтобы спрятать от всех свои слабости? Безумно. Мечтал ли он положиться на кого-то, доверить всю свою жизнь, наконец избавившись от выученной самостоятельности, которая раз за разом отталкивала от него людей, которым он не позволял о себе позаботиться? Конечно, мечтал. И это не говоря о пожизненном чувстве вины, которое вечно канючило, требуя наказания, комплексе неполноценности, жаждущем получить похвалу, одиночестве и банальном отсутствии авторитета в жизни. Это все, конечно, следовало разбирать у психолога, но месячная подписка на психотерапию стоила гораздо больше, чем билет в БДСМ-клуб. Может, ему понадобится всего один день, чтобы наконец расслабиться и почувствовать себя хорошо. А если он почувствует себя хорошо, значит, будет шанс снова начать рисовать — а это на данный момент было главной проблемой его жизни. Он уже почти месяц сидел без работы и вел войну с творческим кризисом. А на войне все средства были хороши. Думать о том, что его проблемы с творчеством могли оказаться симптомом, а не самим заболеванием, Кавех не хотел. Он не любил копаться в себе, потому что это никогда не заканчивалось ничем хорошим. Так он, например, и потерял аль-Хайтама в последний раз. Стоп, кто кого потерял? Конечно же, аль-Хайтам потерял Кавеха! Разве могло быть иначе? Перед выходом Кавех сходил в душ, привел себя в порядок и, немного помявшись у шкафа в непривычной для него нерешительности, все-таки выбрал самую красивую из своих анальных пробок — он ведь знал, что ехать на подобного рода сексуально-увеселительные мероприятия нерастянутым было крайне травматичной идеей. Нет, он не был их завсегдатаем. Но у него был… Определенный опыт. Опыт, который сам собой разумелся у человека, который крайне травматично переживал разрывы, любил напиваться до зеленых чертей и превращаться в легкодоступную шлюху, только бы мнимой самоуверенностью вытеснить из себя штабеля комплексов. Таким был Кавех. И такими были очень многие творческие люди. Тот факт, что он не был одинок в своих проблемах, его немного утешал. Тем, кто заполнял анкеты на роль «нижних», полагался куратор. Не то чтобы в обязанности куратора входило очень много всего; по большей части, куратор должен был помочь нижним переодеться (вернее, раздеться), проверить их документы (желательно все-таки в обратном порядке), зачитать список того, что с ними можно будет делать по условиям временного контракта, пожелать удачи и, завязав им глаза, а особенно болтливым еще и рот, вывести в зал, где их должны были выбрать. Куратором Кавеха (и еще пары ребят примерно его возраста) оказалась женщина лет тридцати по имени Фарузан, очень миловидная, выглядящая намного моложе паспортного возраста, с проколотыми щеками и очаровательно вздернутым носом. Она была очень болтливой и шумной, хлопала ребят по задницам и предлагала «накатить для храбрости» — как оказалось, она вообще работала тут барменом. Кавеху она сразу понравилась. Возможно, поэтому он не упустил возможности хлебнуть принесенного из бара мартини. Вскоре к нему присоединились другие ребята, и к моменту выхода в зал все они были в состоянии хорошего подпития. «Ну, — думал Кавех, когда Фарузан, забавы ради пощипывая его за тощие бока, надевала на его сведенные за спиной руки кожаные наручи, — если все будет плохо, я хотя бы неплохо выпил». — Я, если честно, думал, что нас побольше будет, — бросил Кавех, уже с рук допивая свой стакан вермута. — Верхних так же мало? — По времени разделили, — ответила Фарузан, отпивая из бутылки, прежде чем погладить парня по щеке; симпатия, судя по всему, была взаимной. — Верхних, конечно, больше, чем нижних. Кому-то отказывать пришлось. Но вообще тут на каждые три-четыре пары выделено по два часа. У нас просто приватных залов не очень много, мы же не бордель. — К этому определенно все идет! — хихикнул Кавех. Женщина заткнула ему рот бутылкой. — Ты со своими смешными комментариями очень быстро станешь звездой вечера, красавчик, — она потискала Кавеха за ушко, как добрая тетушка, и в ответ на прикосновение что-то тяжело заныло в груди; Кавеху безумно не хватало материнской ласки — возможно, даже больше, чем мужской. — Смотри, чтобы твой верхний тебе язычок не откусил. Последняя мортинка была проглочена (к счастью, только ее содержимое — стекло осталось невредимым), ребята разогрелись, на будущее вербально обменялись соцсетями, Фарузан зачитала им правила и наконец была готова отпустить их в зал. — Итак, юноши, — скомандовала женщина, завязав всем им глаза. — Запомните, если кто-то начнет вас душить, бить сильнее, чем вам нравится, пытаться затолкать вам в зад кулак — орете так громко, как только можете, и госпожа Фарузан приходит отрывать яйца. Не вам, конечно. В целом, не стесняйтесь ныть, если что-то не так. В конце концов, нам надо, чтобы вы написали хорошую рецензию на клуб, иначе я останусь без работы. Поняли, мальчики? Кавех громче всех ответил «да, госпожа». Боже, как приятно быть пьяным. Вот, в чем он действительно был так же хорош, как и в рисовании. Как только его вместе с другими ребятами вывели в зал, Кавех приготовился слушать сальные комментарии в свой адрес — в этом он тоже находил определенное удовольствие, — но вместо того, чтобы вдоволь наслушаться грязных комплиментов своим груди и заднице, он почувствовал, как кто-то почти с порога требовательно прихватил его за колечко на врученном ошейнике и потянул за собой. Нет, конечно, было довольно приятно резко почувствовать, как твое пьяное тело ведут куда-то сильные мужские руки, немного придерживая за плечо, когда в кромешной темноте нога спотыкается о другую ногу, но ведь Кавех шел сюда еще и ради ощущения выбора! Он хотел почувствовать себя желанным и соблазнительным, а в итоге чувствовал жертвенным агнцем, которого повели на убой просто потому, что он раньше других встал во главе стада. Вряд ли тот, кто тянул его сейчас за собой, успел рассмотреть его пленительную красоту; скорее всего, он просто хотел трахнуться поскорее и уйти по своим делам. Если бы Кавех не влил в себя половину бутылки вермута, он бы, скорее всего, даже обиделся, но в его нынешнем состоянии ни сил, ни желания обижаться у него не было; было только глухое чувство одиночества, медленно тающее в сжимающих его горячих ладонях. — Эй, эй, погоди! — постарался он не слишком громко прикрикнуть на своего похитителя, чтобы Фарузан случайно не подумала, что он был слишком против этого похищения и не пришла отрывать несчастному мужчине яйца. — Ты чего? Ты меня даже не рассмотрел! — Я достаточно хорошо тебя рассмотрел, — мурлыкнул мужчина тихим глубоким голосом и, судя по тому, как резко вокруг стало тихо и удушливо, закрыл за собой дверь. — Заткнись. Этот голос, особенно на «заткнись», показался Кавеху смутно знакомым, но развить эту мысль и докопаться до источника своих обманчивых ассоциаций он не успел: толчком вдавленный поясницей в стену, он удивленно ахнул, распахнув рот задыхающейся рыбкой, и горячий влажный язык, любопытно скользнув по его губам внутрь открытого рта, вовлек его в глубокий тягучий поцелуй. Кавеха давно, слишком давно никто так не целовал: медленно, влажно, почти нежно — будто его хотели съесть заживо, но сделать это с такой любовью, какую не вкладывали даже в прикосновения к невестам и женам. Незнакомец игриво прикусил его за кончик языка, зализал место укуса, зубами оттянул его нижнюю губу и, отпустив, оставил по крошечному легкому поцелую в каждом из уголков его губ, словно продлевая линию глупой улыбки, застывшей на них, — и ноги у Кавеха задрожали. Он сдавленно всхлипнул, вдруг почувствовав себя невыносимо несчастным, и приник лицом к чужой груди, вслушиваясь в глубокий ровный стук сердца прямо под ухом. Мир постепенно переставал существовать, всецело растворяясь в бархатной тьме, обившей обратную сторону век. Ничего не говоря, мужчина отошел назад, и на дрожащих ногах Кавех сделал пару шагов вслед за ним, не выпуская из своих пальцев его запястья. В пространстве он уже не ориентировался: он понятия не имел, какого размера был зал и в какую сторону они идут, и от этой тревожной слепоты постепенно начинала кружиться голова. Несколько неуверенных шагов в пустоту ощущались как несколько десятков, но глубоко в животе трогательно сжималось приятное чувство ведомости: почему-то Кавех чувствовал себя в безопасности. Чувствовал, что, кем бы ни был человек рядом с ним, ему можно было хотя бы ненадолго довериться. — Встань на колени, — мягко скомандовал мужчина, и Кавех последовал приказу быстрее, чем успел обдумать сказанное, опустившись коленями в плотный ворс мягкого ковра; густой вкрадчивый голос, спокойный и ровный, в котором не было ни нажима, ни агрессии, ни страсти, рисовал перед ним образ холодного, отрешенного красавца, и перед Кавехом сам собой вставал вопрос о том, чем могла заинтересовать такого загадочного человека его простая дешевая красота. — Открой рот. Кавех с готовностью выполнил сказанное, высунув язык. Должно быть, в сумме с прерывистым дыханием и безоговорочным послушанием это делало его совсем похожим на щенка. — Молодец, — похвалил его мужчина, проталкивая в распахнутый рот холодное металлическое кольцо, неприятно ударившее по кромке зубов. — Шире. Похвала отрезонировала о стенки стремительно пустеющего черепа и впилась тоненькими иголочками в затылок, рассыпав вниз по позвоночнику электрические всполохи, словно зажигая огоньки на ветвистой гирлянде. Кавех заскулил. Все его тело онемело и ослабло, стоило только услышать одно доброе слово, и он изо всех сил постарался сильнее развести челюсти, только бы снова услышать похвалу в свой адрес. — Хороший мальчик, — погладил его жалобное желание незнакомец, длинными пальцами обводя алеющие вокруг кольца губы; Кавех бесконтрольно подался вперед, мучительно жаждущий ласки. — Стой так, как стоишь. Все еще ни агрессии, ни нежности в словах. Лишь сухая безапелляционная уверенность. Ровный, почти монотонный голос, не требующий возражений. Можно было по пальцам пересчитать людей, способных сохранять холодное самообладание наедине с собственными пороками, и все же Кавеха мучило чувство, будто он уже слышал этот голос раньше. Эта мысль, мельтешащая на подкорке, сводила с ума, но что он мог сделать? Изводить себя размышлениями, не имея возможности даже повязку с глаз снять, чтобы взглянуть на своего без пяти минут любовника, — дело, конечно, завидное, но не такое завидное, как просто расслабиться и получать удовольствие. Этого ему уже очень давно не хватало. Теплые шероховатые пальцы играючи скользнули в рот, погладили высунутый язык, словно что-то оценивая, и Кавех по наитию постарался подхватить правила игры: лизнул, обвел кончиком языка ноготь, попытался вовлечь пальцы глубже в рот, но, лишь перепачкав протянутую руку слюной, стыдливо отстранился, почувствовав, что никакой инициативы от него не ждут. Это было… Непривычно. Кавех слишком привык лезть из кожи вон — не только в отношениях и сексе, но и в быту. Безропотно стоять на коленях никогда не входило в его далекоидущие планы, но только сейчас он в полной мере осознавал, насколько спокойно и умиротворенно чувствовало себя его измотанное сердце, лишенное необходимости загонять себя до седьмого пота ради чьего-то удобства — даже своего собственного. Послышалось хорошо знакомое ворчание молнии чужих брюк, и Кавех рефлекторно попытался открыть рот еще шире, до ломоты в сочленении челюстей; на ковер упало несколько капель слюны, и юноша нервно попытался проглотить ее остатки, неторопливо ползущие вниз по языку. Глотка сократилась с гортанным кашлем, дыхание сбилось. Мужчина почти заботливо придержал его голову за подбородок и медленно провел головкой своего члена вверх от кончика языка до его основания, размазывая густую слюну по всей длине. Кавех поморщился и неловко поерзал на коленях, пытаясь перебороть странное волнение глубоким томным возбуждением, растекающимся по телу от чувства безграничной принадлежности. Он нередко становился вещью в руках своих любовников, когда те били и унижали его лишь потому, что он это позволял, но сейчас он не был вещью — он был собственностью. Чем-то большим, чем вещь. Чем-то меньшим, чем человек. Чем-то, чему не были нужны ни человеческие тревоги и переживания, ни тяжелые мысли о своей несущественности. — Вот так, Кавех, — прошептал на выдохе мужчина, медленно подаваясь бедрами навстречу раскрытому рту, погружаясь в расслабленную, мокрую глотку на половину длины и так же медленно, с липким чавканьем, отстраняясь; Кавех хотел бы подумать о том, что следовало откусить Зухре руки за разглашение его имени черт пойми кому, но в сложившейся ситуации его только больше распалял тот факт, что он ничего не знал о человеке, который, кажется, знал о нем достаточно. — Глубже. Кавех, безропотно подчинившись, попытался расслабить горло. Теплые широкие ладони погладили его по щекам, поиграли с волосами на висках и сошлись на затылке; пропустив светлые пряди сквозь пальцы, мужчина крепко прихватил Кавеха за волосы и, задержав его голову в одном положении, качнул бедрами. Кавех глубоко вдохнул, но выдохнуть уже не смог — с каждым новым толчком в свое горло он чувствовал, как воздух покидает его легкие и как глаза закатываются под веки от бесконечно приятного чувства асфиксии, мелкими иголочками парализующего нервные окончания. Густой мускусный привкус на языке, требовательные, грубые пальцы в волосах, тяжелое дыхание, едва уловимое чувствительным слухом в абсолютно пустой комнате — каждый рецептор, оголенный, вывернутый наизнанку, подавал так много приятных сигналов в мозг, что Кавех чувствовал, как мысли его растекаются, сплавляются в бесформенное нечто, после себя оставляя только невероятно сладкую пустоту. — Тебе нравится? — прерывисто спросил мужчина и, получив согласное мычание вибрирующим горлом, грубо толкнулся глубже, заполняя собой глотку Кавеха до дрожи в бедрах; он попытался отпрянуть, осесть, податься назад, но крепкие руки и цепкие пальцы держали его на месте, не позволяя пошевелиться. Что-то твердое и холодное коснулось его возбужденного члена, едва ощутимо прошлось вдоль ствола и наконец коснулось яичек, сжимая, вдавливая в мягкий ковер — это был ботинок. Кавех дернулся и заскулил, захлебываясь слюной, но с каждой секундой принятой боли все больше становилась волна горячего наслаждения, поднимающаяся от промежности к животу, словно ничего, кроме боли, не могло уталить жажду, которую он испытывал все это время, мучаясь от одиночества, от чувства ничтожности, бесталанности, посредственности. Боль ослабла, носок ботинка пополз выше, размазал ребристой подошвой смазку по ноющей от возбуждения головки, и, если бы Кавех не был обездвижен, у него бы откинулась голова. Он захныкал, закашлялся, задрожал в конвульсии, задыхаясь, и мужчина оттянул его от себя, еще несколько секунду, кажется, просто глядя на то, как слюна стекает из раскрытого рта и горячее розовое горло сокращается кашлем. — Проглоти, — тяжело рыкнул мужчина, расстегнув ремешок на затылке Кавеха, чтобы тот смог наконец закрыть рот; послушно подавшись вперед, он обвел языком головку и обхватил ее распухшими губами, посасывая, облизывая, пока наконец горячая липкая сперма не стекла вниз по его языку в горло. Кавех послушно все проглотил, чувствуя, как рефлекторно дрожат его бедра, подаваясь навстречу грубо ласкающей его ноге. Мужчина прижал его тяжелую, липкую от пота голову к своему животу, и Кавех несколько раз коротко вскрикнул, кончая на чужие ботинки. Их хозяин погладил его по плечу и, наклонившись, коротко шепнул: — Слизывай. И Кавех вновь подчинился. Лег плечами в ковер, вскинув бедра так высоко, как только позволяли ему его мышцы, потерся щекой о мягкую кожу чужой обуви и мокро вылизал ее поверхность, постанывая так, будто каждое движение языка по коже доставляло ему удовольствие. Боги, какой же шлюхой он себя чувствовал. Но, что самое важное, он чувствовал себя абсолютно живым и невероятно счастливым. — Прости, на большее у меня нет времени, — мужчина похлопал Кавеха по пояснице и, щелкнув ремешком повязки, наконец освободил его глаза от наскучившей темноты; Кавех увидел перед собой плотный красный ковер и крепкие ноги в высоких черных ботинках, которые он только что вылизывал. — Еще свидимся. Кавех, едва справившись с приступом светобоязни и головокружения, кое-как принял сидячее положение и, тряхнув головой, всмотрелся в затылок уходящего в сторону двери мужчины. Тот повернулся чуть боком, и в горле у Кавеха замер немой вопль. Нет. Это не мог быть он. Это ведь был не он, правда? — Аль-Хайтам?.. — сипло спросил он, едва не закашлявшись. — Аль-Хайтам, это ты?.. Мужчина обернулся через плечо и, сощурившись, коротко кивнул. На его лице не было ни самонадеянной улыбки, ни тени презрения, ни жалости к человеку, которого, очевидно, так обидела судьба, что он все еще помнил свою первую любовь — оно как всегда было непроницаемым и глухим, как кирпичная стена. Кавех почти расплакался, в который раз не увидев во взгляде Хайтама ничего, кроме холодного расчета. Как сильно было чувство абсолютного счастья, так же сильна была и ненависть, и, не будь у него руки связаны за спиной, он бы с большим удовольствием выбил этому ублюдку пару зубов. Дверь закрылась. Кавех остался наедине с самым мучительным осознанием в своей жизни: как бы далеко он ни бежал, что бы он ни делал, судьба всегда сводила его с этим человеком. С человеком, который не умел любить и не хотел учиться. С человеком, который даже на ненависти ответить должным образом не мог. Дома Кавех сломал несколько кистей и порвал три холста. На утро в углу у выхода на балкон влажной масляной краской блестел портрет человека, которого он мечтал стереть из своей памяти, как самый худший сон.