Не любовь

      Небо над Сумеру горело и плавилось всеми оттенками алого, облака разливались жидким золотом на горизонте, обнимая закатное солнце. Кавех затянулся; легкие его наполнились едким дымом — он не впервые курил чужие сигареты, но каждый раз чувство было такое, словно еще один вдох и он задохнется.       Наедине с этим человеком Кавех всегда чувствовал себя так, словно вот-вот задохнется. Само его присутствие выбивало воздух из его груди и почву из-под ног, но, как и всякий наркотик, оно вызывало мучительное привыкание, переступить через которое значило переступить через себя. И Кавех, маленький наивный мальчик, чья воля была настолько мягкой, что из нее можно было сложить бумажный самолетик, всякий раз пытаясь это сделать, спотыкался и падал — и падал непременно в кровать к аль-Хайтаму.       — Не испачкай кровать пеплом, — шикнул через плотно сжатые зубы аль-Хайтам, не повернув головы; он задумчиво рассматривал закатное небо за окном, опершись локтями на подоконник, и в уютном обволакивающем полумраке каждая мышца на его теле бугрилась, словно выточенная из мрамора. Кавех демонстративно стряхнул пепел на простыню, прекрасно зная, что парень следит за ним в отражении окна.       Аль-Хайтам не пошевелился. Он бы не был собой, если бы отвлекся на такую жалкую провокацию.       У них всегда были натянутые отношения, если их вообще можно было так назвать. С первого дня в Академии аль-Хайтам, как казалось Кавеху до сих пор, его возненавидел: никого он не избегал так отчаянно и остервенело, как Кавеха, и ни с кем не пытался держать такую внушительную дистанцию. Это отношение не то чтобы обижало, но точно задевало: неужели Кавех, открытый, искренний, добрый Кавех, который с каждым встречным общался как с давним другом, который открывался каждому встречному, даже последнего придурка впуская в свою жизнь с фанфарами, заслуживал такого отношения? Даже когда они трахались, аль-Хайтам не смотрел ему в глаза. Он дергался от и отстранялся от прикосновений, будто всякий раз, стоило Кавеху взять его за руку или провести ладонью по щеке, того пронзали сотни раскаленных игл или било током. Он нарушал обещания, срывал планы, забывал про назначенные встречи, игнорировал просьбы и был отвратительно холоден к его чувствам — внутри у него ничего не екало, даже когда Кавех заливался слезами в очередном приступе отчаяния, стоя на коленях перед его кроватью.       Он ничего не чувствовал. Иногда Кавех хотел на его глазах приставить нож к своему горлу, чтобы в очередной раз в этом убедиться, но страх умереть был сильнее желания вывести на эмоции. Зная себя и свою неудачливость, он бы наверняка «случайно» проткнул себе сонную артерию или еще что-нибудь важное.       — Я завтра поздно приду, — Кавех снова затянулся. — У меня предпросмотр. Старый хрыч решил, что, раз я быстрее всех сдал теорию, значит, и практику должен сдавать первым. Вот же делать ему нечего, сидел бы дома…       — Можешь не приходить, — абсолютно праздным тоном бросил аль-Хайтам; небо по ту сторону стекла стремительно чернело, тьма проглатывала солнце, не оставляя от него ни луча. — В целом, можешь больше не приходить.       Кавех замялся. Пальцы его больно укусила тлеющая сигарета и, шикнув, он затушил окурок о стоящую на прикроватном столике пепельницу.       — Смешная шутка, но больше так не делай, — обиженно бросил он аль-Хайтаму и сунул в рот обожженный палец. — Пугаешь.       Аль-Хайтам, кажется, улыбнулся — в отражении окна уголки его губ немного приподнялись. Развернувшись лицом к Кавеху, он сложил руки на груди и насмешливо склонил голову к плечу.       — Я не шучу, — голос его звучал инородно, непривычно живо. — Можешь не приходить, Кавех. Я устал.       За окном совсем стемнело.       — …ты это из-за пепла на кровати разводишь, что ли? — Кавех нервно хихикнул и вздернул бровь. — Да брось ты. Знаешь же, что я потом сам все перестираю. Завелся из-за ерунды…       — Кавех.       Парень вздрогнул. По спине у него пробежал непривычный холодок, и чувство липкого панического страха залило внутренности, стискивая их в плотный ком, словно он только что заглянул в лицо мертвецу.       — Я не люблю тебя, Кавех, — абсолютно холодно сказал аль-Хайтам, все так же насмешливо улыбаясь. — Никогда не любил и никогда не буду.       Кавеху почему-то стало ужасно стыдно. Он вцепился пальцами в пододеяльник и, скомкав ткань в кулаках, потупил взгляд.       — Это тут при чем? — тихо спросил он, надув губы. — Ну… Не любишь и не любишь. Я любви от тебя… Не просил. Мы же вроде… Друзья?       Аль-Хайтам рассмеялся.       Он никогда не смеялся раньше.       — Ты мне отвратителен, — сказал он самым счастливым голосом, как ребенок, благодарящий за новую игрушку. — Меня тошнит от тебя. От твоей внешности, от твоего характера, от твоих поступков, от твоего мнения. Из тебя выходит хорошая собачонка, но не больше. Правда думаешь, что я считаю тебя своим другом?       На это Кавех уже ничего не смог ответить. Ком в горле не дал.       — Я позволял тебе жить здесь только ради секса, но ты и в нем мне надоел, — аль-Хайтам развел руками. — Поэтому, конечно, иди на предпросмотр. А куда ты после него вернешься — уже исключительно твое дело.       Он медленно подошел к кровати и, встав на нее коленом, взял в руки лицо Кавеха. Тот попытался поднять на него взгляд, но вместо лица аль-Хайтама увидел черное шумящее месиво, лишь отдаленно напоминающее человеческую голову. Он моргнул, моргнул снова, сбросил слезы с ресниц, и тьма, расступившись, открыла ему лицо человека напротив, но вместо аль-Хайтама на него с блаженной улыбкой и яростным отвращением во взгляде смотрел он сам.       — Уходи, Кавех, — шепнул он самому себе и поцеловал себя в лоб. — Уходи и не возвращайся.       Сердце пропустило удар и Кавех с мучительным стоном упал с кровати. Он долго еще лежал на полу, кутаясь в плед, внимательно прислушиваясь к своему пульсу, готовый в любую секунду умереть от сердечного приступа. Но сердце качало кровь, пульс мерно гудел в висках, этажом ниже шумели дети, за окном щебетали птицы.       Это был просто сон. Один из множества снов, которые пытали Кавеха всю его жизнь.       Конечно, у появления этого сна была причина. У всего была причина — от движения космических тел до бульканья пузырьков газа в содовой. Хотелось бы сказать, что причиной всему было абсолютно ужасное, нечеловеческое отношение аль-Хайтама к нему, но, как бы сильно ни был обижен на него Кавех, он все еще не мог его винить в том, в чем он на самом деле не был виноват. Вел ли себя аль-Хайтам отвратительно время от времени, особенно в моменты, когда они пытались жить вместе? Да. Был ли он виноват в том, что именно думал о себе Кавех? Возможно, но уж точно не полностью. Как бы ни хотелось обвинить его во всех грехах, разъехались они не из-за аль-Хайтама, и сейчас, лежа на полу, Кавех ненавидел себя не из-за него. Но насколько проще и приятнее было обвинить кого-то в своих проблемах, насколько проще становилась жизнь!       Нужно было выбираться из ненависти к самому себе. Нужно было жить дальше. «Ну же, Кавех, — думал он, пытаясь смыть с лица отвращение к своей жизни, но едва ли справляясь даже с синяками под глазами, — ты не такой уж и плохой человек. Все будет хорошо».       И едва ли он верил в то, в чем пытался себя убедить.       В кофейне на первом этаже во всю бурлила жизнь. Ламбад, заприметив в дверях растрепанного Кавеха, похлопал по столу, приглашая того сесть, и тотчас налил ему большую чашку ароматного кофе.       — Булочку? — заботливо поинтересовался мужчина; Кавех бездумно кивнул.       — Что-нибудь сладкое, чтобы аж зубы свело, — ответил Кавех, нырнув носом в чашку. Один только аромат свежего кофе бодрил. Многие врачи в его жизни говорили, что от избытка кофеина снятся кошмары, но Кавех предпочитал их игнорировать. Если бы в его жизни не было кофеина, то кошмаров, возможно, тоже не было бы — но только потому, что он был бы мертв.       С другой стороны, нет человека — нет проблемы…       — Басбуса? Пахлава? — Ламбад горделиво указал на прилавок со свежими десертами. — Есть европейские… Круассаны!       — Пахлаву хочу, — парень выудил из кармана несколько монет и положил на стол, но Ламбад, взяв деньги, вложил их обратно в руку Кавеха и плотно сжал его ладонь в кулак. Рядом с кофе опустилась тарелка с большим ромбиком пахлавы.       — Оставь себе, сынок, — Ламбад широко улыбнулся, — нечего тратиться. Я же говорил, ты можешь есть тут бесплатно!       Он это, конечно, говорил, но Кавех никогда не оставлял попыток навязать мужчине лишних денег. Конечно, Ламбад был благодарен ему за дизайн кофейни и расписанные стены, но Кавех не считал, что должен был пользоваться добротой человека, который ему за его работу еще и честно заплатил. Ламбад был слишком добрым для бизнесмена — возможно, поэтому он себя так никогда и не называл.       — Что-то на тебе совсем лица нет, — сказал он с искренней тоской в голосе. — Случилось чего?       Кавех покачал головой, запихивая в себя несоразмерный с широтой рта кусок пахлавы. Щеки немного болели. О, он прекрасно знал, почему, и чувствовал себя почти богохульником, позволяя чудесной пахлаве Ламбада занимать место в своем грязном рту. Нужно было как можно скорее что-то с этим сделать, и Кавех сделал, крайне ревностно пытаясь проглотить весь кусок за раз. Как итог, Ламбаду пришлось похлопать его по спине, чтобы любезный посетитель случайно не умер, подавившись десертом.       — Голодный совсем, что ли? — мужчина отрезал Кавеху еще один кусочек пахлавы; его душевным мукам не суждено было уняться! — Госпожа домоправительница тебя, видно, совсем затоптала? Дома есть чем перебиться?       Госпожа домоправительница… Кавех предпочел бы не вспоминать о ее существовании. Он не платил за квартиру уже четыре месяца. Если бы он знал, что его накроет творческим кризисом, он бы ни за что не решился сорить деньгами так, как делал это всего пару месяцев назад — тогда он был искренне уверен в том, что обязательно расплатится с долгами. Теперь же ему оставалось надеяться на то, что хозяйка квартиры окончательно застрянет в своем затянувшемся круизном путешествии и никогда не догадается напомнить квартиранту о долгах.       — Да есть… По мелочи, — Кавех нервно хихикнул, допивая кофе; Ламбад радушно подлил еще. — Хлопья там всякие… Сахар… Уксус, кажется, был…       — Хороший набор для гарантированной дырки в желудке! — заключил Ламбад. — Дать тебе, может, перекусить чего?       Кавех воровато осмотрелся. К счастью, в кафе не было никого, кроме девушки, сидящей с ноутбуком в самом углу. Она, кажется, работала. Из ее наушников громко играл K-pop.       — Если есть какие овощи, ну… — парень взволнованно обвел кончиком указательного пальца кромку чашки. — Порченные там. Партия если заплесневела… Или хлеб вчерашний…       Как низко он пал! Вспоминая события вчерашнего вечера, стоило закупиться на сэкономленные на подписках деньги продуктами, а не лезть в бутылку и подставляться под мужиков. Еще и каких! Господи, будь это хотя бы не аль-Хайтам, Кавех хотя бы не чувствовал бы себя так отвратительно.       — Сынок, ну чего ты? — о нет, Ламбад перешел на «сынок», а это был отвратительный признак чрезмерной заботы, получив которую, Кавех рисковал расплыться в жижу и расплакаться от тоски по родному отцу. — Конечно, от нас не убудет. Ты не волнуйся! Хорошо, что попросил, а то вы, молодежь, скромные такие, от помощи отмахиваетесь…       В общем, из кафе Ламбада Кавех вышел с двумя пакетами продуктов. Стыдно ли ему было? Безумно. Хотел ли он провалиться под землю? Невероятно. Был ли он готов отказаться от бесплатной еды, учитывая, что в его холодильнике находилась уже целая батарея повесившихся мышей?       Ни за что.       Вернувшись домой, Кавех с тяжелой горечью осмотрел портрет у балконной двери.       — Тц, вот ведь дурак, — ругнулся на себя Кавех и, присев на корточки, внимательно всмотрелся в картину. — У него же на левом плече родинка, а не на правом…       Кавех было потянулся к полотну, чтобы смазать еще не до конца подсохшее масло, но осекся. Зачем? Для кого ему было исправлять этот портрет?       — Ну и что мне с тобой делать? — тяжело вздохнул парень и сел на пол перед картиной. — Я же тебя даже продать не смогу, ты же не последний человек в городе наверняка. И выбросить жалко… Да и переписать не смогу, вот же гадство.       Он легонько пихнул ногой край холста и, закинув стопу на колено, размазал масло по пальцу. Странно было видеть аль-Хайтама в своем доме… Снова. Даже такого. Нарисованного. Неживого. Если настоящего аль-Хайтама вообще можно было назвать живым, учитывая, как мало для него значили человеческие чувства.       Кавех невольно всхлипнул. Как бы он ни пытался убежать от этого мерзкого осознания, он все еще любил аль-Хайтама. Возможно, любил гораздо больше, чем этот человек того заслуживал… И уж точно больше, чем умел любить аль-Хайтам. Не будь у Кавеха остатков гордости, он бы непременно разрыдался прямо тут, сидя перед непроницаемым лицом аль-Хайтама, холодно смотрящим на него из-под полуопущенных век, но чувствовать себя настолько жалким он был не готов. Нужно было брать себя в руки. Что бы ни произошло прошлым вечером, это было лишь глупое стечение обстоятельств.       Утерев глаза тыльной стороной ладони, он взял в руки телефон и, ненадолго задумавшись, пролистал приложения. Ему нужно было отвлечься. И как бы ни хотелось отвлечься на трехчасовую партию в «Три в ряд» или поиграть с кем-нибудь в Крокодила, нужно было найти что-то, что было способно отвлечь его от страданий по бывшему.       Значит, нужно было найти настоящего. Не обязательно парня, можно было обойтись любовником. Можно было даже обойтись страшненьким ухажером, чтобы почувствовать себя хотя бы немного значимым, но это не вписывалось в картину мира Кавеха. Во-первых, потому, что красота была субъективна. Во-вторых, потому, что он не умел отказывать. Однажды он полтора года встречался с мальчиком, который ему, если уж совсем честно, даже не нравился. Неказистый такой был, пухленький, в очках с толстыми линзами. Но он был милым и вел себя очень уважительно, много интересного рассказывал и по утрам приносил сладости в кровать. Они расстались друзьями, и Кавех до сих пор поздравлял его с днем рождения и новым годом. Может, не стоило зацикливаться на вопросах вкуса? В конце концов, вкус Кавеха был достаточно отвратительным, чтобы ему до сих пор нравился аль-Хайтам, отношения с которым были больше похожи на страшный сон, чем на пудрено-розовую сказку с цветами, конфетами и прочими радостями.       Нет, все было не так плохо. Но если бы было хорошо, они бы не расстались. Верно?       Жадно запихнув выделенный Ламбадом кусочек баранины в морозильную камеру, чтобы оставить «на черный день», Кавех быстро соорудил что-то отдаленно похожее на овощное рагу и, отправив блюдо в духовку, повалился на диван с четким намерением напомнить себе, каких ребят он смахивал вправо пару лет назад. Напоминание ему не понравилось: подавляющее их большинство было бледными русыми зеленоглазыми красавчиками с точеным рельефом мышц и непроницаемым взглядом — а именно таких парней он бы предпочел сейчас избегать. Слишком сложно было понять, где заканчивались предпочтения и начинались фанатичные бездумные попытки найти второго аль-Хайтама, чтобы выглядел так же, а вел себя — по-другому. Так поступать было жестоко и несправедливо по отношению к этим мальчикам.       Возможно, отношения с Кавехом в целом были не лучшей идеей для людей, которые не заслуживали ничего плохого. Мотнув головой, Кавех сжал челюсти и агрессивно хлопнул кулаком по дивану: нет, нужно было завязывать с самобичеванием. Как бы ему ни хотелось продолжить наматывать на кулак сопли, сегодняшний ночной кошмар в который раз доказывал, что все его проблемы были связаны не с аль-Хайтамом, не с несправедливостью жизни, не с отношением окружающих к нему, а с его собственной самооценкой. Нужно было научиться шагать себе навстречу, а не бежать от собственной тени при любом удобном случае.       За то время, что Кавех отдыхал от приложений для гей-знакомств, спектр контингента заметно расширился. Теперь выбор не стоял между сладкими, нежными мальчиками, убегающими в первые попавшиеся отношения от проблем с родителями (преимущественно с отцами), и мощными волосатыми мужиками под сорок, убегающими уже от неудачного брака и троих детей. Интересные парни нестандартной внешности с забавными анкетами перестали выглядеть шутниками, которым было нечем заняться, и это определенно радовало.       Оставалось только научиться выбирать.       — Блондинчик? — Кавех надул губы, внимательно рассматривая фотографию парня. — Милый, глаза такие большие… Надеюсь, не пассив. Пусть будет.       Интересно, этот придурок аль-Хайтам вообще собирался ему писать или звонить? В конце концов, он знал, что у Кавеха есть инстаграм. Мог бы и потрудиться, написать пару слов, например, «привет, как дела?» или «надеюсь, ты не злишься на меня за то, что я выгнал тебя из своего дома, а потом всплыл в твоей жизни, как определенная коричневая субстанция в проруби». Так, нет, хватит об аль-Хайтаме! Кавех искал нового парня!       — Какой смешной рыжий дурачок! — хихикнул Кавех на очередного претендента; свайпать вправо этого мальчика он не собирался, но оставить комментарий к абсолютно дурацкой фотографии с пачкой купюр перед лицом он был просто обязан. — Определенно знает, чем покупать… Жаль, что не мой типаж, мне бы лишние деньги сейчас не помешали.       Когда он жил с аль-Хайтамом, многие одногруппники называли его содержанкой, и это было оскорбительно по многим пунктам. Во-первых, никто его не содержал! Он справедливо платил за съем жилья, за электроэнергию и воду, покупал продукты и бытовую химию, и вообще держал дом в чистоте и порядке, что уже делало из него крайне полезного сожителя! Во-вторых, что за уничижительный термин, еще и применимый к женщинам? Женщин оскорблять было неправильно. Мужчин, приклеивая на них ярлык, заведомо ассоциирующийся с женщинами, тем более! И вообще, то, что у него были финансовые трудности, а аль-Хайтам ими нагло пользовался, полностью лишая Кавеха материальной независимости, должно было плохо говорить о нем, а не о Кавехе!       «Твою мать, — чертыхнулся про себя парень, — я снова думаю про аль-Хайтама».       — …профессор Али? — Кавех испытал примерно то же смущение, что он испытывал, когда этот самый человек отчитывал его за грязь в чертежах и подписи не по госту, и сердце его упало. — Нет, нет, так, стоп, забыть, вычеркнуть из памяти!       Он на всякий случай заблокировал профессора Али. От греха подальше. Он был весьма привлекательным мужчиной, но Кавех предпочел бы держаться подальше от всех, кто когда-либо фигурировал в его жизни.       Овощи в духовке мерно покрывались аппетитной корочкой. Парень за парнем отправлялся «влево», и вовсе не потому, что они не нравились Кавеху. Они ему нравились. И это было проблемой, потому что ему слишком часто нравились люди, внешне похожие на аль-Хайтама. А думать об аль-Хайтаме было слишком тяжело.       — Ну, теперь я выгляжу привередливым! — хлопнул себя по коленям Кавех, резко осознав, что за все это время список потенциальных партнеров почти не пополнился. — Так, надо выйти из зоны комфорта! Кого я не выбираю? Нужен какой-нибудь темненький изящный парнишка…       Духовка торжественно сообщила задорным звоном о том, что время готовки закончилось, а Кавех не менее торжественно смахнул вправо лукавого смуглого голубоглазого юношу. Что-то зацепило его во взгляде этих раскосых кошачьих глаз. Кто знает, может, это был его билетик в жизнь, свободную от аль-Хайтама?       Освободиться до конца он, впрочем, не мог. Принимаясь заталкивать в себя овощное рагу прямо из стеклянной формы, Кавех вдруг вспомнил, почему аль-Хайтам не может ему написать: он его заблокировал. А еще на всякий случай добавил в черный список его номер — он знал аль-Хайтама достаточно хорошо, чтобы догадаться, что этот человек вряд ли поменял симкарту за эти годы. Все это время он мог взять телефон, по памяти набрать знакомый номер и с придыханием вывалить в трубку все свои претензии, щедро смазав их накопившимися за годы синонимами к слову «мудак», но вместо этого предпочел терпеливо ждать, пока чувства сойдут на нет, обида перерастет во что-то нейтральное, а любовь, некогда вдохновлявшая, растворится сама собой.       Ему определенно нужен был психотерапевт, но признать собственную слабость значило проиграть. Конечно, Кавех был одинок в своей игре: все соседние мальчишки разбежались по домам, а главный злодей в лице аль-Хайтама вообще в его играх никак не участвовал, но признать поражение для Кавеха значило признать свою собственную несостоятельность в жизни. Он мог справиться сам. И чтобы это доказать самому провидению, он взял телефон, разблокировал номер аль-Хайтама, вытащил его из бан-листов во всех соцсетях, о существовании которых сам аль-Хайтам, вероятно, уже давно забыл, и с чувством выполненного долга продолжил есть свои овощи. Они оказались даже более вкусными, чем он ожидал. Возможно, потому, что Ламбад вложил в них свою искреннюю отеческую любовь.       «Привет, красавчик», — высветилось на экране телефона, и Кавех, застыв с кусочком цукини в зубах, радостно хлопнул себя по колену несколько раз, будто сам себе пытался что-то доказать.       Взяв телефон, Кавех радостно заключил, что написал ему последний из парней, которые ему вообще приглянулись. Он решил не отвечать ему сразу: пусть думает, что Кавех был недотрогой.       Хоть он ей и не был.       Вообще не был.       Серьезно, Кавеха было достаточно взять за руку и сказать, что у него красивые глаза, чтобы у него задрожали колени, подкосились ноги, и он жалобно повалился в объятья прекрасного принца. У него была настолько низкая самооценка, чтобы режим безмозглости активировался при первом же приятном слове. Но едва ли эта безмозглая, отвратительно уязвимая его половина была тем самым существом, что он хотел в первую очередь показать симпатичному парню, который, возможно, претендовал на роль «того самого», кому было суждено вытащить его из болезненной влюбленности в человека прямиком из его прошлого! В конце концов, сколько в мире было тех, кто искренне верил в тезис «если ты не можешь полюбить себя, то как ты можешь любить других»?       Кавех вполне спокойно пообедал и, переполненный чувством благодарности к Ламбаду, даже скинул ему немножко денег на карту. Конечно, это могло иметь последствия, учитывая, в каком бедственном финансовом положении находился Кавех, но у него сердце всегда шло вперед мозга.       После обеда он решил потратить немного времени на то, чтобы набросить пару идей на будущие работы. Процесс был бы, конечно, многим приятнее, если бы его идеи не состояли из «убить себя» и «нарисовать, как я убиваю себя», но повлиять на свое восприятие реальности в моменте Кавех никак не мог. Между попытками выжать из себя хотя бы что-то удобоваримое и зарисовкой скетчей, в которых хотя бы не фигурировал аль-Хайтам (скетчи, не удовлетворяющие данному пункту, сразу же вырывались из альбома и отправлялись в мусорную корзину — и каким бы болезненным ни был этот процесс, не Кавех придумывал правила, а его несчастное разбитое сердце) он даже написал пару сообщений своему потенциальному новому парню, — ну, или временной замене парня, — и договорился с ним о встрече в будущий вторник. Этот парнишка и впрямь был очень милым. Кажется, он тоже пытался отвлечься от несостоявшихся отношений.       Когда Кавех уже думал отложить телефон и заняться чем-то полезным (например, помыть окна — голуби в последние несколько недель решили бомбардировать его квартиру пометом), раздался звонок. С уже хорошо подзабытым чувством тяжелой тоски он поднял трубку. Звонила мама.       — Да? — ответил он, закусив карандаш; что-то ему подсказывало, что разговор отнюдь простым не будет — Фаранак никогда не звонила просто так, чтобы поделиться какими-нибудь милым женскими глупостями. Даже на праздники она умудрялась завернуть в яркую глянцевую обертку поздравления что-то гнилое и страшное. Такова была матушка Кавеха. Единственная женщина в его жизни.       — Привет, одуванчик, — ласково скрипнула севшим от курения голосом женщина и тяжело вздохнула. — Давно мы не разговаривали, а? Совсем не звонишь старушке. «Ну, во-первых, ты не старушка, — хотел ответить Кавех, но вовремя прикусил кончик языка. — А во-вторых, ты сама сказала тебе не звонить».       Вместо того, чтобы вывалить то, о чем он подумал, Кавех крепко зажмурился, выдохнул, собрался с силами и попытался растянуть губы в улыбке. Он знал, как легко было его матери услышать тоску в его голосе.       — Да уж, и впрямь давно, — ответил он. — Как поживаешь?       Это, конечно, был не лучший вопрос, но это был единственный шанс спросить, что случилось, не спрашивая, что случилось.       Фаранак тяжело вздохнула. Возможно, даже слишком тяжело. Кавех не был уверен в том, что слышал раньше, чтобы она так тяжело вздыхала.       — Да так, потихоньку, — она вдруг поникла. — Приболела немного.       Не то чтобы Кавех хотел ей сожалеть — слишком много слез он выплакал из-за своей матери, — но любящее сыновье сердце было слишком тяжело переспорить.       — Простудилась? — с легкой улыбкой спросил он, бездумно зарисовывая профиль своей матери в альбоме. — У вас там сыро в последнее время, если верить интернету. Будь осторожна. Больше пей и держи ноги в тепле.       Фаранак промолчала. Затем она снова вздохнула.       — Нет, Кави, не простудилась, — ответила она немного дрожащим голосом. — Так уж вышло… Что у меня рак.       Кавеху потребовалось несколько секунд, чтобы полностью осознать услышанное. Мыслей в его голове не было. Была только глухая болезненная пустота.       — Мам, мне приехать? — задал он вопрос прежде, чем слезы подступили к горлу. Фаранак, кажется, вздохнула с облегчением.       — Я была бы рада, Кави, — сказанала она и тихонько рассмеялась. — Ты не торопись только. Времени у нас много. Просто… Столько всего рассказать хочется, а по телефону как-то не так. Давно не виделись. Я тебе пришлю адрес, Микеле встретит тебя в аэропорту. Ты только не забудь, хорошо? Люблю тебя, сынок.       И бросила трубку. Фаранак всегда этим отличалась — заканчивала разговор тогда, когда сама считала нужным.       Кавех долго смотрел в одну точку, пытаясь нашарить в своей душе что-то кроме тишины и отчаяния. Кажется, в тот самый момент, когда матушка озвучила диагноз, он ее и похороноил, но ведь нельзя было строить жертву из себя всю свою жизнь! Нужно было бороться.       Нужно было справляться.       Нужно было взять у кого-нибудь в долг, чтобы отправиться в Фонтейн. Это, впрочем, было не так уж и сложно. В конце концов, он половину своей жизни учился брать в долг.